Школьные приключения Юры Кейкаин

Поезд, мчавшийся от порядка Киото к хаосу Укиё, стал для Юры первым испытанием на пути к её новой жизни. Это был не тихий синкансэн, а местный, медлительный состав, грохочущий на стыках рельсов и наполненный шумом, казавшимся ей откровенно вульгарным. Громкие разговоры по телефону, шипение открывающихся банок с кофе, навязчивый запах жареной курицы из кондитерского ларька — всё это обрушилось на её обострённые чувства, привыкшие к церемонной тишине поместья. Она сидела у окна, сжимая в руках не магический свиток, а ту самую синюю папку, и чувствовала себя не наследницей, а перебежчиком, чья форма слишком тесна и слишком ярка. Когда поезд начал замедлять ход, в окне поплыли пейзажи, радикально отличающиеся от строгих садов и черепичных крыш Киото. Укиё встретил её не городской суетой, а унылой, промозглой обыденностью. Серые панельные многоэтажки, похожие на гигантские скворечники, бесконечные провода, опутавшие небо как паутина, рекламные вывески с кричащими, нелепыми слоганами. Воздух на перроне был тяжёлым и влажным, пропитанным запахом дизельного топлива, влажного асфальта и чего-то сладковато-гнилого — возможно, от ближайшей реки или переполненных мусорных баков. Оперативная квартира, которую снял для неё клан, находилась в одной из этих серых коробок. Подъезд пахл старостью, дешёвым освежителем и табачным дымом. Маленький лифт скрипел и стонал, поднимая её на седьмой этаж. Ключ щёлкнул в замке с сухим, непрочным звуком. Квартира оказалась студией. Одна комната, служившая одновременно прихожей, гостиной и спальней, крохотная встроенная кухня и кабинка душа. Всё было чистым, безликим и абсолютно пустым. Мебельный минимум: скрипучая кровать, письменный стол, пластиковый стул, пустой шкаф. Ни ковров, ни картин, ни следов чьей-либо жизни. Это была не жилплощадь, а наблюдательный пункт, клетка для агента. Единственным окном был узкий балкон с видом на такой же унылый двор-колодец и лениво ползущую между домами речушку. Юра поставила свой скромный чемодан (в нём, под сложенным школьным униформом, лежали ритуальные принадлежности) и замерла посреди комнаты. Тишина здесь была иной — не благородной тишиной библиотеки, а гнетущей тишиной одиночества и временности. Она была здесь чужим телом в чужом органе города. Но долг превыше комфорта. С привычной, автоматической точностью она принялась за работу. Достала из чемодана небольшую коробку с сандаловым деревом. Внутри лежали не одежда, а инструменты её истинной профессии: кисточки, тушь, стопка заготовок для офуд, несколько священных колокольчиков и маленькое, зеркальное саисю — ритуальный нож для направления энергии. Она начала с очищения. Негромко пропевая древние слова заклинания, прошла по периметру комнаты, оставляя по углам крошечные щепотки соли и толчёного риса. Затем, сосредоточившись, приступила к начертанию защитных печатей. Её рука двигалась быстро и уверенно, выводя сложные иероглифы на тонкой бумаге. Эти офуды она прикрепила на стены, окно и дверь — невидимый частокол, отсекающий враждебные взгляды и низшие формы духов. Затем она выпустила своих сикигами. Не для призыва в полную силу, а как разведчиков. Из свитка выплыл полупрозрачный карп Рэнтэй, сверкнув в воздухе чешуёй, словно отражённым светом, и нырнул в сливное отверстие в раковине — его путь лежал в канализацию, идеальную среду для сбора городских слухов и низменной энергии. Следом материализовался маленький белый волк Танро, размером с кошку. Он, фыркнув, обнюхал порог и растворился в тени под кроватью, становясь живой сигнализацией. И только теперь, создав свою миниатюрную крепость, Юра подошла к окну. Она закрыла глаза, отбросив визуальный шум города, и позволила своему духовному зрению — тому дару, что делал её Кэйкайн, — раскрыться полностью. И мир взорвался. Если Киото в её восприятии было стройной симфонией, где каждая нота-дух знала своё место, то Укиё предстал какофонией джазового джама, где каждый играл что-то своё, громко и без согласования. Она почувствовала мириады сигналов: слабых, приглушённых, запутанных. Там, на перекрёстке, пульсировала старая, древесная печаль — вероятно, дух срубленной ивы. В стене соседнего дома застряло холодное пятно детского страха, похожее на пятно ржавчины. Из реки поднималось что-то скользкое и безликое, как тина — вероятно, скопление негативных эмоций, ещё не оформившееся в конкретного юрэй. Всё это было фоном, духовным шумом, который создаёт любое скопление людей и истории. Но сквозь этот шум, как сквозь статику повреждённой радиоволны, пробивалось нечто иное. Не локализованная угроза, а искажение самого поля. Это было похоже на дрожь в воздухе перед грозой, которую чувствуешь кожей, а не ушами. Тот самый «смазанный» эффект с карты Хидэмото. Где-то в этом городе что-то стирало чёткие очертания духовных событий, создавая зону неопределённости. Она не могла pinpoint его источник — он был повсюду и нигде, как запах, разносимый ветром. Открыв глаза, Юра вздрогнула. Город за окном не изменился. Горели такие же унылые окна, ехали такие же жёлтые такси. Никто из этих людей, спешащих по своим делам, не подозревал, что живёт поверх тонкого, трещащего по швам льда, под которым шевелится не тьма, а нечто более странное — забвение. Она отступила от окна. Первая часть задания была выполнена: база создана, первые данные получены. Город Укиё был болен не явной лихорадкой зла, а скрытой, изнурительной болезнью памяти. А завтра её ждала самая сложная часть прикрытия — первое утро в роли обычной школьницы. Она лёгла на жёсткий матрас, глядя в пустой потолок, и впервые за долгое время ощутила не волнение перед битвой, а тихую, гложущую тоску по строгому, но понятному миру тренировочной площадки в Киото. Здесь, в Укиё, врагом была не только неизвестная аномалия, но и необходимость каждое утро надевать маску, которая с каждым часом могла прирасти к лицу.