Through A Dark Glass, Wanting

      Зеркало разлетается на тысячи осколков, летящих им навстречу, словно крошечные кинжалы. Уилл едва успевает свернуться калачиком, закрывая лицо. Майк перестает его удерживать, позволяя обоим рухнуть на землю. Он изворачивается вокруг Уилла при падении — отчасти чтобы защититься самому, отчасти чтобы прикрыть его.       Стекло всё равно находит открытую кожу. Его щека и шея саднят от крови, проступающей из тонких порезов.              Тьма следует за стеклом, просачиваясь туманом сквозь разбитую раму, а затем затвердевая в щупальца, обвивающие их. Она сотрясает клетки позади них, подбрасывая их в воздух и разрывая на части. Затем она забивается в трещины каменных стен.              — Сработало? — кричит Дастин сверху. Раздается шаг, другой по лестнице, а затем глухой стук падения. — Черт.              Уилл лишь видит, как тот приземляется на спину на каменные плиты, которые изгибаются, отрываясь от земли. Деревянные доски, из которых когда-то состояла лестница, взмывают над ним, распадаясь на части в полете.              Лукас появляется в проеме в потолке, где раньше была лестница.              — Вы что… О нет, вы шутите. Мы что, сделали только хуже?              Он смотрит на Майка, но Майк не слушает. Он вскакивает на колени, озираясь на тьму, которая теперь буквально сочится из разбитого зеркала.              — Бери вещи и поднимайся, — наконец говорит он Лукасу.              Лукас открывает рот, чтобы возразить — скорее уж, им нужно выбраться из подвала.              Но взгляд Майка пригвождает его к месту, и в таком состоянии с ним бесполезно спорить.              — Пол не выдержит.              Словно в подтверждение его слов, одно из щупалец тьмы устремляется вверх, расщепляя одну из половиц надвое, будто это обычный клочок бумаги. Сверху доносится удивленный вскрик, и Лукас начинает действовать. Сумки летят в дыру в потолке. Оди, Макс и Лукас следуют за ними.              Щупальца переплетаются друг с другом, утолщаясь, словно канаты. Они сворачиваются кольцами и давят, превращая потолок над ними в щепки. Но он не обрушивается вниз, а, наоборот, неуклонно взмывает к небесам. Кирпичи, полки, сами книги — всё начинает парить, вливаясь в облако обломков над их головами.              Рука Майка грубо тянет, заставляя отвести взгляд Уилла от этого зрелища, поворачивая его голову то в одну, то в другую сторону. Он проверяет, в порядке ли Уилл, прежде чем сделать следующий шаг.              Уилл чувствует, как теплые нити его «наложения рук» тянутся, чтобы затянуть порезы на его лице, и отстраняется. Майк поджимает губы, но не настаивает.              — Кто-нибудь из вас может?.. — спрашивает он Уилла и Оди.              Чародейка киваёт прежде, чем он успевает закончить фразу.              — Сёд (Seóð), — произносит она, переплетая пальцы…              И ничего не происходит. Оди сердито хмурится, глядя на свои руки, а затем снова пытается сотворить заклинание. Но оно не просто не срабатывает. Нет даже начального всплеска энергии. Никакого заклинания.              Оди переплетает руки в третий раз, на этот раз выкрикивая команду. Снова безрезультатно.              — Уилл?              Он не спешит вставать. Почему-то он заранее знает результат. Поскольку магия Оди выжгла тьму, она забрала с собой и всё, что было к ней привязано. Он потянулся в свою пустую сердцевину, ничего там не нашел и проделал жесты заклинания впустую. Тьма тоже не пришла, чтобы дать ему бой.              — Что происходит? — спрашивает Лукас.              Майк с беспокойством переводит взгляд с Уилла на Оди, а затем хмурится, глядя на собственную ладонь.              — Дастин? — просит он подтверждения.              Дастин берет несколько пробных аккордов на своей лютне, которые переходят в детскую колыбельную. На мгновение Уилл чувствует, как прохладный весенний ветерок коснулся его щеки и взъерошил волосы. Запахло свежим дождем. Когда он стих, кожа его стала гладкой, словно стекло никогда не касалось её.              — Похоже, это затронуло не всё колдовство, — говорит Дастин.              — Сёд! — снова вскрикивает Оди. Она целится в разбитое зеркало, но безрезультатно.              Однако все взгляды прикованы к Уиллу. Словно он может дать им ответы. Дастин протягивает руку, чтобы помочь ему встать, и Уилл принимает её.              — Оди, перестань.              Она резко развернулась к ним прямо посреди заклинания. Лукас и Макс вскрикнули, инстинктивно отпрянув, но единственным, что атаковало группу, был убийственный взгляд Оди.              — Она исчезла, — сказал Уилл; этот удар невозможно было смягчить. Пустота внутри него только расширилась, пока он сообщал им дурную весть. Ему пришлось признать то, чего он втайне ждал годами. Тьма слишком глубоко запустила когти в его магию. Он в любом случае истек бы кровью, если бы они нашли способ её вырвать. — Когда Оди сделала то, что сделала, чтобы остановить меня…              — Уничтожила сердце, — вставил Майк.              — Ох. — Уилл и сам это чувствовал, но слова Майка окончательно расставили всё по местам. — Когда она уничтожила сердце, она выжгла принадлежавшую ему тьму, но моя магия… Она так долго была переплетена с этой тьмой, что та забрала её с собой.              Услышав это, Оди сникла и в потрясении уставилась на свои руки.              — Я предполагаю, что когда оно умирало, тьма тянулась и к ней, не желая сдаваться без боя. Или, может, то, что Безумный Волшебник сделал, чтобы наделить это силами, уже было как-то связано с этой тьмой. Прецедентов нет, так что наверняка не скажу. Но это должно было причинить ему боль так же, как причинило мне.              — Казалось ли тебе, что ты горишь, когда творила заклинание?              Оди не кивает и не качает головой. Она просто отворачивается, отказываясь смотреть кому то в глаза. Но тихие слёзы, катящиеся по её щекам, говорят сами за себя.              — Ладно, — мягко, но решительно говорит Майк. — Макс, вооружи Оди. Уилл, тебе нужно—              Уилл снова вытаскивает кинжал из сапога и подымает его. Он надеется, что с ним выглядит более опасным, чем чувствует.              Майк кивает. Он подхватывает два рюкзака и жестом предлагает остальным брать оставшееся. — Вы — на прикрытие, оба. Оставьте всё, что вылезет из того зеркала, нам. А теперь уйдём с линии прямого обзора, откуда всё это появится.              Лукас начинает возражать, но замолкает, когда Макс называет его придурком за идею сражаться с неосязаемым облаком. Уилл пытается схватить рюкзак, но его опережают. Так что он и Оди завершают колонну последними, бессмысленные кинжалы сжаты в ещё более бессмысленных руках. Её разбитое сердце медленно превращается в гнев, и раз Уилл не уверен, сколько этого гнева направлено на него, он молчит.              Странные антигравитационные свойства туманной тьмы, похоже, действуют только на саму башню. Их вещи не затронуты, оружие тоже. Полусожженная груда отродья на дворе башни остается на месте, как и деревья в окружающем лесу.              Они оставляют рюкзаки там, надеясь, что это выведёт их за пределы радиуса поражения, который им сейчас предстоит встретить. Затем осторожно возвращаются к поляне, выставив дозор вокруг провала в земле, где когда то стояла башня Безумного Волшебника.              Не всё там исчезло. Камни фундамента образуют кольцо вокруг подвала башни, кое где сложенное в три четыре слоя. Пару ступенек лестницы всё ещё висят посреди воздуха, держась на своём месте только потому, что никогда не знали другой участи. И там, на дальнем конце подвала, стоит зеркало. Стекло чисто разбито, так что кажется, будто его и не было вовсе. Сквозь раму в темном тумане, сочащемся из зеркала, едва виднеется красная пустошь — тюрьма Генри.              Из него начали выползать лозы, извиваясь по земле, как чёрные змеи. Некоторые из них образуют выпуклые головы и начинают щёлкать по своим сородичам и воздуху костяными зубами, как у всех прочих отродий. Но они не его рук дело. Более того, у Уилла зарождается подозрение, что многие из них никогда на самом деле не принадлежали Бреннеру.       — Что если положить зеркало лицом вниз на землю? — спрашивает Дастин.              — Это бы остановило его?              Уилл вздыхает и качает головой.              Мысли вслух высказывает Майк: — Ни туман, ни лозы это не остановит. Они смогут выгрызть себе путь, может, даже перевернуть всё обратно.              — Это дало бы нам пару дней, чтобы собрать подкрепление.              Майк с лёгкой раздражённой теплотой смотрит на Дастина, и тот падает духом. Подкрепления нет. Их не подготовят, и никогда не подготовят. Придётся жить с тем, что есть — или умереть.              Уилл сильнее сжимает кинжал.              Они могут всё равно погибнуть.              — Прости, — говорит он. — Это моя вина. Безумный Волшебник запер его в карманном измерении, но я развязал заклинание, я выпустил его. Генри… он был —              — В твоей голове, — говорит Лукас, кладя утешительно руку на плечо. — Ты заставил его освободить себя. Ты ничего бы не мог сделать.              — Да, — добавляет Макс, засовывая стрелу в арбалет, — Так что теперь нам просто нужно сбить этого ублюдка с места, как только он осмелится вылезть из этого глупого зеркала.                     Лукас тоже накладывает стрелу на тетиву, в то время как остальные покрепче перехватывают свое оружие. Майк жестом приказывает Уиллу и Оди встать за его спиной, пока другие рассредоточиваются.              Ждать приходится недолго. Генри выходит из зеркала, выглядя в точности так, как в тот первый раз, когда он явился Уиллу: его кожа обгорела, превратив его в плотское, испещренное жилами чудовище, мало чем отличающееся от остальных жертв Безумного Волшебника. Вот только этот когда-то был человеком.              Он останавливается прямо перед зеркалом, оглядывая представшую перед ним картину. Заметив башню, превращенную в руины и парящую над ними, он улыбается. Эта улыбка угрожающая. Хищная. Но Уилл теперь видит разницу. Не просто черты лица заставляют его выглядеть так, будто он жаждет их затравить — всё дело в безумном блеске в его глазах.              — Вижу, вся компания в сборе, — говорит Генри.              Майк делает шаг к краю кратера, направляя на него меч. — Откуда ты знаешь, кто мы такие?              Генри продолжает неторопливо поворачиваться, явно наслаждаясь своим возвращением в их мир. Он проводит ободранным, израненным когтем по замысловатой резьбе зеркала, осматривая его. Затем он поворачивается и улыбается им с удовлетворением паука, поймавшего муху в свою паутину.              — Я знаю очень многое, Ваше Высочество. В этом и прелесть подобных темниц: у тебя бездна времени, чтобы наблюдать. Наблюдать, как мой отец создает себе армию, чтобы обезопасить себя от меня. Наблюдать, как мои братья и сестры гоняются за одним чудовищем за другим, лишь для того чтобы погибнуть и быть погребенными на пустом кладбище. Наблюдать, как вы сокрушаете единственного человека, который всё это время стоял между мной и этим миром — просто потому, что он всё еще жаждал власти. Надеясь, возможно, что если он разберет вашего волшебника на части, то наконец станет достаточно силен, чтобы одолеть меня. Я бы поблагодарил вас, если бы в этом был хоть какой-то смысл.              — Так ты Генри? Ученик Безумного Волшебника?              Генри игнорирует его, поворачиваясь вместо этого к Оди. Он направляется к ним, продолжая говорить: — Одиннадцать. Единственная выжившая.              Ее руки дрожат, пока она пристально смотрит на него. Она крепче сжимает кинжал.              — Что же, никаких магических стрел в мою сторону? Никакого огненного дождя? Даже попытки телепатии? Неужели наш отец ничего не рассказал тебе обо мне?              Она по-прежнему молчит. Но взгляда тоже не отводит.              Майк встает между ними. — Оставь ее в покое.              Генри не то чтобы забавляется. Это скорее раздражение, но тоже не совсем. Он смотрит на Майка так, как смотрят на любимую, но хромую лошадь, которую нужно пристрелить.              Уилл тянет Майка за руку, оттаскивая его в ту же секунду, когда Оди делает шаг в сторону, чтобы встать лицом к лицу с Генри. Это бесполезно, но какая-то часть Уилла не может не надеяться, что она все еще найдет в себе крупицу магии. Вероятно, это их лучший шанс выжить.              — Что ты делаешь? — шипит на него Майк.              Генри улыбается. — О, Уильям. Всегда такой проницательный. Давай, послушаем тебя, о Уилл Мудрый.              И Уилл не хочет говорить. Если он заговорит, это станет реальностью. Если он заговорит, им придется сразиться с Генри. В тот момент, когда он откроет рот, он подпишет им смертный приговор.              Но это уже реальность. Если не заговорит он, заговорит Генри. Или того хуже — он просто прикончит их, ничего не объяснив.              Есть ли разница?              Они могут умереть сейчас или через три минуты. Три минуты, чтобы найти магию и произнести заклинание. Три минуты, чтобы вонзить нож кому-то в спину. Три минуты, чтобы найти чудо.              Но ты ведь не веришь в чудеса, не так ли?              Ему хочется верить.              Значит, придется тянуть время. Значит, придется рассказать друзьям, почему именно они сейчас умрут.              — Те чудовища, с которыми мы сражались, тьма, эта скверна, всё, что мы приписывали Безумному Волшебнику… это никогда не принадлежало Бреннеру. Это было его, — он указал подбородком на Генри. — Бреннер выкупил его у голодающего фермера, чтобы тот помогал ему в лаборатории, чтобы он стал его учеником, а затем превратил его в чародея — так же, как он поступил с Оди. Но как только Генри получил власть, он захотел большего. А Бреннер не желал ему этого давать. Но и удержать его под контролем он тоже не мог.              Генри наблюдает за ним с довольным выражением лица. Он перестал наступать, и Уилл понимает, что на данный момент этого достаточно. Ровно столько времени, чтобы найти чудо — это всё, что им нужно.              — Он вырезал собственное сердце — какой-то ритуальный сплав заклинания, найденного в гримуаре, и того, что открыли Бреннеру его исследования магии. И у него получилось. Он сделал себя бессмертным, вытягивая жизненную силу из других существ. Он стал могущественнее, чем когда-либо мог стать под началом Бреннера, могущественнее, чем мог надеяться стать любой смертный.              — Векна, — тихо произносит Дастин.              Генри кивает. — Вдохновляющая история, не находите? Деревенский мальчишка, рожденный в пыли и грязи, становится богом.                     — Да, пока Королева Воронов не сразила его, разорвав его дух на части, — Лукас сильнее натягивает тетиву, готовый выпустить стрелу. Своим видом он словно говорит, что именно это он и намерен проделать с Генри.       — Чтобы утвердить свои правила, — произносит Генри. — Люди для неё — как мухи. Рождаются лишь для того, чтобы производить на свет новых людей; работают лишь ради удовлетворения чьих-то чужих нужд; едят, чтобы поддерживать работу этой адской машины; спят, чтобы вкусить то, ради чего всё это затевалось: Смерть. А затем, в смерти, их души принадлежат ей, и она делает с ними всё, что пожелает, заставляя их работать, работать и работать. Вечно принадлежащие кому-то другому, вечно играющие по чужим правилам. Всё, чего он хотел — это силы, чтобы выбрать свой собственный путь.              Он широко разводит руки, указывая на хаос вокруг них.              — Я прощу вам вашу прежнюю враждебность. В конце концов, вы ещё не знали, кого освободили. Даже Уилл, по правде говоря, не знал.              — Ты обманул меня, — говорит Уилл.              — Возможно, я преувеличил тяжесть своего положения, — отвечает Генри. — Но ты бы в любом случае освободил меня. Твоё сострадание — твоя величайшая сила и твоя величайшая слабость. Мне нужна была твоя помощь, и ты оказал её так охотно. А теперь настала моя очередь освободить тебя. Их правила, их ограничения — они сдерживают тебя. Делают тебя несчастным. Но этому пришел конец.              — Никто из нас не собирается к тебе присоединяться, — отрезает Майк.              — И ты говоришь за всех них?              Они переглядываются. Никому из них не нужно произносить ни слова, чтобы понять: это правда. И дело не в преданности Принцу или короне, которой он обязан служить по праву крови, текущей в его жилах, а в том, что они — друзья. Майк говорит за них, потому что знает их и знает, о чем они думают. Майк ведет их за собой, потому что он первый, кто берет на себя ответственность и составляет план. Первый, кто бросается на линию огня, чтобы защитить остальных. Они следуют за ним, потому что до сих пор он не сбил их с пути. Они следуют за ним, потому что готовы умереть за него так же охотно, как он — за них.              Майк ищет в их глазах подтверждение, и один за другим они кивают.              Прежде чем Майк успевает ответить Генри, Оди срывается с места. Издав громкий, первобытный крик, она бросается в атаку. Её кинжал направлен в его сторону, но кажется, что она готова наброситься на него всем телом. Что угодно, лишь бы остановить его. Что угодно, лишь бы причинить ему боль.                            Далеко уйти ей не удается. Лозы резко взмывают вверх, туго обхватывая её икры и заставляя её буквально взлететь в воздух. Другие перехватывают её поперек туловища, не давая упасть на землю и намертво пригвождая к месту. Одна из них проскальзывает между пальцев, обвивает кисть и выбивает кинжал.              — Одиннадцать, — произносит Генри тоном, в котором слышится злорадство. — Одаренная. Блудная дочь. Ты думаешь об этом? О том, как разочарован он был бы, увидев тебя в таком состоянии?              Оди кричит.              Генри качает головой. — Вся та сила, что он тебе дал, и всё же ты слаба. Жалкий червь, ползающий по земле в поисках очередного сапога, под которым можно раздавить саму себя. Очередного хозяина, которому нужно повиноваться.              Она извивается, пытаясь вырваться из путов, но ладони, впивающиеся в лозы, не могут призвать пламя. Ни холода, ни молнии, ни клинка. Она беззащитна, и осознание этого лишь заставляет её бороться отчаяннее.              — Я бы пообещал избавить тебя от мучений, если бы ты не пожелала присоединиться ко мне, но для тебя, я думаю, еще немного страданий будет справедливым наказанием. Так что я оставлю тебя здесь. Позволю тебе смотреть. Как думаешь, кого из них мне убить первым? Кому из них будет менее больно? Пайперу или Пелориану? Или всё-таки Принцу?              Уилл замечает Макс только тогда, когда она оказывается в воздухе, замершая на месте по воле вытянутой руки Генри. Один из её кинжалов отлетает в сторону, когда он швыряет её. Второй она сжимает крепко, хотя толку от него нет. Он держит её, телепатически подвешенную в пустоте, и медленно поворачивается.              — Маленькая воровка, — произносит он словами, сочащимися ядом. — Выбираешь их, даже если они никогда не выбрали бы тебя. Вечно так стараешься быть чем-то большим, чем просто удобным инструментом, хочешь, чтобы тебя ценили за что-то еще, кроме твоих полезных навыков. Но в глубине души ты знаешь: в конце концов они тебя бросят. Как твой брат. Как твои родители. Но утешься: твои страдания почти подошли к концу.              Макс борется с невидимой хваткой, беспомощно дрыгая ногами и руками в воздухе. Позади неё Оди срывает одну из лоз, но её тут же перехватывают две другие. Остальные могут лишь смотреть, не в силах осознать происходящее.              Генри медленно сжимает руку в кулак, палец за пальцем, и по мере этого движения Макс буквально сминается. Её рука ломается в плече, локте и предплечье одновременно. Запястье разлетается с тошнотворным хрустом, пальцы выгибаются назад. Глаза закатываются, рот беззвучно раскрывается. Она не кричит. Уилл не уверен, что она вообще может кричать, пока невидимые нити Генри намертво сжимают каждый нерв и мускул.              Когда ломается её вторая рука, кинжал выпадает из раздробленных пальцев. Затем ломаются ноги, кость за костью, от бедер до лодыжек. Затем позвоночник, ребра. Шея. Это происходит так быстро, что Уилл даже не различает отдельных звуков переломов: всё сливается в один бесконечный треск. Из её глаз течет кровь — сосуды на лице лопнули. Кажется, будто она плачет, взирая на небеса в поисках помощи.              Но помочь ей теперь некому.              Некому помочь им всем.              Лукас первым обретает голос, и всё, что он может — это выкрикивать её имя.              Генри резко оборачивается к нему.              Лукас замирает на полушаге. Стрела выскальзывает из дрожащих рук.              Коротким кивком головы Генри отправляет изувеченное тело Макс в полет прямо в Лукаса, сбивая того с ног. Лукас не пытается подняться, не ищет на земле лук и выпавшую стрелу. Он просто прижимает Макс к себе. Генри делает угрожающий шаг к ним.              — Хороший мальчик. Знает, когда нужно оставаться на земле. — На лице Генри нет даже подобия улыбки. Он не получает от этого удовольствия. — Будь умницей, и, может быть, тебе позволят подержать её, пока она уходит.              Губы Лукаса дрожат, он открывает рот, но не издает ни звука. Всякое сопротивление покидает его тело, когда он защитным жестом склоняется над их павшим плутом. Над своей павшей любовью.              На мгновение его полный муки вопль становится единственным звуком на поле боя.              Затем Дастин ударяет по струнам лютни. — Ты… — это всё, что он успевает сказать, прежде чем Генри отбрасывает и его. Он врезается в обломки прямо у того места, где когда-то стояла башня. Его лютня несчастно приземляется на треснувшие остатки маленькой клетки; железные прутья пронзают дерево и с диссонирующим звуком рвут струны.              — Одинокий бард, — говорит Генри, приближаясь к нему. — Такой откровенный, такой храбрый, такой добрый. И всё же ты кипишь от зависти. Внутри ты ненавидишь их всех, потому что просто хочешь быть нужным. Но, дорогой, милый, мы оба знаем, что истинной любви не существует.              Уилл использует это отвлечение, чтобы броситься бегом через поле к Лукасу. Он не совсем уверен, какова его цель здесь. У него нет магии, чтобы исцелить её, и даже если бы была, нет ни одного сценария, в котором они выживут, ни одного, где хоть один из них выберется отсюда живым.              И всё же…              И всё же Макс каким-то образом ещё жива. Макс говорит. Бормочет: «Лукас, мне страшно. Лукас, я ничего не вижу».              — Но ты же знаешь, что никто никогда не сможет тебя хотеть. Никто никогда не полюбит тебя так сильно, как ты любишь их, и поэтому ты будешь один, всегда один. — Одна из ног Дастина ломается, как когда-то у Макс, кости разлетаются вдребезги, когда невидимая сила сжимает их в железной хватке. Треск разносится по поляне эхом. Дастин кричит.              Оди, сорвавшая виноградную лозу, которая затыкала ей рот, присоединяется к нему.              Возможно, это всё, что спасает ему жизнь.              Лицо Генри искажается в ярости, и он отпускает Дастина, чтобы поспешно вернуться и разобраться с ней. Прежде чем он успевает это сделать, Майк оказывается рядом с ней, перерезая большую часть лоз. Оди срывает остальные.              Пока Майк изо всех сил отбивается от лоз, держа их подальше от них обоих, она делает шаг вперед, чтобы встретиться с Генри. Это, кажется, забавляет его.              Она протягивает руку, ладонью к Генри. Готовая к магии, которая, как знает Уилл, не придет.              И тут Генри ломает ей запястье.              Оди воет от боли, прижимая руку к груди.              Генри хватает ее за подбородок. Заставляет ее посмотреть на него.              — Всё это закончилось бы гораздо быстрее, если бы ты перестала вмешиваться, Одиннадцать. Ты всего лишь неудавшийся эксперимент, как и все мы. Так что прекрати играть в героя. Папы здесь нет, чтобы ты могла его впечатлить.              Она кричит, а затем просто бросается на него. На секунду это, кажется, срабатывает. Генри не ожидал, что её тело врежется в его, и они оба падают на пол.              Но это длится лишь мгновение. У Оди всё ещё только одна целая рука, и поэтому неважно, что она впивается пальцами в окровавленную плоть горла Генри — он отбрасывает её через поле, как тряпичную куклу.              На этот раз она остаётся лежать.              А Генри поднимается на ноги, чтобы встретиться лицом к лицу с Майком, последним, кто ещё стоит. Смотря на своего противника широко раскрытыми, полными ужаса глазами.              Уилл впивается пальцами в плечо Макс и пытается сосредоточить дыхание. Пытается найти чудо, где-нибудь, последнюю крупицу надежды. Но всё, что осталось внутри него — это тьма. Зияющая. Холодная. Неизбежная.              Она обвивает ледяными, склизкими пальцами его запястье и сердце. Сжимает его змееподобными лозами. Тянет его вверх и прочь от Макс, прочь от Лукаса, прочь от любого, кто мог бы помочь ему, прочь от любого тепла, которое могло бы ещё защитить его. В этой прогалине ничего из этого не осталось. В тени места, где Безумный Волшебник невольно создал своё первое чудовище из мальчика, который в противном случае намного превзошёл бы его.              Мальчика, который научился у него только жестокости и ненависти.              — Уильям, — говорит Генри. Его голос звучит так, как всегда звучал голос отца Уилла: уставший от его наглости и самого его существования. — Мы оба знаем, что ничего не осталось. Ты теперь такой, каким всегда должен был быть: бессмысленный сын нищего. Та звезда в тебе, что сияла так ярко, что даже Конклав обратил на неё внимание, — исчезла. Последняя надежда Папы и его погибель. Моё спасение. Спасибо тебе.              Уилл сглатывает, но не сопротивляется лозам, удерживающим его. Висит ли он здесь, подвешенный в хватке Генри, или лежит на земле, свободный уткнуться лицом в грязь, — теперь это не имеет значения. Он пытается найти глаза Майка поверх плеча Генри, чтобы получить последнее утешение: если он погибнет, то по крайней мере не в одиночестве, но Майк исчез.              Генри протягиваетруку, проводя острым, когтистым пальцем по слезам на его лице. — Почему ты плачешь? Жалко их? Чувствуешь себя виноватым? Всё это время они гнались за тобой, и всё же ты привёл их только к смерти. Всё, что ты когда-либо приносил кому-либо, это—              Стрела со свистом проносится мимо Уилла, перерубая лозу, прижимавшую его руки к бокам.              Генри резко оборачивается, и оказывается, что за его спиной стоит Лукас с другой стрелой наготове. Она перебивает лозу на горле Уилла. Уилл чувствует, как наконечник оставляет тонкую красную отметину на его шее. Он падает на землю, пытается подняться, но лозы тут же опутывают его снова.              Лукас готовит еще одну стрелу, но Генри быстрее. Лук отлетает в сторону…              Но Лукас не колеблется. Он швыряет стрелу, попадая Генри в плечо, и тем же движением выхватывает меч. Он бросается в атаку, описывая клинком широкую дугу.              Генри с легкостью уклоняется, затем хватает Лукаса за горло, приподнимая его. Он неодобрительно качает головой.              — Значит, ты всё-таки пелорианец до мозга костей. Светлое будущее Редпонда, взращенный в Роуне, чтобы повиноваться их правилам и их королю, и вот ты здесь: ни дисциплины, ни рассудка. И ты умрешь таким же разочарованием, как и твои предки.              Лукас бьется, пытается ударить его в грудь, пытается вырваться, но лишь задыхается.              Уилл пытается перехватить меч из его руки, прежде чем тот упадет на землю. Но как только его пальцы смыкаются на рукояти, лозы вокруг него переходят в атаку. Одна впивается в запястье, буквально выламывая плечо. Другая скользит вверх по ноге, едва не ломая колено силой, с которой тянет его к земле. А затем одна из них, больше похожая на змею, чем на лозу, раскрывает свою похожую на бутон голову, обнажая ряды костяных зубов, и вонзает их ему в бок. Любая попытка сопротивления тает, когда от боли перед глазами всё плывет. Черные точки пляшут перед взором.              Падая, он видит, как серебро клинка Майка пронзает грудь Генри.              Но это не останавливает лозы. Кажется, Генри это почти не беспокоит. Он небрежно отбрасывает Лукаса в сторону и поворачивается к их паладину.              — Майкл Уилер.              Уилл шарит рукой по боку, пытаясь нащупать присосавшуюся к нему лозу. Но его пальцы не могут зацепиться за скользкую, мокрую плоть.              — Принц разбитых сердец. Как думаешь, как громко будет кричать твоя мать, когда я преподнесу ей твою отрубленную голову?              Майк, теперь уже безоружный, отступает на шаг. Он поднимает щит, обращенный к Генри стороной с короной и сердцем, словно опровергая его слова. Но этого не хватит, чтобы защитить его от монстра, с которым они столкнулись. Не в этот раз.              — Последний выживший, и всё же первый, кто умрет. Ты ведь в этом клялся, верно? Защищать их, даже если это будет стоить тебе жизни? Отважный героизм маленьких детей. Только теперь ты понимаешь, насколько высока эта цена на самом деле, не так ли?              Майк оглядывается. Оружия нет. Но когда он поднимает глаза на Генри, в них видна решимость.              — Надеюсь, мы будем преследовать тебя — и каждую жизнь, которую ты заберешь после наших — пока ты не сойдешь с ума настолько, что не сможешь соображать.              Генри смеется и ничего не отвечает. Он поднимает руку, как делал это раньше с Макс, и Майк поднимается вслед за ней — его взгляд всё еще прикован к Генри.              И тут Генри снова начинает сжимать пальцы в кулак.              Первым идет щит, сгибаясь вокруг руки Майка под невидимым давлением телепатии Генри. Он сминается в подобие перчатки, доходящей до самого локтя, а затем дробит кости в своей металлической хватке. Затем сила ползет выше по руке, вздувая и деформируя кожу доспеха, пока кости ломаются с громким треском.              Уилл пытается перевернуться, чтобы придавить лозу под собой, но лишь добивается того, что она сильнее его опутывает. Стиснув зубы от боли, он пробует подняться на ноги. Лозы смыкаются на его запястьях и щиколотках прежде, чем он успевает оторваться от земли.              Над ним решительный взгляд Майка наконец гаснет, когда его голову отбрасывает назад, и Генри сдавливает каждую вену и нерв на его лице. Из уха начинает течь кровь, рисуя яростную красную линию вдоль челюсти и вниз по шее.              Уилл не может заставить себя смотреть на всё остальное. Даже когда тело Майка оседает на землю, он не может принять тот факт, что тот умирает. Что они все умирают: Макс, Лукас, Дастин и Оди. Что это — его последнее зрелище: этот красный всплеск крови, изувеченное тело. Неважно, что ему самому не придется долго с этим жить, что тьма придет за ним окончательно через несколько минут: всё должно было быть не так.              Должен был умереть он, и только он. В Хай Нелл, в лаборатории Безумного Волшебника. Такова была история: невозможная звезда, сияющая слишком ярко и угасающая в более умелых руках. О нем вспоминали бы — возможно, с нежностью — те, кто его пережил. Поучительная история о том, что бывает, когда хочешь слишком многого.              Но не это.              Гнев раздувает пламя внутри него, и он тянется к нему, потому что больше ничего не остается. Пламя заполняет бездонную пустую яму в его душе, и он подпитывает его: частицами тьмы, всё еще цепляющимися за него, воспоминаниями об отце, издевательским смехом одноклассников, сомневающимися лицами учителей. Он бросает в этот огонь воспоминания о лаборатории Безумного Волшебника и саму боль. Он возлагает на костер собственное тело, пока огонь не становится единственным, что существует в мире.              В школе их предупреждали: рассчитывайте свои силы. Проявите слишком много мощи — и вы погубите себя. Не позволяйте магии идти на поводу у эмоций.              Но Уиллу плевать на умеренность, плевать на правила и заклинания. Они умирают, и он не позволит Генри уйти безнаказанным. Если им суждено принести себя в жертву, то сгорят все. Вся эта поляна. Весь этот чертов лес.              Может, именно поэтому он не умер в лаборатории: чтобы его последним деянием стало испепеление Генри дотла.              Уилл надеется, что боль сведет Генри с ума прежде, чем тот умрет. Он надеется, что тот захлебнется в дыму лесного пожара и сгинет, крича на коленях. Если Генри так отчаянно жаждет «звезду», Уилл хочет, чтобы он её получил, — и пусть она поглотит его целиком. Он надеется, что прах Генри никогда не найдет покоя.              Он надеется, возможно, что на этом месте вырастет нечто лучшее.              На мгновение его огонь озаряет вечные сумерки оскверненного леса. В вышине, в ночном небе, мерцают звезды. Он перекатывается на спину, чтобы лучше их видеть. Для последнего вздоха — почти неплохо.              Он вдыхает резкий запах пепла и крови, едкий смрад горящей плоти. Он удерживает этот вдох в себе. Он чувствует горькое удовлетворение от мысли, что отсюда никто не выберется живым.              И тогда он отпускает всё.