Through A Dark Glass, Wanting

      Уилл проводит ужин, не отрывая взгляда от темных туч, скрывающих лес — до него меньше дня пути от трактира. Ночь уже начала опускаться на землю, но облака, зависшие над деревьями, словно слегка светятся в темноте, будто напоминая ему о своем присутствии. Сквозь дымку он видит верхушки деревьев и темные пятна пролетающих существ. Все вокруг твердят, что Темнолесье — мертвое место, но он знает, что это не так. То, чего касается тень, не умирает. Оно лишь мечтает о смерти.              Локоть ударяет его под ребра — второй раз за последние пару минут. Но только после второго раза он понимает, что это было намеренно — редкий случай за этот вечер.              — Байерс, ты это доешь или как? — спрашивает Дастин, вытирая рот и одновременно косясь на хлеб в тарелке Уилла.              Уилл безмолвно пододвигает тарелку — единственную на столе, которая не была вылизана дочиста — своему другу.              В ту же секунду он чувствует, как колено Майка сталкивается с его собственным, и мысленно проклинает трактир за такую тесноту: им пришлось вчетвером втиснуться на скамью, рассчитанную на троих. Даже при том, что Лукас наполовину свисает с края, перегибаясь, чтобы поболтать с Макс, места всё равно не хватает. Слишком тесно. И локоть Дастина — ничто по сравнению с… ну, со всем Майком сразу.              Когда Майк заговаривает, Уилл чувствует его горячее дыхание на своей щеке.              — Ты в порядке?              Уилл нацепляет привычную улыбку.              — Всё хорошо, — заверяет он лучшего друга. Он кивает на окно за головой Майка. — Просто совсем нет аппетита.              Майк прослеживает за его взглядом и вздыхает.              — Только обязательно позавтракай, ладно?              — Да-да, я знаю. Нам нужны силы.              Майк отвечает на ироничный взгляд Уилла натянутой улыбкой. Чтобы успокоить его, Уилл берет с тарелки недоеденную куриную ножку и делает пробный укус. Майк, очевидно, удовлетворившись тем, что Уилл не упадет замертво от истощения еще до того, как они ступят в лес, поворачивается обратно к Эл, с которой о чем-то переговаривался с другой стороны. Уилл тут же бросает курицу и вместо нее берет салфетку.              Дастин пододвигает теперь уже пустую тарелку к середине стола. Он съел примерно половину того, что оставил Уилл, не тронув только курицу и самые твердые корки хлеба. Он похлопал себя по животу:              — Клянусь третьей головой Тиамат, я объелся.              — Это выражение всё равно не станет популярным, — говорит ему Уилл.              Дастин показывает ему средний палец. А затем рыгает.              Уилл решительно отворачивается и принимается разглядывать толпу вокруг. Трактир — небольшое заведение на самой границе между Герцогством Хоукинс и непролазным Темнолесьем — буквально кишел людьми. Сначала Майк беспокоился, что им не достанется комнат, но это было единственное, в чем трактир «Пивной дракон» не испытывал недостатка. Они могли бы взять по отдельной комнате на каждого, но вместо этого остановились на привычных трех: одна двухместная для девочек и две для мальчиков. Официально.              Уилл косится на кружку перед Дастином, втайне надеясь, что тот ограничится одной, но понимая, что раз это их последняя ночь в цивилизации — надежда тщетна. К несчастью, в отличие от Майка, Дастин храпел, когда напивался.              Сын трактирщика подходит убрать со стола, застенчиво опуская голову. В его глазах читается то самое узнавание, которое за последние два года стало встречаться всё чаще. Перед ним Принц Червей, Убийца Фессалийской гидры и Бич Безумного волшебника. За его столом сидит не просто банда искателей приключений.              Ко всеобщему удивлению, когда он приносит заказанное пиво, он обращается именно к Дастину.              — Вы ведь Дастин Отважный, верно? — Когда Дастин кивает, юноша сглатывает и спрашивает тихим голосом: — Вы не возражаете, если я спрошу у матери, не могли бы вы сыграть сегодня? У нас есть свои музыканты, но…              Улыбка Дастина становится хищной.              — Разве я могу возражать против такого, мой юный друг? Передай ей, что я буду играть всю ночь, если она не даст пиву закончиться.              Уилл не стал уточнять, что сын трактирщицы, вообще-то, кажется на несколько лет старше их самих. Дастин вошел в раж, и Уилл не думал, что их бард сегодня услышит хоть что-то, не относящееся к заказам песен.              Юноша радостно убежал сообщить матери новости, и вскоре она сама подошла к их столику обсудить условия сделки. Это был стандартный договор для работы барда: выпивка для него и его спутников — за счет заведения, но за комнаты всё равно придется платить.              Для ушей Уилла это означало сущий ад, но он рассудил, что всегда может лечь пораньше и, возможно, уже крепко уснуть к тому времени, как начнется храп. Учитывая, как долго Дастин планировал играть и пить, он, пожалуй, так и поступит в любом случае.              Когда трактирщица направилась обратно к стойке, Дастин встал. Он устроил целое представление из того, как выбирается из-за стола, доведя Лукаса и Макс до исступления. Но даже это показалось ему недостаточно быстрым, так что в итоге он просто залез на стол, чтобы выйти. То ли благодаря какому-то жутковатому таланту, то ли благодаря быстрой реакции остальных, он не пролил ни капли эля, пока перешагивал через тарелки.              — Сэр Майкл, мою лютню, если не возражаете?              Майк поднял на него взгляд и закатил глаза:              — Убери свои грязные сапоги со стола, Дастин.              Дастин вызывающе вскинул подбородок:              — Я сказал: лютню.              Уилл понял, как их узнали в этом трактире в глуши, несмотря на простую одежду. Даже в простой тунике, заметно заштопанной тут и там после прошлых битв, Дастин выглядел внушительно. Лютня, прислоненная к стене рядом с их столиком, могла быть ценным имуществом и простого менестреля, но уверенная осанка Дастина и блеск знаний в его глазах ясно выдавали в нем Барда Конклава. Добавьте к этому его спутников — и даже те, кто не заметил щит Майка с изображением короны и сердца, когда они несли вещи наверх, наверняка поняли, кто именно сидит среди них.              Майк покачал головой и молча протянул ему богато расписанный инструмент.              С другой стороны зала штатные музыканты трактира перестали играть, но толпа, состоящая в основном из местных, этого не заметила. По крайней мере, до тех пор, пока Дастин (всё еще стоя на столе) не взял первые аккорды. Те, кто сидел ближе всего, замолкли, глядя на него сначала с недоумением, а затем с узнаванием и нарастающим восторгом. Постепенно, пока Дастин спрыгивал со стола и шел через зал, наигрывая напряженную мелодию без слов, в комнате воцарилась тишина.              Мотив становился всё быстрее и настойчивее, пока он поднимался на сцену; скрипач и барабанщик подхватили ритм, усиливая его. Мелодия внезапно оборвалась, оставив толпу в предвкушении.              — Дамы и господа! — выкрикнул Дастин в притихший зал. Он умел быть громким, когда нужно (и обязательно станет таким позже, когда ему придется бороться с алкоголем за внимание публики), но сейчас он мог говорить шепотом, и даже люди в самом дальнем углу услышали бы его отчетливо. — Добрый вечер всем вам! Я — Дастин Смелый, бард, заставивший саму виверну дрожать от своих песен, и, как говорят, любимый музыкант самой кронпринцессы.              В толпе кто-то свистнул. Дастин ухмыльнулся, явно наслаждаясь вниманием.              — Мы с моими соратниками были здесь лишь проездом, но если такая красавица-трактирщица, как дорогая Нимона, просит сыграть для ее гостей, то разве можно устоять?              Он ударил по струнам для пущего эффекта, и напряжение в зале взорвалось одобрительными криками. Бессвязный набор нот превратился в знакомую мелодию, и те, кто узнал её, с восторгом повернулись к друзьям, чтобы сообщить об этом. Проиграв припев один раз специально для местных музыкантов, Дастин объявил:              — Эта первая песня — о моей близкой подруге, Безумной Макс.              Когда он переходит к самой песне, начиная тихо, чтобы изобразить её воровские повадки, Лукас наклоняется над столом:              — Я думал, мы должны стараться не привлекать внимания?              Уилл хлопает его по плечу:              — По-моему, мы отлично справляемся, учитывая, как много вокруг других отрядов, состоящих из рыжеволосых разбойниц, густо татуированных колдуний, пелорианских стрелков и одного из самых знаменитых восходящих бардов по эту сторону Красных гор, с которыми нас могли бы перепутать.              Лукас закатывает глаза.              — Не говоря уже о принце с его всемирно известным гербом, — съязвила Макс с другой стороны, тоже склоняясь над столом, чтобы остальные лучше слышали её за преувеличенно пафосным исполнением Дастина о том, как они все с ней познакомились.              Брошенная братом на произвол судьбы после череды громких, но неудачных ограблений, она несколько недель томилась в подземельях замка Хоукинс, пока друзья не уговорили будущего герцога освободить её. Условием было, разумеется, сопровождение его и его отряда в походе к Хай-Нелл, где Безумный Волшебник удерживал одного из них в плену. Рассудили, что её воровская хитрость может пригодиться. То, что друзья герцога были в неё немного влюблены, не имело к делу никакого отношения. В итоге она осталась ради дружбы и любви. А Уилл получил сомнительное удовольствие узнать, что их отряд пополнился двумя участниками, пока сам он страдал, заменяя сбежавшую ручную колдунью Безумного Волшебника в качестве объекта для экспериментов.              Майк игнорирует подколку Макс и лишь говорит:              — Всё нормально. Пускай знают, что мы вошли в Темнолесье у Заверти. Я просто хотел добраться до этого места, не привлекая внимания всего королевства и не сея массовую панику.              — Ты имеешь в виду — пускай знают, где начинать искать наши трупы, — произносит Лукас, и в его голосе лишь доля шутки.              Майк открывает рот, словно собираясь возразить, но в итоге так ничего и не говорит. Ведь это не было ложью, так как он мог спорить? Даже Майку было бы трудно представить предстоящие дни чем-то иным, кроме опасного, неведомого будущего. Но именно они разделались с Безумным Волшебником, именно они отражали частые набеги его порождений на Роан, и поэтому король, разумеется, вверил этот новый квест в надежные руки своего сына и его друзей. Тем более что ситуация в Темнолесье, судя по всему, была связана с махинациями Безумного Волшебника: по пути на восток они встречали беженцев из зараженных земель и воочию видели ущерб, нанесенный ядом и обезумевшими лесными зверями.              Больше всего тревожили мертвые и раненые: тьма, искалечившая их, откликалась на тьму внутри него самого. Уиллу этот резонанс ничуть не нравился, сколько бы Майк ни уверял его, что так они хотя бы знают, с чем имеют дело. Уиллу совсем не хотелось связываться с очередным творением Безумного Волшебника. Тьмы, которую тот оставил в нем, ему и так было более чем достаточно.              Но вот они здесь, в трактире на краю безопасного мира, пытаются есть, пить и веселиться, сколько возможно, прежде чем отправиться в земли, которые никогда не были обитаемы, а теперь приютили некое новое зло, распространяющее свою скверну за пределы границ. Потому что такова была их участь. Безумный Волшебник выбрал его, и теперь Уиллу приходилось жить с последствиями.              Когда «Безумная Макс» наконец заканчивается, Макс смущенно вжимается в стул:              — Плевать на скрытность, но обязательно ли ему объявлять всему миру, кто мы такие?              — «Художник всегда должен впечатлять своей новой и лучшей работой», — процитировал Уилл слова их барда, не удержавшись от слабой улыбки. — Он просто пытается сделать тебе комплимент.              На сцене Дастин переходит к «Фессалийской гидре» — бойкой, авантюрной мелодии, которую он начал исполнять всего несколько недель назад — после того, как месяцами изводил их своими сырыми текстами и неудачными остротами.              Макс закатила глаза.              — Как будто ты не жалуешься каждый божий раз, когда он играет «Уилла Мудрого».              — Вообще-то он её больше не играет, потому что она старая и скучная, и никто больше не хочет её слушать.              — Ой, да ты сам знаешь, что это неправда, — сказала Макс, и в её голосе внезапно послышался пугающий восторг. — Все и всегда хотят слушать «Уилла Мудрого», потому что её каждая собака знает наизусть.              — Это… — Уилл попытался возразить, но его прервал Лукас, ударив кулаком по столу. Уилл уже хотел спросить, в чем его проблема, но Лукас ударил снова, и снова, и снова. Это был ритм. Осточертевший, знакомый ритм.              Лукас ухмыльнулся Макс, и она ответила ему такой же ухмылкой, принявшись отбивать тот же ритм ладонью.              — Прекрасно, — сухо уронил Уилл.              Несколько посетителей вокруг оглянулись на шум, и Уилл подумал, что большинство из них наверняка узнали мотив. Оди в замешательстве смотрела на друзей, а Майк смеялся, в восторге от их выходки. Уилл спрятал лицо в ладонях, понимая, что теперь, когда они начали, заставить их замолчать невозможно.              Макс запела, и Лукас присоединился к ней после первой пары рифмованных строк:              В школу я только вошёл,       И дурака там нашёл.       Сказал он: «Парнишка, постой,       Труслив ты, как заяц лесной».       Я спросил: «Что сделал он,       Бедный портняжий сын?»       И дурак поведал мне сказ,       Как тот парень прославился враз:       Славу себе он добыл,       Школу в пожар обратил,       Класс испепелил дочерна       Пальцев движеньем едва.       С таким талантом к стихии       Пути были б только плохие,       Но чтоб магом стал он велик,       Пусть ящеров бьёт в тот же миг,       Пусть в поле покажет свой пыл.       Кто б мне щит подарил!       Он — Уилл Мудрый,       Разумом острый и чудный,       Пламя рукой зажигает,       Дам без труда обольщает.       Имя его ты внемли,       Встретишь ещё на пути!       (Он — Уилл Мудрый!)              Безделушки, которые вор стащил из логова злого чародея, со временем превратятся в магические артефакты, ради которых немало отчаянных сорвиголов отправится в воображаемые походы, обреченные на провал. А баллады барда обо всем этом лишь подольют масла в огонь и окончательно вознесут Дастина к славе, которой он, скорее всего, и так бы достиг.              Громкие аплодисменты толпы, словно подтверждая его мысли, выводят Уилла из задумчивости. Дастин кланяется снова и снова, пока зал не затихает. Ночь еще только начинается, но они уже отлично проводят время.              Когда в трактире стало тише, Дастин произнес:              — Спасибо, спасибо! Но мы еще не закончили, — откуда-то из глубины зала раздались одобрительные выкрики. Дастин сиял от счастья. — Следующая песня — особенная. Сегодня я впервые исполняю ее на публике, так что надеюсь, вы будете ко мне снисходительны.              Со смехом он завел песню, осторожно и мягко перебирая струны. Это была песня о любви, но не та, которую Уилл слышал на репетициях. Возможно, Дастин наконец сдался и написал песню для своей Сьюзи, как она того постоянно требовала. Это объясняло бы, почему он держал ее в секрете: при том количестве подколов, которое он наверняка бы получил, песня могла бы вообще никогда не увидеть свет.              Но когда он начал петь, слова оказались совсем о другом. Сьюзи вовсе не была принцессой в башне, какой бы аллегорией ни выставляла ее строгая семья. По мере того как куплет сменялся куплетом, становилось ясно, что это вовсе не аллегория — или, если и аллегория, то на что-то совершенно иное. Уилл оцепенел, когда текст начал обретать смысл, и он осознал, почему Дастин писал эту песню втайне.              К концу песни Уилл так сполз со своего места, что почти сидел под столом, и даже подбадривающие похлопывания Майка по плечу не помогали. Наверное, они и не помогли бы, даже если бы Майк сам не выглядел так, будто вот-вот присоединится к шуму и продлит мучения Уилла, перейдя к куплетам. К счастью, они остановились после того, как один раз повторили припев.              Когда Уилл выпрямился, убедившись, что на них больше никто не смотрит, Оди сказала:              — Я не знаю этой песни.              — Спасибо, Оди. Видишь? — Он бросил на Макс многозначительный взгляд.              — Думаю, ручная колдунья Безумного Волшебника, выросшая под камнем, не в счет, — Макс повернулась к Оди. — Без обид.              Оди не выглядела обиженной.              — Нет, я просто не знаю большинства песен. Но, по-моему, эта мне нравится. Как думаешь, если я попрошу Дастина, он сыграет её для меня?              Оди выглядела вполне невинно, но при этом смотрела прямо на Уилла. Уголок её рта едва заметно дрогнул. Уилл не знал точно, кто из друзей научил её сарказму, но был уверен: этот человек навсегда станет его самым нелюбимым в группе.              Тяжело вздохнув, он произнес:              — Только при условии, что меня не будет рядом.              В то же время Лукас сказал:              — О, он будет в восторге.              На мгновение все замолчали, пока Дастин заканчивал «Фессалийскую гидру» и переходил к песне, которая, как на миг испугался Уилл, окажется «Уиллом Мудрым». Он вполне мог ожидать от Дастина, что тот услышит шум в другом конце зала и решит поддержать веселье. Однако в начале мотив лишь казался похожим, и Уилл с облегчением выдохнул, когда словами песни оказались «Бьющие алые крылья».              Макс дернула Лукаса за рукав и что-то прошептала ему на ухо. Его ответ был таким же тихим и потерялся в гуле разговоров и голосе Дастина, распевающего историю о том, как они вчетвером когда-то прогнали вирмлинга (драконьего детеныша), воровавшего овец у Мейфилда — благодаря таланту барда эта история, конечно, превратилась в эпическое сказание об убийстве дракона. Реальность же той сцены — дракончик размером не больше щита Майка, удирающий от нечленораздельных воплей барда, и героический Принц Червей, споткнувшийся о хвост детеныша и ударившийся подбородком о камень — годилась лишь для подтруниваний у костра между теми, кто там был.              Майк опустил эту последнюю деталь, рассказывая Оди настоящую историю, стоящую за песней. Уилл ненадолго включился в разговор, чтобы поправить Майка насчет способности вирмлингов извергать пламя (они этого не умеют), но в конечном счете ему было не слишком интересно ворошить прошлое. Даже если Майк был таким же хорошим рассказчиком, как Дастин — бардом.              Не желая выяснять, над чем там хихикают Лукас и Макс, он позволил своему взгляду блуждать по залу. Ужин закончился, большинство посетителей перешли к выпивке и танцам, и, похоже, всем очень нравился репертуар Дастина. Качество исполнения, вероятно, будет снижаться по мере того, как ночь будет становиться длиннее, а толпа — пьянее и неразборчивее. Впрочем, мало кто об этом вспомнит, зато само выступление наверняка отложится в памяти. Учитывая, сколько здесь было местных, это, пожалуй, стало главным событием их недели, если не месяца.              Как отряд они путешествовали достаточно много, чтобы понимать: услышать Дастина Смелого — это удовольствие не только для тех, кто готов проделать путь к двору короля Теодора в Лох-Норе. Уилл мог представить, какие слухи поползут в ближайшие недели и месяцы, и как будут хвастаться те, кто пил здесь сегодня. «Я был там, когда Принц со своей компанией остановился в "Пивном драконе", и Дастин Смелый играл для нас "Уилла Мудрого"».              «А я слышал, Принц Червей сражался с растениями-людоедами, когда они вошли в Темнолесье, — ответит тот, кому будут рассказывать эту историю. — И его колдунья сразила злого мага, куда более опасного, чем Безумный Волшебник».              Переходя из уст в уста, история, конечно, будет становиться всё невероятнее. Сначала следопыт убил двух бешеных кроликов, затем их станет полдюжины, а потом — несколько чудовищных гигантских заячьих порождений.              Прекраснейшая дева в тех краях       В высокой башне заперта,       Принцесса ждёт, когда придет       Её прекрасный рыцарь и любовь.       Стара история, как мир,       О ней не раз уже твердили,       О девах и их рыцарях порой.       Но это сказки лишь,       Где в добром их конце       Жизнь поцелуем не крадут.              Уилл не стал ждать, пока бард перейдет к припеву, и сорвался с места. Он едва не столкнул Лукаса со скамьи и подумывал было последовать примеру Дастина и выбраться прямо через стол.              — Чувак, остынь, — пожаловался Лукас, когда Уилл протискивался мимо него. — Уверен, в нужник очереди нет.              Уилл уставился на него, не в силах вымолвить ни слова, но пораженный тем, как его друзья умудряются не замечать того ужаса, что сейчас раскрывался на сцене. Выпустив Уилла, Лукас просто снова придвинулся к Макс, продолжая их тихий шепот. Майк и Оди притихли, выглядя так, будто просто вместе наслаждаются музыкой, и, кажется, ни один из них не понимал, что песня — о них. Возможно, потому, что сама мелодия была нежной, хоть и с горчинкой. На первый взгляд это была обычная песня о любви. Заурядная, избитая история, которые барды запели до смерти с момента изобретения музыки — вот только Дастин не был обычным бардом, и его интерпретация была полна едкого сарказма и глубокой критики того самого чувства, о котором он якобы пел.              Толпа стояла как завороженная, и Уилл выслушал немало жалоб, пока прокладывал себе путь. Впрочем, это было лучше, чем если бы играл какой-нибудь разудалый мотив: никто не танцевал, не пихал его локтями под ребра и не врезался в него всем телом просто потому, что толпа внезапно качнулась в сторону.              Но это было и хуже, потому что когда припев сменился вторым куплетом, смысл песни стал еще очевиднее, а слушали её все. И многие наверняка всё поняли.              Толпа «выплюнула» его у края сцены как раз в начале второго куплета. Он попытался окликнуть Дастина. Бард заметил его и подмигнул, но с прежним рвением развернулся к залу.              Но, милая, мы оба знаем,       Что истинной любви нет на земле.       Сердца, что мудрости полны,       Не торопились бы поцеловать.       Её прекрасный рыцарь лезет вверх,       Чтоб деву поскорее на свободу выпустить,       Клянётся ей в любви своей       И в том, как счастье их настигнет.       Отец её старик,       И говорят они,       Что мужу суждено стать королём.       Мечта сбылась для них,       Но только для кого?       Она же ночью плачет вновь.       Но, милая, мы оба знаем,       Что истинной любви нет на земле.       Сердца, что мудрости полны,       Не торопились бы поцеловать.       Прекраснейшая дева в тех краях       В высокой башне заперта,       И больше не ждёт она,       Когда придет рыцарь и её любовь.       Теперь она стара,       О многом говорит,       О девах и их рыцарях порой.       Но это сказки лишь,       Где в добром их конце       Жизнь поцелуем не крадут.       Но, милая, мы оба знаем,       Что истинной любви нет на земле.       Сердца, что мудрости полны,       Не торопились бы поцеловать.       Сердца, что мудрости полны,       Не торопились бы поцеловать.              Однако прежде чем сделать шаг назад к своей публике, Дастин снова обернулся к нему:              — Я знаю, что на самом деле ты не это имел в виду, и я прощаю тебя. В глубине души ты понимаешь, что эта песня о тебе так же, как и о ком-либо из них, и это пугает тебя, потому что тебе нравится считать себя исключением. Ты — тот, кому приходится страдать из-за чужого выбора, и никому никогда не приходится страдать из-за твоего. Но это не так. И я надеюсь, ради твоего же блага, что ты осознаешь это прежде, чем разобьешь сердце, которое не хотел разбивать.              Прежде чем Уилл успел что-либо возразить, Дастин снова оказался в свете огней. Он ухмыльнулся толпе так, словно между ними ничего не произошло, и даже подпрыгнул на обратном пути к краю сцены. На ходу он перекинул лютню вперед и ударил по струнам: толпа узнала аккорды еще до того, как он объявил название.              — Я знал, что вы ее знаете! Да черт возьми, ее наверняка знает ваша мама. И ваша бабушка, если она еще не окончательно оглохла, — толпа разразилась смехом. — Эту песню попросил мой добрый друг, и хоть это и старый хит, не могу сказать, что мне когда-либо надоест ее играть. Так что подпевайте, если знаете слова! Я хочу, чтобы все, кто решил сегодня не заходить в «Пивной дракон», поняли, что они теряют, когда увидят, как содрогается это чудесное заведение!              Он повторил аккорды, и Уилл выскользнул из-под сцены прежде, чем бард перешел к первому куплету. Держась поближе к стене, он обогнул толпу и направился к лестнице.              Дастин был на середине первого куплета, а Уилл — на полпути ко второму этажу, когда его окликнули:              — Должно быть, странно, когда про тебя поют песни.              Молодой человек — не сын трактирщицы, а другой слуга — прислонился к перилам внизу лестницы, улыбаясь ему. Его поза говорила об интересе, весьма далеком от профессионального.              Уилл открывал и закрывал рот, не находя слов.              — Думаю, сейчас наступил тот момент вечера, когда все могут обойтись без меня пару минут. Если вам нужно на что-то отвлечься…              — Простите, — ответил Уилл, чувствуя, что продолжение фразы никак не идет. Дело было не в том, что парень не был привлекательным: его темно-русые волосы, собранные в простой хвост, казались мягкими, и какая-то часть Уилла хотела запустить в них руки. Проследить за тенями, которые они отбрасывают на лицо мужчины, обвести орлиный профиль его носа. Почувствовать, как эти руки, что целый день носят подносы, обнимут его. Но…              Он вцепился в перила, когда резкая боль пронзила его бок, отвечая за него, даже если бы он не знал, что всё равно откажется. Он стиснул зубы и выдавил из себя извиняющуюся улыбку:              — Я…              — Извините, — сказал парень, качая головой. — Это был… это был плохой способ подкатить к вам. И вы… забудьте. Простите.              — Я не… — начал Уилл, но осекся, сдерживая крик, когда еще одна вспышка боли пронзила его, обдавая всё тело жаром до самых кончиков пальцев. — Мне нехорошо, — выдавил он.              Парень просто кивнул, уже не слушая. Он огляделся по сторонам, делая вид, будто его кто-то позвал, и виновато посмотрел на Уилла:              — Похоже, босс всё-таки меня ищет.              Уилл не мог сказать, что не рад поспешному отступлению парня, но времени чувствовать вину за свои ужасные оправдания не было. Он начал пятиться вверх по лестнице, только бы скрыться с глаз прежде, чем…              Его нога зацепилась за последнюю ступеньку, и он повалился на пол.              На секунду он остался лежать, раздумывая о преимуществах такого положения: так он хотя бы не причинит себе больше вреда, пока будет пережидать приступ. Но это был коридор ближайшего и самого людного трактира. Здесь в любой момент мог пройти незнакомец.              Очередной укол боли.              Уилл глубоко вздохнул и заставил себя сесть. Его руки нащупали перила, и, стиснув зубы, он сумел подняться. Используя стену как опору, он заставил себя стоять прямо. Каким-то чудом он нашел нужную дверь. Каким-то чудом не выронил ключ.              Когда песня наконец закончилась финальным инструментальным пассажем — специально затянутым, чтобы мелодия осела в мыслях, начала бередить душу и заставила людей требовать от других менестрелей выучить и сыграть её снова — Дастин не спеша вернулся к Уиллу. Он долго кланялся, рассыпаясь в любезностях, проигрывал фрагменты мотива, и когда толпа взрывалась ещё более громкими криками, кланялся снова. Лишь когда аплодисменты начали стихать, он поспешил за кулисы, закидывая лютню за спину.              Кто-то уже поставил там для него кружку эля, и Дастин жадными глотками осушил её наполовину.              — Уилл Мудрый пришёл заказать песню? Не думал, что доживу до этого дня. Что я могу для тебя сделать, мой друг?              — Когда ты это написал?              Дастин состроил невинную мину.              — Да возился потихоньку, ну, может, месяц с небольшим. Ты же знаешь мой творческий процесс.              — Ты не должен больше её играть.              — Хм, не того поворота я ждал от нашего разговора. Дай-ка подумать... — Он лениво размял пальцы, делая вид, что размышляет. — Ладно, я решил: нет.              — Ты не можешь разъезжать по стране и петь о том, что любая принцесса, полюбившая своего спасителя, в итоге просто окажется в другой тюрьме, потому что «судьбоносная любовь» и «сказочные злодеи» — это, по сути, одно и то же. Особенно когда это именно то, что произошло с твоими лучшими друзьями, и ты используешь их историю, чтобы доказать свою правоту!              Дастин взял кружку. Уилл ожидал, что тот просто допьёт её и отмахнётся от него, не сказав больше ни слова, но взгляд, который Дастин бросил на него, был куда тяжелее.              — Ну, тогда хорошо, что я этого не делаю. Если ты заметил, в моей песне она — принцесса, а он — простой рыцарь. Не говоря уже о том, что мы встретили нашу «деву» в ближайшем городе к башне, из которой она сама сбежала, потому что она умная и способная колдунья. Так что история, может, и похожа, но таких — миллионы. Далее, ты заметишь, что я на самом деле не сравниваю судьбоносную любовь со сказочными злодеями. Я говорю, что судьбоносной любви не существует. Есть только выбор — всегда и во всём. Всё просто.              Для принцессы этот выбор может привести к счастливому концу, я не хочу лишать ни одну историю её романтики. Но в реальности такие сказки часто заканчиваются в другой башне. Иногда роль жены, матери или королевы ощущается как та самая тюрьма, из которой она только что выбралась. И я не думаю, что рыцарь-принц-кто-угодно может быть счастлив в союзе, который родился из мимолётной влюблённости, а поддерживается лишь ради приличия, когда настоящий огонь давно погас. Но нам не нужны эти уродливые реальности. Мы хотим освободить себя от тяжести этого выбора, от мысли, что мы можем совершить ошибку, выбрать не тех людей, выбрать несчастье вместо тех, кто приносит нам радость.              И, рассказывая эту сказку снова и снова, мы обрекаем нашу молодёжь на разочарование, потому что они не понимают: любовь, которой они жаждут, не находят — её создают. Она рождается из обязательства продолжать выбирать друг друга, даже когда этот выбор даётся с трудом. Потому что ты доверяешь этому человеку своё счастье больше, чем кому-либо другому в мире. Вот какой должна быть любовь. — Дастин допил эль одним долгим глотком и с гулким стуком поставил пустую кружку на пол. — И если кто-то из моих друзей, услышав песню, узнает в этой истории свою ситуацию и решит принять урок близко к сердцу и перестать выбирать страдания — что ж, я ясно изложил свою позицию и желаю им в будущем только счастья.              — И всё же Сьюзи продолжает выбирать свою семью, а не тебя, — бросил Уилл. Это был единственный доступный ему ответный удар, и он пришёлся прямо в цель. Уиллу стало не по себе, как только слова сорвались с его губ. Он вздохнул. — Это не... прости, Дастин. Я...              Дастин встал, обрывая его на полуслове без единого возражения. Если бы в зале не было так тесно, Уилл, возможно, рискнул бы запрыгнуть на сцену и броситься за ним вслед, чтобы извиниться.              Когда дверь спальни наконец со щелчком закрывается за его спиной, он позволяет своим коленям подогнуться. Позволяет своему телу развалиться на части. Он рушится на пол между двумя кроватями, но сейчас нет никакой разницы — жесткий это деревянный пол или мягкий матрас.              Тьма вонзается ему в спину, словно нож, вскрывая его от шеи до копчика. Затем она оттягивает кожу в сторону, чтобы порыться во внутренних органах: отталкивает желудок сюда, селезенку — туда, вырывает сердце и отбрасывает его прочь. От боли он замирает, как статуя. Конечности перестают слушаться, как и всё остальное. Всё, что он может — это дышать.              Горячие слезы жгут глаза, и он не в силах их остановить. Сердце бешено колотится где-то в горле. Дыхание перехватывает, а легкие горят, когда кислорода становится не хватать. И всё это время тьма ищет его магию, вгрызаясь в золотой свет в его груди, словно злобный пес.              Под ним дрожит пол — это толпа внизу подпевает самой известной песне Дастина. «Он — Уилл Мудрый, разумом острый и чудный». Слова заполняют его рот, насильно проталкиваются в горло, пока он не начинает задыхаться. Он пытается дышать сквозь это. Просто дышать. Вдох и выдох. Медленно. Вдох и выдох. Всё хорошо, Уилл, всё хорошо.              Как и все предыдущие приступы, этот проходит. Он снова начинает чувствовать свои руки, упирается ладонями в пол, медленно подтягивается вперед. Затем оживают ноги, помогая ему ползти. И дюйм за дюймом он добирается до кровати и, опираясь на тумбочку и каркас кровати, поднимается.              Часть его хочет натянуть одеяло на голову, заглушить шум подушкой. Но вслед за острой болью приходит ломота. Он пуст, истощен. Он не может даже протянуть руку, чтобы зажечь свечу, и полагается лишь на бледный лунный свет, чтобы различить очертания предметов в комнате.              Под ним толпа продолжает петь, выкрикивая его имя: «пламя рукой зажигает, дам без труда обольщает, имя его ты внемли, встретишь еще на пути». Человек, которого больше нет.              В конце концов он сворачивается калачиком на боку. В конце концов слезы высыхают. В конце концов боль сменяется онемением. И когда это происходит, Уилл думает о выборе. Думает о единственном известном ему способе положить этому конец.              «Но на самом деле ты не хочешь умирать», — отвечает голос в его затылке, как и всегда. Холодный и научный. Голос, который должен был бы преследовать его только в кошмарах, но звучит наяву. «Ты продолжаешь бороться, потому что, как и всякое животное, ты хочешь лишь, чтобы прекратилась боль, а не жизнь. Но боль неизбежна, не так ли, сынок?»              Подушки, которой он накрывает уши, недостаточно, чтобы заглушить этот голос, поэтому в конце концов ему приходится заставить свои усталые ноги снова коснуться пола. Приходится спускаться обратно вниз, сжимая в дрожащих руках альбом для набросков и пряча боль за натянутой улыбкой. Приходится возвращаться к людям, которые никогда не смогут исцелить тьму внутри него, но которые хотя бы способны удерживать тени на расстоянии. На мгновение. Иногда.              Потому что исцеления от того, что с ним происходит, не существует. Конца не будет.              Дастин был неправ.       ***       Уилл просыпается где-то среди ночи от звука скрежета по полу. Сначала он принимает это за запоздалых пьяных гуляк — в конце концов, когда он ложился, выступление Дастина еще вовсю продолжалось. Да и после вечернего приступа он всё равно не ожидал, что удастся долго проспать.              Но звук не снаружи, он здесь, в комнате.              Это —              Холодный воздух прокрадывается в теплый кокон его одеяла вместе с чем-то мокрым и склизким, что касается его лодыжки.              Уилл закрывает глаза, делает глубокий вдох. Ему просто кажется. Он повернулся в постели, случайно впустил немного холода. Он устал. Ничто не обвивает его ступню. Ничто не ползет медленно вверх под штаниной. Ничто…              Он сбрасывает одеяло, садясь одним резким движением, и тут же попадается в петлю лозы. Она обвивает его запястье, с силой дергая в сторону и вниз. Деревянный пол едва виден под массой отростков, извивающихся на земле, словно змеи.              Он борется, пытаясь высвободить одновременно и ногу, и руку, из-за чего заваливается набок. Прямо в это змеиное логово.              Они тянутся к нему, словно единое существо. Некоторые обвивают руку, один скользит по подмышке, другие просто вцепляются в бицепс, локоть, запястье. Одна плеть прокрадывается по спине под воротник рубашки. Другие снова лезут к ногам, мешая друг другу, пока одни сжимают его икры снаружи, а другие пытаются проскользнуть внутрь штанин.              Лозы ощупывают его ухо, скользят по шее, и Уиллу остается только дико метаться, чтобы вырваться хотя бы из части захватов. Он упирается коленом в пол и, давя отростки руками, умудряется вскочить на ноги.              Они всё еще тянутся к нему. Он с трудом пробирается через комнату, подальше от них, подальше от крупинок темной пыли, пляшущих в липком воздухе, подальше от…              Уильям.              Его колени упираются в кровать, и он запрыгивает на нее, но этого мало. Лозы скользят под простынями. Сдавливают подушки. Обвивают стойки кровати, словно змеи, вырезанные на тяжелых посохах — только эти живые, они озираются своими луковичными слепыми головками, выискивая его.              Перестань сопротивляться, Уильям.              Снаружи бушует шторм, озаряя черную ночь редкими вспышками красных молний. Этого света недостаточно, чтобы видеть дорогу. Недостаточно, чтобы спастись.              Он поднимает руку.              — Леоту (Leóhtu).              Три маленьких шара света взмывают в воздух, заливая темноту ярким сиянием. И всё равно этого почти не хватает.              Побега нет.              Уилл делает глубокий вдох и спускается с кровати. Лозы тут же возвращаются, но он готов к этому. Они вьются вокруг его ног, как змеи, но он быстрее. Прежде чем они успевают опутать его, он ускользает. Дверь…              Заперта.              Сколько бы он ни бросался на нее всем телом, сколько бы ни дергал ручку — она не поддается.              Не для тебя.              Отростки снова хватают его за ноги, их маленькие головки прижимаются к икрам, почти как ластится кошка или собака. Одна из них раскрывается, обнажая мелкие острые зубы. Она принимается покусывать его лодыжку.              Он снова бросается вперед, думая лишь о том, чтобы двигаться, чтобы они не поймали его. Думая лишь о том, что ему нужно найти выход, хоть какой-нибудь.              Вспышка молнии.              Он может пережить падение со второго этажа. И стекло не удержит его так, как тяжелая деревянная дверь.              Сдайся.              Снова вспышка молнии.              Он замирает на месте, уже протянув руку к окну. За стеклом — лишь бесконечная тьма. Поля за деревней стали пепельного цвета, их урожай высох и мертв. А между ними извиваются лозы. Пульсируют, влажно, словно вены. Единственное, что осталось живым. Пугающе живым.              И лес…              Уильям.              Тень движется грузно, шесть массивных конечностей крушат деревья, прокладывая путь там, где его никогда не должно было быть. Она возвышается над лесом, стоит на страже, торжествуя. Дракон над своим сокровищем. Паук, обозревающий свою паутину.              И Уилл оказывается в ловушке, мелкая дичь. Муха. Муравей. Пылинка.              Голова существа колеблется, словно тёмное пламя. У него нет глаз, но они ему и не нужны, чтобы видеть его. Видеть его насквозь. Узнать тьму, которая свилила в нём своё гнездо.              "Вернись домой."              Снова обвиваются лозы вокруг его ног, обхватывают его талию, запястья. Тянут вниз, покрывают спину, голову. Окутывают шею. Скользят в рот. И Уилл не может бороться со всем этим. Не может освободиться, не может найти выход. Нет спасения.              Только тьма.              "Приходи."              Он позволяет ей поглотить себя. Отдаёт контроль.              Они оба знают, что скоро он будет там.       ***       Проснувшись в поту, Уилл снова опускается на кровать. В бледном лунном свете, пробивающемся сквозь маленькое окно, он видит спящего Дастина под одеялом. Его храп сам по себе звучит почти успокаивающе. В комнате есть кто-то еще живой. Кто-то, кто не издает звуков ползающих черных лоз.              Он сворачивается калачиком, почти затягивая одеяло на голове в попытке исчезнуть. Он не может вынести мысль о том, чтобы оставить лунный свет позади. В полной темноте этот мир неотличим от того, что он только что оставил. Просто сон, но голос преследует его и в реальном мире, тем не менее. Он мучает его уже больше года — не то чтобы он признался бы в этом друзьям. Для них он выжил после испытания с Безумным Волшебником, и только это имело значение. Счастливый конец.              Но Уилл теперь знал, как становятся безумными волшебники. Фактически, он был уверен, что мог бы лично это подтвердить. И ведь не должно было быть так: побеждаешь зло, а не становишься им.              Хотя в случае с Безумным Волшебником он ничего не победил.              Он позволяет слезам течь по щекам в тишине, сдерживая два-три всхлипа, которые грозят вырваться наружу. Не то чтобы он думал, что Дастин его услышал бы. В комнате пахло элем, как и положено над таверной, и Уиллу не нужны никакие прорицательские способности, чтобы знать: его друг проведет первый день предстоящего похода с ужасной головной болью.              Именно эта мысль несколько успокаивает его. Его друзья будут раздражены и страдают от похмелья, пытаясь не показывать головную боль слишком явно, и одновременно уговаривая Майка снять с них эту хворь. Майк будет читать им лекции о том, что не стоит так напиваться, но в конце концов сдастся. Они войдут в Темнолесье и разберутся с любыми замыслами Безумного Волшебника, которые ему удалось воплотить, несмотря на смерть два года назад от рук колдуньи, которую он держал в плену и воспитал как свою. Они выйдут победителями, как и всегда до сих пор. Всё будет хорошо.              Может быть, если он достаточно сильно в это поверит, всё так и будет.              Безумный Волшебник не мог преследовать их — не мог преследовать его — вечно. Его силам должно быть пределом: он мертв.              Уилл вытирает лицо рукавом, затем выбирается из постели. Учитывая долгий путь впереди, ему, вероятно, следовало бы выспаться как следует, но когда «вернись домой» эхом отдается в его сознании, он почти уверен, что акцент делается на «можешь». Уилл сегодня ночью больше не уснет. Он может это принять. Это не первая его бессонная ночь.              Он одевается так тихо, как только может, затем ускользает из комнаты, оставляя позади негромкое храпение Дастина. Трактир шумел, когда он ложился, но теперь, во сне, само здание кажется древним и мертвым. Он почти видит, как лозы выползают из темных углов, и пыль, поднятая его спешащими шагами, пахнет сыростью и холодом. Только скрип лестницы, твердое дерево, громкий в жуткой тишине, напоминает ему, что это реальность, а не очередной кошмар. В его кошмарах слышны лишь голос и мокрое чавканье лоз.              Возможно, ему стоило разбудить Дастина. Компания могла бы его успокоить — но это значило бы признать кошмар перед кем-то еще. А с его приступами и ослабевающей магией Уилл и так чувствует себя обузой. Нет смысла заставлять друзей думать, что ему хуже, чем они и так видят.              Его планы рушатся, когда он выходит в дверной проем, ведущий в заднюю часть трактира.              Он ведет в маленький двор, обнесенный покосившимся деревянным забором. Здесь есть огород с скамейкой, откуда тропинка ведет к уборной, а чуть дальше, за забором, — колодец. И прямо посередине, занимая все свободное пространство, стоит Майк.              Он — бледная тень, движущаяся в темноте, быстро мелькает, проводя мечом в отточенном движении за другим. Клинок ярко сверкает в лунном свете. Это заставляет Уилла пожелать, не впервые, чтобы у него было время рисовать. Его пальцы зудят от желания изобразить изящную фигуру Майка не только быстрыми штрихами угля, но и в цвете.              Он думает, что мог бы лучше передать резкие черты его лица, чем эти чопорные масляные портреты в королевской галерее.              Майк делает пируэт с мечом, и их взгляды встречаются. Неожиданная публика заставляет его споткнуться.              Уилл неловко машет рукой и выходит во двор.              — Не можешь уснуть? — спрашивает Майк.              Последнее, о чём Уилл хочет думать — это кошмар, который привёл его сюда, поэтому он просто кивает в сторону мрачных лесов, едва виднеющихся на горизонте. Он не сомневается, что именно они вывели Майка сюда посреди ночи. То, что всем им следовало бы получить хороший ночной сон перед отъездом завтра, не означало, что предчувствие надвигающейся опасности не отнимет у них сна. Вот почему его друзья сегодня так напились.              Майк вертит меч, разжимая запястье, и вздыхает. — Ненавижу, что мы всё ещё гонимся за ним. Это похоже на плохой сон. Как будто мы снова застряли в его лаборатории, и в этот раз мы не можем спасти тебя. Мы даже не можем спасти себя, не можем—              — А ведь вы спасли, — отвечает Уилл. — Я в безопасности, а он мёртв.              Улыбка Майка натянута. — Не похоже на это, учитывая, сколько он натворил, прежде чем мы его повалили. Насколько сильным был твой приступ?              Уилл отводит взгляд. Он на мгновение подумывает соврать. Но Майк был рядом при большинстве предыдущих приступов. Майк — единственный из его друзей, кто знает, насколько они могут быть серьёзными. Тем не менее Уилл не хочет, чтобы Майк волновался больше, чем уже волнуется.              — На этот раз мне удалось не удариться головой.              — Но всё же было достаточно плохо, чтобы ты упал?              Челюсть Майка сжалась; Уилл хотел бы найти хоть какое-то утешение, чтобы сказать. Но как убедить Майка в какойто светлой стороне, которой нет? Он снова упал. Приступы становились всё хуже, и Уилл не имел ни малейшего понятия, как их остановить. Так какую же надежду мог иметь Майк, чтобы помочь ему?              Майк вручает ему меч, затем нагибается и достаёт кинжал из сапога. Поднявшись, он улыбается:              — Ударь меня.              Уилл смотрит с клинка на клинок Майка. — Это нечестный бой.              — Порежешь меня этой штукой, и я пересмотрю своё представление о честном бою. — Майк поднимает кинжал, вызывающе.              Уилл сильнее сжимает эфес. Есть причина, по которой он маг, а не рыцарь. Дело не в том, что у него никогда не было оружейной подготовки — школа Конклава позаботилась, чтобы исправить все его пробелы. Но вызывать шар огня в лицо благородным детям, побледневшим, когда они понимают, почему его магический дар поместил его среди них, было гораздо легче, чем доказывать чтото, грозя собственной жизнью во дворе. Это он оставил Майку и Лукасу.              Так что он не был так хорош в фехтовании, как их паладин. Но и вовсе без навыков он не был.              И Уилл не прочь сыграть нечестно.              Вместо того чтобы ждать, когда Майк примет стойку, Уилл как можно быстрей наносит джеб. Майк готов — он отскакивает неловко, скорее уклоняясь от удара, чем готовя контратаку. Это на секундочку гордо греет Уилла, прежде чем он снова атакует, и Майк расправляется с ним легко. Он делает обманный выпад, затем подносит рукоять кинжала прямо под рёбра Уилла.              — Кровь течёт, — сухо констатирует он.              — Ай, — саркастически отвечает Уилл.              Майк бросает на него вид «я же говорил», затем отпрыгивает в сторону, когда Уилл отвечает ещё одним ударом.              Они гоняются по небольшому двору, и, утомляя Майка, Уилл удаётся всё ближе подбираться к его защите. Но ни разу не сумел нанести настоящего удара. В настоящем бою он бы уже не раз погиб, пока Майк стучит рукоятью кинжала по его рукам, по рёбрам и один раз по бедру. Майк же, напротив, даже без щита вышел бы сухим из воды.              Он говорит Майку об этом, и в последовавшем смехе Уилл оказывается ближе всего за всю ночь к тому, чтобы всё же заставить Майка кровоточить. Но всё равно не попадает. Парируя и выходя из досягаемости, Майк говорит, что они всегда могут заглянуть к кузнецу в деревне утром и посмотреть, не найдёт ли он щит получше для Уилла. Для Уилла этого достаточно, чтобы снова атаковать друга — но снова безуспешно.              Когда Майк загнал его в угол у уборной и прижал лезвие кинжала к его горлу, Уилл в порыве раздражения бросает меч. То, что Майк стоит так близко, что Уилл чувствует его горячее дыхание на щеке и у него встают дыбом волосы на шее, тоже не улучшает настроение.              — Думаю, ты доказал свою точку зрения, — говорит он.              — Доказал. — Майк отступает и поднимает руку, показывая рукав рубашки, который отвалился, когда он закатал рукав до локтя. Значительная его часть была потеряна гдето во дворе. — Думаю, в следующий раз нам нужно взять деревянные мечи.              Уилл ненавидит, как быстро это его успокаивает. Он ненавидит смех, которым отвечает Майку, и ещё больше — то, как напрягается его живот от смеха Майка в ответ.              Он подбирает меч и толкает его в руки Майка. — Пойдёшь поискать остальную часть рукава. Мне надо это починить, прежде чем остальные проснутся.              Это слабая отговорка. Майк мог бы просто переодеться и заняться этим, когда появится время — или ждать возвращения в Хокинс и отдать рубашку Грейс, придворной портнихе герцога. Но Майк стоит слишком близко, щеки у него порозовели от упражнений. Его глаза следят за движениями Уилла, блестя и живые при лунном свете. И Уилл хочет —              Главное во всём этом: Уилл хочет. Хочет его. Хочет обнимать и быть в объятиях. Чувствовать под руками жилистые мышцы. Целовать. Он хочет слишком многих невозможных вещей. Хотел этого ещё до того, как Оди, к счастью, сделала их ещё более недостижимыми.              В некотором смысле помогает знать, что Майк едва ли не обещан комуто другому.              Майк, не замечая внутренней борьбы Уилла, лишь хихикает и выполняет просьбу. Уилл достаёт швейный набор из сумки и обнаруживает, что его кровать выглядит куда более притягательно, чем полчаса назад. Даже с тем, что Дастин мирно сопит, он всё ещё может попытаться заснуть сегодня.              Снизу Майк гордо размахивает оторванным кусочком рукава. Он также набрал воды из колодца. Уилл благодарно принимает освежение и опускается на скамью рядом с Майком.              – Не так уж плохо, – говорит Майк, прикладывая обрывки рукава друг к другу. – Было бы куда проще, если бы существовало что-то вроде исцеление прикосновением... только для вещей.              Уилл только качает головой. — Это называется починка, и я никогда этому не учился — моя мать убила бы меня, если бы увидела, что я чиню одежду магией; для неё это слишком уж тщеславно, — говорит он, пытаясь продеть нитку в иглу.              Майк не отвечает.              Когда Уилл смотрит наверх после того, как наконец продел нитку в игле там, где хотел, Майк смотрит на него с изумлением. Уилл думает, что вдеть нитку при лунном свете — вовсе неплохое достижение, хотя интерес Майка к шитью удивляет его. Принцам не приходилось думать, как шить и чинить одежду; их заботой было лишь то, как её испортить. Возможно, герцоги — другая порода.              Он жестикулирует иглой, но Майк не двигается.              — Что? — спрашивает он.              Майк моргает. — Ничего. — Он кладёт руку на колено Уилла. — Спасибо.       ***       Солнце, в конце концов, разбудило их там, где они уснули посреди разговора: голова Уилла была прислонена к голове Майка, а та — к плечу Уилла, а вытянутая рука Майка всё ещё лежала у Уилла на коленях; шитьё осталось незаконченным.