White

Махиру угасла, как свеча, и таяла она так же быстро. Юно сидела с ней до последнего и планировала вместе с ней выйти из тюрьмы, чтобы начать новую жизнь — жизнь с Махиру, но жизнь не началась. Ещё до смерти Шидо Махиру стали кормить только через капельницы, но ей уже ничего не помогало. Её бледные руки еле-еле сжимались на простыне, а потом и это пропало. Она велела Юно открыть своё сердце кому-то другому. Кому ещё она могла открыть сердце после того, как Махиру полюбила её настоящую? Она рассказала ей всё, и она заплакала и всё-всё приняла: и мужиков, и проституцию, и её аборт, и её дурацкие попытки писать тексты про всё, что с ней происходило, и её глупые неловкие признания в любви, и её недовольство её парнем, хотя Махиру любила его очень-очень сильно — наверное, сильнее, чем Юно. Она помнит её бледное лицо, её последние слёзы и её хриплый шёпот, когда она умирала. Она не знает, кто виноват в этом больше: Котоко, которая сломала ей рёбра и руки и серьёзно повредила голову; Эс, который ничего с этим не сделал; или Амане, убившая Шидо. Ей почему-то хочется накричать на всех. На большее она не способна, хотя они заслуживают чего-то похуже. Она была с ней с первых дней, с тех самых пор, когда они только попали сюда. Махиру тогда убивалась по своему парню и заламывала себе руки, винила себя в его смерти и даже отказывалась от еды — как Юно позже выяснила, она давно не ела ничего нормального, питалась какими-то крысами и насекомыми. Гадость. Но Юно не вправе её судить, конечно. Если бы Юно была знакома с ней раньше, она бы тоже сбежала с ней и ела бы кого бы то ни было. Она бы съела эту тюрьму по кирпичику, если бы знала, что Махиру умрёт в этих стенах. Махиру ничего не сделала. Это она, Юно, заслуживала смерти за то, что убила того невинного ребёнка. Она на коленях молила признать её виновной, но виновной признали Махиру, и тогда Котоко расправилась с ней. Так нечестно. Юно сидит на краю койки, где она умерла, и смотрит в никуда. Сейчас Эс придёт и унесёт труп. Оденет в белое, как одел Шидо и Харуку, похоронит на заднем дворе. Семья Махиру никогда не сможет прийти на её могилу — хотя, наверное, и не надо, раз они не сумели принять её любовь. Раз они не приняли парня, разве приняли бы они Юно? Но Махиру всегда было плевать на запреты родителей, и поэтому они сидели в камерах друг у друга по ночам и что-то читали. Когда давали, вышивали. Если могли, готовили. Махиру научила её плести фенечки, Махиру сказала, она вовсе не грязная — просто немного запутавшаяся и использующая секс как механизм преодоления. Стены камеры такие давящие. Она провела тут бесчисленные часы, меняя растворы, подкладывая новые простыни, смачивая полотенце на её голове, вытирая пот с её лба. Всё это оказалось бесполезным. Впрочем, наверное, это немного облегчило её страдания в последние минуты жизни. Юно на это очень надеется. Лоб Махиру горел, а ткань была холодной. Махиру била лихорадка, и она всё просила Юно класть руку ей на грудь, чтобы она чувствовала прохладу. В этом Юно Тоже видит свой эгоизм: она клала её туда чуть чаще, чем требовалось, потому что боялась, что сердце Махиру уже замедляется. Потом аппараты однотонно запищали, и она— Она ещё слабо дышала, она помнит. Её волосы были растрёпаны, они были грязными, Юно криво мыла их в тазике. Шидо помогал ей до последнего, Шидо сделал всё, чтобы она выжила, и Юно бесконечно благодарна ему, но всё это не помогло. После его смерти Махиру периодически билась в агонии, видела галлюцинации, несла бред, шептала имя своего парня, умоляла Юно позвонить ему, а Юно молчала и сжимала её ладонь. Тогда она была жива. Тогда Юно почему-то верила, что она доживёт до момента, когда их освободят, когда её доставят к хорошему врачу. Всего этого так и не случилось. Махиру осталась лежать на этой койке навечно. Она так и не дотерпела до утра, когда Юно дала бы ей новый питательный раствор, когда Юно укрыла бы её другим одеялом, потому что старое уже пропотело. Её тело было таким лёгким, почти невесомым. Она знала каждую родинку на теле Махиру — запомнила, пока снова и снова переодевала её, запомнила, пока разглядывала её лицо в слабом свете, запомнила, когда закрывала её от камеры: она их боялась; запомнила, когда ещё до всего этого плела ей неровные косички под её звонкий смех. Земля на заднем дворе, наверное, холодная и сырая. В Милграме нет открытых пространств, и их кладбище наверняка под навесом. Туда не проникает солнце, которое так любила Махиру — солнце, которое так любило её. Как тепло было, когда она на неё смотрела. Как зябко было, когда она навсегда закрыла глаза. /С тобой мне совсем не страшно/. А вот Юно было страшно. Если Юно засыпала, ей снились бесконечные кошмары: теперь её преследовал не убитый ею ребёнок, а болеющая Махиру. И вообще, здесь всегда было страшно, потому что непонятно было, что в следующий раз предпримет каждый из заключённых. Вместо того, чтобы умереть, Харука мог бы подскочить к ней или к кому-нибудь ещё и прибить его. Котоко могла проломить головы и всем остальным узникам, вне зависимости от вердикта. Но всё снова возвращается к мысли о том, что умереть из них должна была не Махиру. /Я хотела ребёнка/. А Юно дали этого ребёнка, и она забрала жизнь, когда Махиру так желала его. Это тоже нечестно. Махиру любила его, и они заслуживали появления ребёнка. Он нужен был им больше, чем ей, но жестокие боги распорядились иначе. Зачем они вообще нужны, если Махиру, самая светлая, полная любви Махиру, мертва, а гадкая Юно здорова? У неё нет слов. Её вину не искупить. Это всё слишком тяжело. В этом проклятом месте нет хороших концовок, и она сомневается, что даже после третьего этапа голосования их отсюда выпустят — да ей это и не нужно. Она согласна навсегда остаться тут, чтобы навещать Махиру на её могиле. Но Махиру бы хотела, чтобы она жила дальше. Юно попробует, но ничего не обещает.