Тихий антракт

— Мне страшно, давай не пойдём, — Таня продолжает начатую ещё дома «истерику». Сидя на водительском Маша ставит машину на ручник, заглушает двигатель. — Почему страшно? — Маш, мы встречались четыре раза! Вдруг они не обрадуются? Не поймут, не захотят, не примут эту новость. — Мои родители всегда рады тебя видеть — они тебя любят и считают полноценным членом семьи, а новости о внуке или внучке точно обрадуются. Я в этом уверена, как ни в чем другом. — Меня то они приняли. Но в этот раз надо принять нового человека, в «комплекте» со мной. — Мама мечтает о внучке. Она много лет ждала детей от меня, но, как знаешь — не дождалась. Отец чуть спокойнее к этому относится, большую часть переживаний просто не показывает. Когда я рассказала о своих проблемах со здоровьем, помню, насколько все были расстроены от потери надежды. Маша давно отстегнулась. Сидит в машине в пол-оборота к Тане. Вторая нервничает: щелкает пальцами, теребит торчащую нитку, а ногой неритмично стучит по коврику. Был бы у неё выбор не рассказывать о беременности — не рассказала. Она бы выбрала родить, а уже потом посвящать в эти дела старших. Избежав лишних упрёков, непрошенных советов и опеки. Татьяна Викторовна, безусловно, знает, что будущие бабушка и дедушка ничего плохого ей не желают. Сложность в другом — Таня стесняется. Беременность для неё что-то очень личное, семейное — её и Маши. Можно подумать, что для Тани ученики ближе родственников, ведь дети узнали раньше, но так и есть: с ними она видится почти каждый день, проводит значительно большее количество времени, чем с родителями Маши. — Танюш, ты меня слышишь? — из размышлений вырвал щелчок, сопровождаемый включившейся в салоне лампочкой — в шесть вечера зимой уже темно, а Маша хотела видеть лицо собеседницы. — Слышу. — Я буду рядом с тобой. Весь день, весь вечер, всю ночь — буду тебя поддерживать. Просто уже правда некуда тянуть. Если мы не расскажем сейчас, то потом опять начнутся путешествия, у нас с тобой подготовка к отборочному на Питер, а дальше и роды недалеко. — Только скажи главную фразу сама, пожалуйста. Я не смогу. Таниной решимости всё же хватает на выход из машины. Девушки заходят во двор коттеджа, окружённого красивым, непросматриваемым забором. Территория участка довольно большая — здесь умещается большой дом, гараж, беседка с мангалом, а на оставшемся месте сад, несущий чисто декоративную функцию, но сейчас скрытый под толстым слоем снега. Мария Генриховна первая приближается к двери, оборачивается на Таню, спрашивая, готова ли она. После стука открывает Инна Дмитриевна — Машина мама. Инна очень приятно выглядит: невысокая, изящная, максимально ухоженная. У неё крашенные тёмные волосы, ярко-голубые глаза, а кожа покрыта веснушками, но это мало кому известно — Инна всегда при макияже. По профессии искусствовед, но больше посвящает себя семейному бизнесу. — Маша, Танюша, как соскучилась! — едва ступив за порог, обе оказываются в крепких объятиях. Таня нервничает, не отвечает взаимностью. Ведь из-за тесноты контакта её живот, хоть и скрытый объемом одежды, упирается прямо в Инну Дмитриевну. — Раздевайтесь скорее, голодные, наверно. Маша помогает беременной справиться с курткой, норовящей соскульзнуть с плечиков. Подмигивает Тане, целует в висок, а потом, положив руку на её поясницу, ведёт на кухню. Как и весь дом, кухня выполнена в светлых тонах. Комната очень уютная — повсюду милый декор, цветы, семейные фотографии с маленькой Машей, а стол ломится от количества тарелок. — А папа дома? — Нет, отъехал в магазин — я совсем забыла купить для Тани коньяк, а дома всё закончилось, — женщина хитро улыбается, смотря на Татьяну Викторовну. Кудрявая лишь смущённо переглядывается с Машей, не желая слишком рано расстраивать хозяйку тем, что пить сегодня не будет, хоть и очень хочет. Сразу после ужина женский коллектив переместился в гостинную. До приезда Генриха Германовича нужно было скоротать время, ведь садиться за праздничный стол без него было, как минимум, некрасиво. Машу мама завалила вопросами. Они давно не виделись и нормально не общались — это ожидаемая реакция. Таня радовалась, что есть возможность расслабиться, пока всё внимание принадлежало любимой и единственной дочери: «Как на работе? Планы на будущее? Маша, ты похудела! Наверное, совсем ничего не ешь? Витамины пьёшь? Мой фикус не высох? Руки потрескались, опять без перчаток ходишь?!» Очень предательски Маша решила отлучиться за стаканом воды, оставив маму с Таней наедине. Она же знает, что Тане это не нравится! Знает столько же хорошо, сколько не может постоянно ходить с ней «за ручку» — это просто подозрительно. Уже предвкушая начало «атаки», Татьяна Викторовна неосознанно зажалась вдавившись в спинку дивана. — Танюш, а как у тебя со школьниками? Всё также сценки ставите? — Да, стараемся совершенствовать наши навыки. Готовимся к конкурсу, вот в конце января будет. Маша нам, кстати, помогает — на репетиции иногда приходит. Пару раз меня даже заменяла, когда я с токси… температурой валялась. — Правильно! Я всегда Маше говорила, что быть заучем очень скучно — сидишь в кабинете, да с документами работаешь. Ты ей хоть какого-то разнообразия в жизни добавила! — Раньше она хотя бы путешествовала. С вами, или с Араиком. А со мной перестала, только дома сидит. Никакого разнообразия. — Не говори ерунды, у вас всё ещё впереди — всю планету посмотрите. Тань, ты может разденешься? У нас ведь жарко. О нет. Раздеваться сейчас никак нельзя — нежно-розовый кардиган крупной вязки своим объёмом прячет животик. Кроме кардигана на ней только чёрные леггинсы для беременных и того же цвета майка, а всё это Танино положение никак не скроет. Ситуация напряжённая — руководитель «театралки» не знает как на это предложение ответить быстро и не резко. Словно специально Маша очень долго пьёт. — Нет, спасибо, Инна Дмитриевна, я люблю тепло, — по реакции Таниного тела так не скажешь — ей явно было жарко. Выдавал румянец на щеках. Спасение пришло, но не в Машином лице — домой вернулся Генрих с пакетами из магазина. В его чертах лица узнавалась мужская версия Марии Генриховны, Маша буквально копия своего отца. Он высокий, спортивного телосложения — бывший военный. Глаза зелёные, а русые волосы блестят сединой. Цвет волос — единственное, что различает его с дочерью. Генрих Германович аккуратно выбрит, пахнет дорогим парфюмом и чуть-чуть сигаретами (от него Маша и переняла эту дурную привычку). — Это я правда так долго ездил, что уже Маруська приехала? — с виду суровый мужчина расцвёл при виде своей принцессы. Он очень любит дочь, а зная Танины проблемы с отцом старается быть настолько же нежным и с ней. Маша с папой обмениваются нежностями, затем Генрих переводит внимание к Тане сделав комплимент её внешнему виду. Семейным кругом размещаются в гостиной, в которую моментом ранее перенесли всё для праздничного стола. — Маш, мы с папой нашли неплохой тур в начале июня. В школе как раз каникулы начнутся, могли бы с нами поехать. Как у вас по занятости? — В это время будут экзамены, пока сложно сказать наверняка. Мне пришлось взять классное руководство у выпускников, буквально сегодня утром это порешали — их классная срочно уволилась. Других свободных педагогов не было, но если в ближайшее время появятся, то я класс отдам. — А чего? Довела бы их уже до финиша. Зачем детям каждый раз руководителя менять. — Нет, мам, я не хочу всем этим заниматься. Классные часы постоянно, за успеваемостью следи, на экзамены проводи, а ещё и вальс надо ставить. — С вальсом я могла бы и помочь, — в дилемму влезла Таня, только что расправившись с очередной порцией вкусного ужина. — Тань, вот не надо! — Не ругайся на Таню! Она помочь тебе хочет. Таких разногласий за вечер было ещё очень-очень много. Не знающие о Танином интересном положении всё защищали её от ужасной «тиранши» Маши. «И подумать только! Маш, я думала ты чуть менее строгая в отношениях. Тане и шагу не даёшь.» А Маша просто не настолько безбашенная, и примерно может представить – что такое ставить вальс на майской жаре, находясь на последних сроках беременности. — Тань, ну хоть шампанского выпей. Ты же любишь! — Люблю, но мы с Машей придерживаемся воздержания на полгодика. Очищаем организм, Инна Дмитриевна. — Маша хоть игристого налила, а ты только на соке и остановилась. Вы обе сегодня странные какие-то. Воздержание, говорите, но Маша то пьёт! — Мам, вы так и не показали нам фотографии из Египта, — ловко уводит тему, спасая всех от несостыковки с воздержанием. — Точно, Маша! Как я могла забыть! — Инна тянется за планшетом. Начинается экскурсия в мир Египта. «Это приамиды Гизы. Здесь в меня верблюд чуть не плюнул, а папа ещё несколько дней подшучивал. Так, а это мы рынке в Каире. Столько сувениров вам привезли, не забудьте забрать. Здесь Генрих на подводном плаванье с морскими жителями. Меня на фото нет — я этих акул испугалась». И так с каждым посещённым местом: описание, подборка из десятка фотографий, воспоминания. Вечер в компании этих людей пролетает незаметно. Они слишком умны и опытны, чтобы рядом с ними скучать — Маша яблоко от яблони. Среди тёплых разговор мелькают настольные игры, просмотр телевизора, перерывы на еду, заглянувшие в гости соседи. Время курантов. После ежегодной речи президента наконец слышен их звук, а в воздухе начинают звенеть бокалы с алкоголем. У старших — коньяк, у Тани и Маши — шампанское. Таня принимает решение выпить небольшое количество, с Машиного разрешения — Маша всë время сдерживает её от любых необдуманных поступков. — Ну что, мам, пап, мы с Таней подготовили вам приятный подарок, — Маша достаёт давно заготовленный сюрприз. Первый подарок — мультиварка. Недавно сломалась любимая мультиварка Инны. Она долго не могла с этим смириться: «съела» все нервы Маше и мужу, а потом заявила, что та итак была старая и неудобная. Для замены дочь выбрала самую новороченную и красивую. Опустевшие коробки из-под мультиварки отправились в мусорный пакет, который Генрих куда-то унёс. Инна же успела достать увесистый агрегат из упаковки и теперь сияюще рассматривала панель управления. — Какая красота! Танюша, спасибо вам с Машей! Мы с папой уже месяц без мультиварки как без рук. Генрих пытался на плите что-то приготовить, так у него пригорело всё. — Я выкинул кастрюлю, — донёсся из коридора голос Генриха. — Вот видите! Вы наши спасители, а то папа никогда готовить и не будет, раз с плитой не дружит. Таня улыбнулась, перевела взгляд на Машу. Та кивнула — незаметно, но уверенно. — Есть ещё кое-что, — Маша достала из кармана небольшую коробочку, перевязанную простой белой лентой. — Поменьше. И подороже. — Девочки, вы с ума сошли, — Инна протянула дрожащую руку. — Мы же договаривались… — Открывай, мам. Она взяла коробочку, сняла ленту. Крышка поддалась не сразу. Генрих вернулся, встал за её спиной, положил руку на плечо. Внутри лежала чёрно-белая фотография. Неровная, с размытыми контурами, но с совершенно понятным посылом. Инна смотрела на снимок несколько секунд. Потом поднесла его ближе к глазам, будто не верила. — Это… — голос у неё пропал. — Это ваш внук, — сказала Маша. — Или внучка. Ещё не знаем, да и можно к полу не цепляться. Главное — ребёнок. Генрих взял снимок из рук жены. Долго вглядывался, потом перевёл взгляд на Таню. Таня кивнула, сжимая ладони. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышат все. Инна всё ещё молчала. Смотрела на снимок, который держал Генрих, и глаза её наполнялись слезами. Она не кричала от восторга — очень на неё не похоже, но эта новость… Бабушка просто подошла к Тане и обняла её. Крепко, долго, как самую родную. — Танюша, так ты мама, оказывается — прошептала она в Танины волосы, прижимаясь щека к щеке. Генрих переглянулся с дочкой. Маша улыбается, но молчит — смущается. Отец не говорит ни слова, молча сжимает Машино плечо, кивает. В этом кивке — и одобрение, и гордость, и обещание поддержки. Маша кивает в ответ. Они удивительно хорошо понимают друг друга без фраз. Инна наконец отстранилась, вытерла слёзы, снова взяла снимок. Рассматривала его так, будто там был не размытый силуэт эмбриона, а полноценный портрет. — Какой срок? — Танин животик теперь не такой уж и незаметный. Когда знаешь — обращаешь внимание. — Шестнадцать недель, — Таня наконец раскрепощается. Можно больше не бояться раннего раскрытия секрета, негативной реакции, а просто расслабиться. — Это в мае родится? — Инна жестом спрашивает разрешения коснуться живота, тогда Таня наконец снимает надоедливый кардиган — она уже пожалела, что надела такой тёплый. — Да, — Маша улыбнулась. — В конце мая или в июне. — Май… — Инна провела по животу рукой. — Прекрасное время. Цветёт всё. Тепло. Генрих! У нас была запланирована поездка на май, отменяй всё! — шок прошёл, вернулась суетливая Инна. — Успеем, — отозвался он, не оборачиваясь. — Что значит успеем?! Отменяй вообще всё, что на этот год запланировано и забронировано. У нас внук появится, нам не до путешествий! Девочки тихо смеются, вернувшись к шампанскому — понимают, что Инна Дмитриевна теперь не оставит в покое никого. Хозяйка дома потихоньку превратится в самую настоящую «яжбабушку». Танин бокал шампанского заменяется стаканом сока. Маша выслушивает подборку нотаций о вреде алкоголя для беременных, а сама она, разумеется, также как и жена, должна воздерживаться от напитков — это по честному. С этого часа со стола пропадает вообще весь алкоголь: «Вы все уже по чуть-чуть выпили, достаточно! Тане нельзя, а если все кроме неё смогут пить — Тане будет обидно». Будущая бабушка настолько в восторге, что вжилась в роль с первых минут. Четвёртый час ночи. Маша всё ворочается, а Таня ворчит, что та ей мешает. Они решили не ехать домой — время позднее, Маша пьяная за руль не сядет, а беременная не уверенна, что вообще помнит как рулить. Но дом большой, и мест для размещения гостей достаточно. — Маша, я выгоню тебя спать в коридор! — Всё-всё, милая, засыпай. — Да не могу я спать когда ты меняешь положение каждую минуту! Раньше могла, а сейчас бесишь, — рыжая не отвечает на психи никак. Двигается ближе к Тане, обнимает её, прижимая к себе. — Ты громко дышишь! — спустя несколько минут выпутывается из хватки, неуклюже отползает на край кровати. Мария Генриховна уже успела привыкнуть к такому. С недавнего времени её любимая стала реагировать и замечать буквально всё: от «громкого» дыхания, до чуть обильнее нанесённых духов. Таню ещё никогда так эмоционально не штормило — пмс и рядом не стоит. — Тусь, ну не убегай от меня. Иди поцелую, — кудрявая возвращается к Маше. Везёт, ведь беременную резкость получается сгладить простой тактильностью. Поцелуй начинается нежным, поверхностным, примирительным, а Таня его не отпускает — переводит в интимный. Сначала просто продолжает заигрывать с чужими губами, которые ей отвечают. Это заводит. Рука прилипает к Машиной небольшой груди, а сбежать теперь хочет старшая. — Нет! Точно не дома у моих родителей! — Почему это? Боишься? — смотрит с вызовом. Отклонить его будет большой ошибкой. Горячо. Так горячо бывает только на солнце. Языки сплетаются, дразнят друг друга, а Танины руки уже давно не оставили от Машиной груди живого места. На неё налетел какой-то порыв страсти — она собралась вести. «Угадай что выкину», но только ещё хуже — за дверью чуть дальше по коридору спят хозяева. Стоит иметь хоть минимальную гарантию приватности, а если Таня главная… тихо не получится. Чуть меняет положение ноги, задевая Машу между ног. «Жертва» уже начинает выходить из зон собственного контроля — постанывает громче, чем хотела бы, а вместо возвращения выдержки ëрзает на чужом колене. — Таня, остановись, пожалуйста, — вырывается таким тоном… сексуально-возбуждающим, от которого уже нет пути назад. Сирина стягивает с Марии Генриховны хлопковые штаны, которые так любезно одолжила Инна. Отодвигает трусики в сторону, нежно касается кончиком языка. Замечает, насколько же в этом месте стало тепло — нижнее бельё теперь удалено. Маша пьяная, почти неспособная контролировать себя, этим можно воспользоваться — раздвинуть её ноги быстрее, чем той хотелось бы. Танин рот работает на славу, так что рыжая почти заканчивает не дойдя до проникновения. Татьяна Викторовна прекрасно улавливает нотки наслаждения в воздухе — если она не остановится сейчас, то оргазм выйдет мощным. Так велико желание помучать свою красавицу, что все ласки прекращаются. — Ты издеваешься? — Маша уничтожает недовольным взглядом. –Да, самую малость. Ты просила остановиться. — Ну не сейчас же! Продолжала бы, раз начала. — У меня реакция поздняя, бывает. — Таня, пожалуйста… — порывается рукой к желанному месту, но её перехватывают. Таня мягко, но твёрдо отводит Машину руку, удерживая её запястье над головой. Вторая рука скользит по внутренней стороне бедра, едва касаясь — дразня, не приближаясь. — Ну уж нет. Ты хотела остановиться — получила паузу. А теперь будешь ждать. — Ты специально, да? — Маша выдыхает, и в голосе смешиваются злость и желание. — Конечно, специально. — Таня наклоняется, кусает мочку уха, шепчет: — Ты ворочалась, мешала мне спать, а теперь хочешь, чтобы я тебя пожалела? — Я не… — Заткнись. Таня целует её — резко, собственнически, не оставляя пространства для возражений. Маша отвечает, но Танины губы уже скользят по шее, ключицам, замирают на груди. Медленно, мучительно медленно. Маша выгибается, пытаясь ускорить, но Таня не поддаётся. — Тише, — шепчет она. — Родители услышат. — Тогда не мучай меня. — А я не мучаю. Я просто… наслаждаюсь видом. Она отстраняется, смотрит на Машу сверху вниз. В темноте комнаты, подсвеченной фонарями с улицы, та выглядит растерянной, нетерпеливой, жадной до прикосновений. Таня проводит пальцами по её животу, ниже, ещё ниже, останавливается у самого края. — Таня… — Что — Таня? — Она убирает руку. — Ты чего-то хочешь? — Ты знаешь чего. — Скажи. Маша сжимает зубы, молчит. Таня ждёт. Несколько секунд — вечность. — Пожалуйста, — наконец выдыхает Маша. — Таня, пожалуйста, трогай меня. — Вот так бы сразу. Она наконец касается там, где Маша ждала всё это время — мягко, но уверенно, без лишней нежности. Маша выгибается дугой, закусывает губу, чтобы не застонать громко. Таня чувствует, как та дрожит, и это пьянит. Она не ускоряется, дразнит снова — то приближая, то замедляясь, следя за каждым Машиным вздохом. — Ты… издеваешься… — выдавливает Маша сквозь зубы. — Угу. — Я тебя ненавижу. — Врёшь. Таня наконец даёт ей то, что нужно — двигается ритмично, глубоко, не оставляя шанса на контроль. Маша вцепляется в простыню, запрокидывает голову, и в тот момент, когда оргазм накрывает, она всё же не сдерживает стон. Он выходит громким, даже слишком — Таня зажимает её рот ладошкой. Замирает, прислушиваясь. Тишина в доме была нарушена, но вроде этого никто не заметил. Она улыбается, убирает руку и ложится рядом, прижимаясь к Машиному плечу. — Ну что, выспишься теперь? Маша лежит с закрытыми глазами, тяжело дышит. Потом поворачивает голову, смотрит на Таню. — Ты чудовище. — Да, но ты же меня любишь. Она обнимает Таню, прячет лицо у неё на шее. Таня гладит её по спине, слушает, как дыхание постепенно выравнивается. — Люблю тебя, — шепчет Маша уже в полусне. — Я знаю. Спи уже. — А ты? — А я посплю. Если ты перестанешь ворочаться. Маша затихает, через минуту уже ровно дышит. Таня смотрит на неё — растрёпанную, расслабленную — и думает о том, что пьяную Машу гораздо проще удовлетворить. Мария Генриховна открывает глаза к обеду, а Тани на соседней половине уже нет. Неужели она такая ранняя пташка? Да не может такого быть. Таня — любитель поспать! Дверь комнаты приоткрыта, с первого этажа доносится голос Инны Дмитриевны. Рыжая потирает глаза, вылезает из-под одеяла. Свою маму застаёт возле двери туалета, а жену — за ней. — Тань, тебе плохо? — стучит по двери, дёргает ручку. Оттуда слышны знакомые звуки. — Можно я зайду? — с той стороны поворачивается защëлка. Таня стоит бледная, придерживается за дверной косяк, волосы смяты после сна. Старшая касается её лба, щёк — температуры нет. Токсикоз, казалось, не так давно отступил, но её опять тошнит… Маша заходит в санузел — он совмещен с душем и там достаточно места, а маму просит подождать. — Почему ты меня не разбудила? — Я как-то рано проснулась. Начало мутить, я спустилась попить, а потом не могла отойти от унитаза. Маша двумя руками прижимает к себе кудрявую голову, несколько раз целует за ухом. — Наверно, ты просто наелась вчера всякой жирной еды. Потом добавила сладкого и запила шампанским. Токсикоз должен заканчиваться в первом триместре, а сейчас, возможно, реакция на тяжёлую пищу. Инна Дмитриевна переживает, но старается не лезть — Маша отлично справляется с заботой сама. Да и Таня, скорее всего, не подпустит её слишком близко в момент слабости, ведь за закрытую дверь смогла проникнуть только Маша. Девушки уезжают домой как только Тане становится чуть легче. Машина мама отправляет им целый пакет сувениров из разных стран, контейнеры с оставшейся после праздника едой, и подарок Тане на день рождения — большой, мягчайший плед из кашимира сиреневого цвета.