Through A Dark Glass, Wanting

      Они пару минут ждут, затаив дыхание, что мясное чудовище снова поднимется и битва начнется заново. Уилл использует передышку, чтобы исцелить самые тяжелые раны, прежде чем Майк вообще успевает задуматься о «исцеляющем касании». Макс, несмотря на протесты Майка, вытаскивает свои стрелы из туши существа. Остальные пытаются отдышаться и приготовиться к тому, что будет дальше.              Но монстр больше не шевелится.              Когда становится ясно, что они победили окончательно, остальные решаются подойти к твари. После смерти отродье превратилось в гигантскую гору плоти, конечности которой лишь смутно выделяются на фоне остального тела. Вокруг собирается неглубокое озеро крови; она стекает из шеи и наотрез отказывается сворачиваться. То здесь, то там торчат кости, но ни одна из них не дает ни малейшего намека на анатомию монстра. Скорее, это останки тех трупов, которые он поглотил, чтобы сформироваться. Уилл думает, что им, пожалуй, стоит радоваться тому, что туша остается целой, а не распадается на тысячи мелких мертвецов, из которых она состоит.              Вокруг плоти мгновенно начинают жужжать мухи, подтверждая, что монстр окончательно мертв. Им нужно поскорее начать сжигать его, и, учитывая размеры, они, вероятно, провозятся с этим всю ночь — просто чтобы убедиться, что гниение трупа не породит ничего похуже. Это существо и так нанесло лесу достаточно урона.              Однако прежде чем приступить к делу, им нужно собрать остальное оружие. Макс, вытерев ноги о траву и снова надев сапоги, вызывается добровольцем. Она бросает все найденные стрелы Лукасу, чтобы тот почистил их и убрал. Свои кинжалы она вытирает о плащ и возвращает в ножны.              Остальные только собираются отправиться на поиски дров, когда Макс замирает. Присев на корточки у самого края отрубленной шеи, она протягивает к ним руку.              — Майк, твои перчатки.              Он вопросительно переводит взгляд с неё на остальных, и когда те лишь пожимают плечами, подходит и бросает перчатки ей. Остальные следуют за ним: потребность в дровах кажется менее важной, чем то, что обнаружила Макс.              Используя кинжал, она отрезает приличный кусок плеча твари. Мясо отваливается — мертвая плоть больше не регенерирует мгновенно. Она режет вглубь, пока не добирается до внутренностей. По её гримасе Уилл понимает, какой мерзкий звук должен издаваться, когда она погружает руку в грудную клетку отродья.              Когда она вытаскивает руку обратно, в её окровавленной перчатке зажат кусок плоти. Он пульсирует. Он бьется — тихо и настойчиво.              Уилл вздрагивает от этого звука.              — Фу, — говорит Лукас, когда Макс спрыгивает вниз, чтобы показать находку. — Это что, сердце?              — Оно всё еще живое? — спрашивает Майк.              Уилл не уверен, что слово «живое» здесь подходит. Оно определенно бьется, но через него не качается кровь. Оно просто продолжает механически сокращаться и расслабляться, проталкивая воздух там, где должна быть кровь.              — Оно маловато для сердца такой массивной штуки, — замечает Макс.              Оди качает головой.              — Это не оно. То отродье было магическим конструктом. Ему не нужна была перекачка крови. Оно не было живым в том смысле, в каком живы мы.              Майк смотрит на Уилла, и тот подтверждает её слова кивком.              Майк открывает рот, чтобы что-то сказать, но Дастин опережает его:              — О, так, может быть, это ситуация в духе Векны и Остернет?              Когда остальные лишь одаривают его непонимающими взглядами, Дастин вздыхает.              — Вот видите! Я же говорил вам, что стоит посещать хотя бы пару уроков по фольклору. Я знаю, их преподносят как классы для бардов, но это же общие знания!              — Ладно, — говорит Майк, с гримасой изучая сердце. — Тогда просвети нас. Векну мы все знаем. Князь Демонов, Король Личей, и так далее, и тому подобное. Что такое Остернет?              — Первая среди его почитателей.              — Я думал, это был Кас? — перебивает Лукас.              Дастин качает головой.              — Нет, Кас — правая рука и предатель. Считалось, что он самый преданный, но именно он стал причиной падения Векны. Он отсек ему руку и выколол глаз, и из-за этого, согласно легенде, если уничтожить руку и глаз, можно сделать Векну смертным и убить его.              — Да, мы знаем эту историю, — Макс принялась стаскивать перчатку, оборачивая её вокруг сердца на манер мешочка.              Но даже когда оно скрылось из виду, звук его биения всё равно отдавался эхом — слишком громким в их тесном кругу. Это не на шутку тревожило.              — Ну, есть и другая версия, — продолжил Дастин. — Векна был первым, кто постиг секрет рукотворного бессмертия, верно? Он первый лич, он король, и за ним потянулись те, кто первыми пожелал вызнать его тайны. Первые последователи. Главной среди них была Остернет. Кое-кто говорит, она была молодой королевой, жаждущей власти. Кто-то — что бедной крестьянкой, а иные — что она была королевской наложницей. Так или иначе, она отдала свою жизнь Векне. В самом буквальном смысле. Она стала вторым личем после него, сотворенным им самим. Она — самая преданная из всех, и она хранит артефакт куда более могущественный, чем его рука и глаз вместе взятые.              — Сердце, — подытожил Уилл.              — Именно так, сердце Векны. Говорят, именно так и создаются личи: в какой-то момент ритуала ты вырезаешь сердце. И только уничтожив его, можно помешать личу возродиться. Поэтому, чтобы уберечь своего господина, Остернет хранит сердце Векны прямо там, где когда-то было её собственное. И в отличие от остальных его последователей, она остается в тени. Она — ученый, она — Королева Скелетов, Первая Почитательница и Госпожа Темной Веры.              Макс поморщилась, глядя на сверток, который дергался при каждом ударе сердца.              — Ну, я не спорю с аналогией, но вот это, — она указала на труп отродья, — точно не Королева Скелетов. И это не сердце Векны. Так чье же оно?              — А он… — начал Лукас, глядя на Майка так, будто их паладин обязан знать ответ.              — В смысле, я же не проверял? — отозвался Майк. — Я просто предположил. Оно не выглядело как…              Оба повернулись к Оди, которая смотрела на сердце широко раскрытыми глазами. Она перевела взгляд на Уилла. А Уилл мог только покачать головой. Ему было тошно. Одна только мысль о том, что это может принадлежать Безумному Волшебнику, что Бреннер мог разгадать секреты становления личем, вызывала у него тошноту. Голова пошла кругом. Тьма внутри него тянулась к сердцу, жаждала его, словно это был родной дом.              — Ну, в таком случае нам стоит просто уничтожить его, верно? — сказала Макс. — Пока он не вернулся?              — Думаете, в этом и заключается порча? — спросил Дастин ни к кому конкретно не обращаясь. — Процесс его возвращения? Может, он высасывает жизненную силу из всего живого здесь?              Майк взял сердце, которое протянула ему Макс, и задумчиво осмотрел его.              — Возможно. Но это место не так уж отличается от логова любого другого отродья, в которых мы бывали, так что я склонен сказать «нет». Это его магия, да, но он не убивает этот лес ради возвращения. Если это вообще то, что происходит, — он передал сердце Оди. — И я не хочу пороть горячку с этой штукой. Уилл, вы с Оди посмотрите, нет ли здесь еще блокнотов Безумного Волшебника, вдруг он упоминает об этом. Если нет — проверьте другие книги, поищите информацию о сердце. Может, изучите его еще раз, проанализируйте, сделайте всё, что сможете. Остальные начнут сжигать эту тушу, а потом мы соберемся и решим, что делать дальше, идет?              Уилл кивнул, не в силах возразить. Даже если бы он хотел просто сжечь эту дрянь дотла, тьма, вероятно, не позволила бы ему. Остальные разошлись: Оди понесла сердце внутрь, а остальные направились к лесу. Уилл повернулся, чтобы последовать за Оди, но Майк остановил его.              — Ты в порядке?              Уилл встряхнулся.              — Да. Просто… эта штука жуткая. И всё.              Когда Майк не выглядел убежденным, он добавил:              — Эта штука питается той же темной магией, что и всё, к чему прикасался Безумный Волшебник. Я чувствую, как она… исходит от неё. Она взывает к окружающей её тьме, и я просто… я не…              Майк сжал его плечо.              — Он не вернется. Мы не позволим.              Уилл кивнул и подавил желание накрыть руку Майка своей. Заставить Майка задержаться. Поэтому, когда хватка Майка ослабла, он сам первым отстранился.              Указав головой на поляну за спиной Майка, он сказал:              — По крайней мере, та тварь мертва. Маленькая победа.              — Я бы назвал это большой победой,              — улыбнулся Майк. — Кстати, отличная работа. Быстро ты сообразил, что его надо сжигать по частям.              Уилл пожал плечами.              — Ну да, а ты вовремя догадался сжечь голову.              Майк похлопал его по плечу в ответ на комплимент и ушел.              Внутри башни Оди положила сердце на стол, но оставила его в «перчатке-мешке». Однако это не могло скрыть его движений и не могло заглушить звуки. Оно стучало, стучало, стучало, пульсируя тьмой.              Уилл сразу направился к книжной полке, не желая приближаться к столу. Ему не хотелось слышать больше необходимого.              Оди перечитывала первый блокнот, так что он снова принялся искать остальные.              — Жутко, правда? — спросила она, услышав его шаги. Она не подняла глаз, чтобы заговорить с ним, и Уилл не перестал просматривать полки, отвечая ей.              — Это отвратительно. И этот звук… — Он снова вздрогнул.              Она невесело рассмеялась.              — Плохо, да? Наши сердца тоже такие громкие, и мы просто их не слышим, потому что наши тела мешают, или это всё магия?              — Мне кажется, это магия. Но не поминай наши сердца. Я бы предпочел сейчас не думать о том, что у меня в груди такая же штука.              — Слишком поздно.              И это было правдой. Но не по вине Оди. С каждым ударом казалось, что сердце на столе всё ближе к тому, чтобы биться в унисон с его собственным. С каждым ударом он чувствовал, как кровь течет по его венам, начал мучительно осознавать собственное тело; каждый нерв и сосуд, заставляющий работать этот сложный механизм из плоти, стал ощутимым. Частью сознания ему просто хотелось разбить это сердце, словно надоедливый будильник, чтобы прекратить этот звук одним ударом кулака.              — На полках есть что-нибудь по некромантии?              — Нет, пока не видел. — Он вытащил многообещающий на вид фолиант, бегло просмотрел введение и вернул книгу на место. — Было бы проще, если бы я знал, как он расставлял книги. У тебя есть идеи?              Оди промолчала, и Уиллу пришлось обернуться, чтобы увидеть, как она качает головой. Только тогда он заметил, как медленно она переворачивает страницы. Уиллу самому было трудно разобрать почерк Бреннера, это верно, но прогрессу Оди мешала не только ужасная каллиграфия её псевдо-отца.              — Прости, — сказал Уилл. — Я забыл… он, вероятно, не пускал тебя в свою библиотеку в Хай-Нелл.              — Он пускал меня в свою библиотеку, — ответила Оди. — Мне разрешалось быть везде в башне, пока я оставалась внутри. Просто мне библиотека была ни к чему.              — Прости, — снова повторил Уилл.              Они оба замолчали. Уилл не знал, что еще сказать, а Оди тоже ничего не предлагала. В их отношениях это не было чем-то новым: Уиллу было легко с Макс; разбойница была шумной и теплой, и, видимо, решив стать его другом еще до того, как они встретились, она никогда не скрывала своих симпатий. Чаще всего она приходила к нему за исцелением, магическим советом или просто потому, что среди сокровищ, собранных отродьями и менее страшными монстрами, она находила что-то, что могло его заинтересовать. И как бы она и Лукас ни раздражали в качестве парочки, Уилл считал, что она выявляла в их рейнджере менее сдержанные стороны, в то время как он уравновешивал её и служил ей якорем. Они подходили друг другу.              С Оди же всё всегда было иначе. Из спасательного отряда Уилла она поначалу ладила только с Майком и Дастином, к Макс относилась настороженно, а Лукас опасался её саму. И Уилл никогда толком не понимал, испытывает ли она к нему хоть какую-то симпатию. Она ждала вместе с Майком у его постели, когда он впервые очнулся в Хокинсе, но как только убедилась, что он не умер от экспериментов её отца, больше не искала встреч. Майк объяснял это тем, что она была ошеломлена всем новым и ей просто нужно время, но… Была и другая проблема.              Оди цеплялась за Майка так, словно он был единственным доступным светом в этом новом и пугающем мире вне её башни. И так, еще до спасения Уилла и задолго до того, как он узнал о её существовании, она заняла место в той части сердца Майка, которую Уилл всегда… «вожделел» — пожалуй, лучшее слово, ведь он никогда не смел об этом и мечтать. Майк был принцем, а Уилл — простым сыном портного.                     Он знал своё место, знал, на что может рассчитывать, знал, когда нужно проявлять благодарность, и понимал, какой удачей было само разрешение учиться у Конклава и получить звание волшебника. Поэтому он хранил свою любовь в тайне. А потом появилась Оди. Неважно, как мало Уилл ожидал, неважно, что эта тайная, невозможная надежда на то, что Майк, быть может, любит его в ответ, всегда была лишь этим: тайной и невозможной. Просыпаясь, он всё равно просыпался с разбитым сердцем.              Он подавил свою ревность, искренне желая им обоим только лучшего, но всё равно не мог отделаться от чувства, что Оди иногда догадывается. И если это так, Уилл не мог винить её за то, что она его ненавидит. Его сердце всё так же билось все эти годы. Иногда он думал, что это никогда не изменится.              И потому они двое почти никогда не оставались наедине, ведь когда это случалось, воцарялись лишь неловкость и молчание.              И на этот раз, когда между ними повисла тишина, этот «тук, тук, тук» сердца становился громче с каждым ударом. Он разносился эхом по пустой башне, резонируя в корешках книг, в кончиках пальцев Уилла, в биении его собственного сердца в груди. Тьма, окутавшая его магию, пульсировала в том же ритме, растягиваясь и разрастаясь вместе с ним. Её когти сжали его сильнее, сдавливая.              Уильям, — нараспев произнесла тьма. — Наконец-то.              Уилл заставил себя дышать, хватаясь за книжную полку для опоры. Просто вдох и выдох. Вдох и выдох.              Он давно перестал надеяться, что эти приступы прекратятся вовсе, смирившись с тьмой, угнездившейся внутри него. Он ненавидел жить так, но это было лучше, чем умереть. Но он всё ещё ненавидел терять контроль на глазах у друзей. И особенно он ненавидел срываться перед Оди.              Я так долго ждал, — произнес голос из его кошмаров, голос тьмы.              Он сделал один нетвердый шаг, затем другой. Держась за полки, он двинулся по комнате. Если бы он только мог добраться до стула. Если ему удастся сесть, он сможет просто склониться над столом. Это куда достойнее, чем распластаться на полу.              Он не пытался звать на помощь. Всё, на что его хватало, — это удерживаться в вертикальном положении и пытаться доползти до стула.              — Уилл? — спросила Оди, но её голос прозвучал откуда-то издалека. Он снова был под водой, давление в голове нарастало. — Ты в порядке?              Он замер, зажмурился, попытался вздохнуть.              — Всё хорошо. — Рука Оди осторожно легла ему на предплечье. — Просто иди сюда. Давай присядем, всё в порядке.              — Это было слишком тяжело, всё… всё будет хорошо. Всё в порядке.              Её голос дрожал от слёз, и какая-то часть Уилла хотела закричать и спросить, о чём ей плакать? Это он проклят, это он страдает. Всё, что она получила от своего испытания с Безумным Волшебником — это магические силы, ради которых ей даже не пришлось трудиться.              Но это несправедливо; он сам несправедлив, и всё это — сплошная несправедливость.              Он пытался дышать. Пытался переставлять ноги.              Он открыл глаза, почувствовав, что споткнулся, и замер. Бледные и тонкие пальцы Оди больше не держали его за руку — теперь это были красные когти. Цвета сырого мяса. Цвета крови.              Он вырвался, отпрянув назад, и внезапно ему стало плевать, упадет он или нет, лишь бы оказаться подальше, лишь бы…              Существо, которое не было Оди, посмотрело на свои руки, а затем опустило голову.              — Мне жаль.              — Уйди от меня, — попытался сказать Уилл. Его горло перехватило, тьма душила его.              — Уилл… я не хотел… мне жаль.              Это существо когда-то было человеком, подумал он. Оно походило на одного из демогоргонов, если бы с того заживо содрали кожу, только лицо у него было человеческим. Мышцы на обнаженной челюсти двигались, когда оно говорило. Ровные зубы мелькали в безгубом рту, а слова формировал язык. У него были глаза — выпуклые, лишенные век, — которые сейчас были прикованы к полу.              И Уилл почти почувствовал жалость за своё яростное неприятие. Это создание, в отличие от демогоргонов, в отличие от любых порождений Безумного Волшебника, было разумным. Оно понимало, почему он пятится, и это причиняло ему боль.              Но это не было монстром Безумного Волшебника. Оно было в его голове, оно…              — Это правда, — сказало существо… человек? Это был человек? — Я знаю, это, должно быть, пугает, но это единственный способ, которым я могу достучаться до тебя. — Он вздохнул, снова глядя на свои ободранные когтистые руки. — Мне также жаль за мой облик, но боюсь, я не помню иного. Прошло слишком много времени.              — Генри, — произнес Уилл. Это не было выстрелом наугад: возможно, потому что тот был в его голове, а возможно, потому что Уилл просто не видел, кем ещё мог быть этот незнакомец, — он с уверенностью знал, кем это создание было когда-то.              Когда Уилл назвал его имя, на губах существа промелькнула слабая улыбка. На его лишённом кожи лице она выглядела хищной, обнажая все зубы. Он подошел к столу, перебирая пальцами страницы блокнота, который оставила открытым Оди.              — Значит, ты знаешь, кто я? Ты читал о том, что он сделал?              — Ты был его учеником.              Генри мрачно усмехнулся.              Что случилось? Что происходит? Голос Майка странным эхом отозвался в глубине его сознания, как будто тот стоял рядом и одновременно звал его за много миль отсюда. Уилл обернулся, ожидая увидеть его в дверном проеме, а за ним и остальных друзей, но обнаружил лишь тёмную, заросшую лианами версию башни. Пустую.              — Его здесь нет, — сказал Генри. — Только мы вдвоем. Мне жаль.              — Что тебе от меня нужно?              Генри снова посмотрел на блокнот. Его плечи ссутулились, отчего он казался маленьким. Уязвимым.              — Я хочу, чтобы кто-то понял. Я хочу, чтобы они знали, что всё это, — он захлопнул блокнот, — сплошная ложь. Он купил меня у отчаявшегося человека, но не потому, что ему нужен был ученик. Не потому, что он жаждал компании или по доброте душевной. Он купил меня, потому что жаждал власти, а я должен был стать его ключом.              — Ты был Первым.              — Я был его настоящим экспериментом, — сказал Генри. Уилл не мог разобрать, что плавало в его глазах — печаль или злоба. Возможно, определенная доля печали всегда превращает человека в злодея. С этим мальчиком, похоже, произошло именно это. — Животные нужны были ему, чтобы проверять идеи, но я… я должен был стать его величайшим творением. Он хотел мою магию, мою силу. Он хотел контролировать меня. Ты когда-то был на моём месте. Ты знаешь.              Уилл покачал головой, но воспоминания нахлынули незваными. Холодный металл кандалов. Камера, настолько тесная, что в ней нельзя было встать в полный рост. Кости, разбросанные по полу. А потом кожаные ремни на руках, деревянная плита под ним, пугающе теплая в этой странной комнате. И всегда тьма — холодная, жестокая и голодная. Его магия сжалась от страха, свернувшись калачиком перед лицом боли из прошлого. Здесь не было опасности, но сердце всё равно бешено колотилось в самом горле.              — Я пытался сопротивляться ему. Пытался бороться. Но, подобно раненому зверю, который от боли пытается кусать и царапать своего мучителя, он скорее предпочел бы видеть меня мертвым, чем позволил бы мне взять над ним верх.              Мне плевать. Просто уничтожь это!              Уилл снова оборачивается, ища Майка. Тот должен быть где-то здесь, но он не может его найти…              Позади него теперь подвал башни. Он уже был здесь раньше. В снах. В кошмарах. В воспоминаниях. Клетки громоздятся до самого потолка; холодный металл теперь держит в плену лишь кости. Здесь не шныряют даже крысы. И прямо перед ним — темное полотно стекла, отражающее его и Генри. Генри и его. Жертв. Проклятых.              — Это всё, что от меня осталось. Король его отродий, обреченный на вечные муки.              И внезапно Генри оказывается не рядом с ним, а по ту сторону стекла. Он прижимает к нему ладонь.              Это детская рука. Глаза, смотрящие на него с той стороны зеркала, принадлежат не отродью, а маленькому мальчику — не старше, чем был сам Уилл, когда впервые отправился в школу Конклава.              — Я никогда не хотел ничего этого. Я никогда об этом не просил, — говорит мальчик. — Помоги мне.              Дыхание ребенка затуманивает стекло, и он исчезает в этой дымке. Уилл тянется рукавом, чтобы протереть зеркало, но как только он касается поверхности, стекло исчезает. Рука проходит сквозь раму, Уилл теряет равновесие и кубарем проваливается внутрь.              По ту сторону — яркий дневной свет, никакой ползучей лозы, никакой плесени. Клетки вокруг заполнены живыми существами. Здесь кричит попугай, там мяукает кошка. Он видит змею и толстого волосатого паука — они выглядят точь-в-точь как те отродья, с которыми они сражались, за исключением того, что…              Это «До».              Вот что он видит: башню до её разорения, до того, как Генри превратился в то существо. Возможно, даже до того, как Безумный Волшебник окончательно лишился рассудка.              Сверху доносятся звуки: мужчина и мальчик. Уилл узнает эти голоса. От звука их шагов кровь стынет в жилах.              Но это не по-настоящему. Он пытается укрепить свой дух этой мыслью: это всё не по-настоящему.              Он делает осторожный шаг к лестнице. Животные игнорируют его. Для них он не существует. Никто его не увидит.              Тем не менее, кажется, проходит целая вечность, прежде чем он поднимается наверх. Сердце колотится в груди, и каждый удар отдается гулким барабанным боем. Кто-то обязательно услышит.              «Майк, нам стоит его отпустить?» — спрашивает Лукас. Но когда Уилл оборачивается, там никого нет. Только он один. В собственной голове. Он и Генри.              Наверху Генри и Безумный Волшебник склонились над столом. Они просматривают записи, перешептываются слишком тихо, чтобы Уилл мог разобрать слова. Генри озорно усмехается, и от того, что он говорит следом, Безумный Волшебник заходится смехом. Это странный звук в его исполнении. Уилл слышал его смех раньше, но этот — другой. Теплый и почти искренний. Он тянется рукой и ерошит волосы своего ученика.              Генри поворачивает голову. Его глаза встречаются с глазами Уилла.              — Временами он мог быть добрым учителем. Вначале я видел в нем отца. Папу. Мой собственный отец не хотел меня так сильно, как мать хотела от меня избавиться, а здесь был кто-то, кому я был небезразличен. С ним мне было лучше, чем с ними. Или так я думал.              Дуэт поднимается из-за стола, и Уилл оказывается лицом к лицу с человеком, который держал его взаперти три недели, пытаясь вытянуть каждую последнюю крупицу его магии. С человеком, который послал монстра за их отрядом, чтобы разделить друзей, а затем схватил Уилла, когда тот был слабее всего. Человеком, который не оставил ему ничего, кроме тьмы. Человеком, который трепал его по волосам точно так же, как сейчас ерошил волосы Генри, и хвалил за то, что тот не кричит.              Он проходит мимо Уилла, не удостоив его взглядом. Светло-голубые глаза смотрят прямо перед собой, волосы ещё не полностью поседели. На лице меньше морщин. И безумия в нем тоже меньше.              Никто больше не называет его имени, но это Безумный Волшебник в те времена, когда он ещё был Мартином Бреннером, единственным сыном барона Дирборна, волшебником Конклава. Он получил своё второе звание за несколько лет до того, как нынешний Архимаг вообще сдал тест на способности, но он ушел — в отличие от сверстников, добровольно — и никогда больше не возвращался в Лох-Нору. Учителя когда-то говорили им, что некоторые прочили ему место нового Архимага, что у него был потенциал стать кем-то великим. В каком-то смысле он им стал, хотя вместо славы обрел лишь дурную репутацию.              Именно этот человек идет сейчас рядом с Генри. Они вынимают животных из клеток, несут их в лабораторию для экспериментов, чтобы красть их силы и подпитывать собственные за счет отнятых жизней. Крики боли составляют лишь малую часть звуков в башне, но когда они раздаются — они громкие и заставляют содрогаться.              Иногда они вдвоем ведут себя как обычные люди. Выходят наружу, чтобы разжечь костер. Сидят вместе под звездами и едят. Старик показывает мальчику созвездия, а позже, пока тот спит на раскладушке неподалеку, человек, который станет Безумным Волшебником, пишет в своих блокнотах при свете свечи. Иногда он поглядывает на мальчика с чувством, которое можно принять за нежность.              Игра света теряет силу, стоит солнцу взойти вновь. От животных переходят к самому Генри. Сначала кажется, что он участвует добровольно: засучивает рукава, позволяя Безумному Волшебнику выжигать руны на своей коже — те же витиеватые линии, что украшают руки Оди. Но в следующем воспоминании Генри уже пристегнут к креслу, его руки стянуты кожаными ремнями — точно так же, как были стянуты руки Уилла, — пока Безумный Волшебник проводит свои эксперименты. Тьма вьется вокруг тощих рук мальчика, сдавливает его тонкую шею — а он всё ещё ребенок, жилистый, совсем без мышц. И под опекой Безумного Волшебника — если это можно назвать опекой — он никогда по-настоящему не окрепнет. Никогда не повзрослеет.              Кожа Генри там, где её касается холодный воздух башни, покрывается мурашками. Уилл чувствует то же самое на своей шее. Он ощущает холод, который источает тьма. Чувствует, как она тянет за ту тьму, что свила себе гнездо в его собственной груди. Он отворачивается, когда Генри начинает кричать; ему не нужно видеть, что происходит, потому что он и так знает. Он знает.              Вот только это лишь видение, всё происходит у него в голове, и Генри здесь хозяин. Он заставляет Уилла снова повернуться к нему. Вызывающе удерживает его взгляд. Смотри, что он со мной сделал. Радуйся, что он не сделал с тобой худшего.                     Чувство вины сдавило горло Уилла, словно кулак отца когда-то. В прошлом он ничего не мог бы сделать, а это лишь воспоминание, так что и сейчас он бессилен. И все же у вины есть когти. Он знает эту боль, и он не пожелал бы её никому. Слезы потекли по щекам, горячие в холодной комнате; он крепко обхватил себя руками, пытаясь удержать воедино осколки своего тела.              Следующее воспоминание — последнее: Генри стоит, ненамного старше, но выглядящий при этом иссохшим, склонившись над дырой в своей груди. Кровь скапливается в ладони, течет сквозь пальцы и сливается с лужей на полу, как бы сильно он ни пытался прижать рану. На лице блестят слезы. Брызги крови на бледной коже и светлых волосах. Черные чернильные линии превратились в красную, обожженную кожу. Его обвиняющий взгляд теперь прикован к Безумному Волшебнику.              Бреннер стоит напротив того, кто когда-то был его учеником, а теперь стал первым из его чародеев. И первой жертвой. Он держит в руках всё еще бьющееся сердце Генри. Остатки крови выталкиваются из него с каждым ровным ударом, создавая крохотный поток, бегущий по его длинным белым пальцам. Он не выглядит счастливым от того, к чему всё пришло, но когда вообще Безумный Волшебник выглядел счастливым?              — Он сделал меня тем, кто я есть, а затем заточил меня за это. Здесь, в другом измерении, потому что знал: железо не удержит мой гнев.              И вот так просто Уилл оказывается снова в подвале, перед пыльным старым зеркалом. На этот раз это окно в тот самый иной план. Красная пустыня тянется до самого горизонта и дальше. Бесплодная пустошь мертвых деревьев и безжизненного песка. Генри — старше, более изможденный — входит в поле зрения. Уже не тот мальчик, каким был, но еще и не та обгоревшая фигура без кожи, которую Уилл увидел первой. Это Генри в процессе своего превращения.              — Вот что он со мной сделал. Десятилетия в этой изоляции. В этом небытии. В заточении за преступления, которые принадлежат ему.              Не дай ему, черт возьми…              Уилл не сознает, что делает выбор. Он не думает, что у него вообще есть выбор. Если бы и был — возможно, он выбрал бы иначе. А возможно, все равно выбрал бы это. Длинные белые пальцы Безумного Волшебника, сомкнувшиеся на его горле; жестокая, терпеливая улыбка; металлический привкус воздуха в лаборатории, от которого он задыхался — он в любом случае выбрал бы это.              — Ты поможешь мне?              Генри снова прижимает руку к стеклу. Уилл накрывает её своей. Его собственное отражение ложится поверх другого юноши, превращая их в единое целое.              Магия зеркала оживает от его прикосновения. Сплетения заклинания сотканы на стекле тончайшей вязью. Распутать его — задача для школьника. Оно распадается под его опытными руками так же, как тысячи заклинаний до этого в классах Конклава. Он почти оборачивается к своим одноклассникам благородных кровей, красуясь под их вниманием и восторгом. Вот только он хвастается не перед ними: он надеется, что в каком бы посмертии ни находился Безумный Волшебник, он смотрит сейчас в ужасе, как Уилл забирает все его секреты себе и освобождает даже последнюю из его жертв.              — Оди, сейчас!              Стекло под его рукой вспыхивает внезапным жаром. Заклинание выскальзывает из пальцев, и когда он пытается поймать его, то находит лишь тьму. Она тянется в ответ черными лозами, обвивая кисти, закручиваясь вокруг предплечий, проникая в грудь и сжимая сердце. Она оттаскивает его от огня. Обещает безопасность.              Но это неправильно. Огонь — его друг. Огонь убивает отродий, огонь согревает, огонь дарует жизнь.              Он пытается отодрать от себя нити тьмы, но они острые, как стекло. Чем сильнее он борется, тем туже они затягиваются, медленно срезая части его существа, пока не остается лишь густая, как сироп, кровь. Черная, как ночь. Бурлящая, кипящая. Готовая слиться воедино с тьмой.              Когда лозы волочат его по полу, он кричит. Глаза горят от слез, и он пытается удержаться за это тепло, за этот признак жизни. Пытается бороться с холодом, который туманит дыхание и сковывает конечности, чтобы он не мог сопротивляться.              А затем всё охватывает пламя. Он видит это в отражении, видит, как мир по ту сторону зеркала пожирает огонь: мертвые, сухие деревья вспыхивают, словно спички, а выжженная трава укрывает землю огненным ковром. Тьма вокруг него рассеивается в ослепительной вспышке обжигающего света. Он опаляет кожу, лижет легкие, желудок, сердце —              Это чувство исчезает так же внезапно, как и появилось, заставляя его пошатнуться. Колени подкашиваются, и он оседает в руках, которые стальными тисками обхватывают его, не давая упасть.              Темная комната вокруг кажется чужой и в то же время знакомой. Они в подвале башни. Перед ним, буквально в шаге или двух, стоит то самое зеркало, которое они нашли ранее. Покрывала на нем больше нет, и теперь взору открывается резная, испещренная рунами рама и темное стекло. В нем отражаются только он и Майк; статный паладин едва удерживает его, сгибаясь под его весом.              У него есть лишь эта краткая секунда осознания — того, что случилось, того, что он совершил — прежде чем стекло взрывается.