Один раз не... считается

Бутылка портвейна стояла на столе, почти пустая. Пятый, а может, шестой стакан притупил остроту мыслей, но не прогнал их прочь. Николай Сидорович Власик, бабник, герой-любовник, мужчина, познавший за долгие годы десятки женщин, смотрел в потолок и чувствовал… пресыщение. Отчётливое, как похмельная горечь во рту. Он всё перепробовал. И пышных буфетчиц из Кремлёвской столовой, и стройных артисток, и смазливых секретарш. И даже раз снегурочку. Секс был. Разрядка была. Но исчезло главное — азарт. Исчезло то самое щемящее предвкушение, безумная жажда, которая заставляла кровь бежать быстрее. Теперь это был просто механический акт, терапевтическая процедура для тела. Скучно. А в голове, назойливо, как заевшая пластинка, крутился сегодняшний день. Он видел, как они шли с прогулки — Константин и Иосиф. Маршал что-то говорил, низко склонившись к уху вождя, а тот слушал, и в его обычно стальных глазах таял лёд, появлялась та самая, редкая теплота. Потом их взгляды встретились — быстрый, горячий, полный молчаливых обещаний взгляд Кости и тёмный, как вода озера Валдай, хозяина. Иосиф в ответ лишь чуть кивнул, уголок губ дрогнул. Этого было достаточно. Они пошли в дом не как два чинно гуляющих пенсионера, а как заговорщики, несущие общий, жаркий секрет. И Власик, оберегающий их тайную связь годы, понял. Понял безошибочно. Этот взгляд, эта тишина между ними — предвестник. Сейчас за толстой дверью кабинета или в спальне будет… то самое. То, от чего у самого Коли сжалось что-то внизу живота — не похотью, а… завистью? Любопытством? Жаждой того же самого? И тут же, на контрасте, в памяти всплыл другой взгляд. Молодой. Совсем мальчишка. Павел Горбунов, сын его покойного друга-сослуживца, того, с кем они ещё в гражданскую из одного окопа палили. Пристроил парня к себе в охрану, присматривал. Двадцать пять лет, чистый, как стеклышко. И взгляд… Боже, этот взгляд. Сегодня утром, когда Коля отдавал распоряжения, Паша смотрел на него не как подчинённый на начальника. В его глазах горело то же самое, что он видел у Кости: желание, вызов. Но ещё и страх. Страх собственных мыслей. Парень понимал, что это — за гранью, что так — нельзя. Но не мог отвести глаз. И Коля прочёл в этом взгляде всё. Всю немую, трепетную исповедь. И вот он сидит, пьяный, и думает об этом. О том самом, что раньше вызывало лишь брезгливое отвращение и твёрдое «никогда». Первый шаг к тому, чтобы предать свою честь, уже сделан. Мысль уже здесь. Она пустила корни. И от этого было и страшно, и пьяняще-ново. Тихо скрипнула дверь. Власик не обернулся. Знал шаги. — Товарищ генерал? Вы звонили? Доклад о смене караула… Голос был молодой, немного дрожащий от напряжения. Власик медленно повернул голову. Паша стоял на пороге. Чистенький, явно только из бани. Волосы темные, ещё влажные. Простая солдатская рубашка расстегнута на две пуговицы, в вырезе виднелась гладкая, розовая от пара кожа, блестящая капельками пота. От него пахло берёзовым веником, дегтярным мылом и… свежим, молодым телом. Пахло так явно, что у Власика перехватило дыхание. Он долго смотрел на него, пьяным, тяжёлым взглядом, отмечая нервную игру кадыка, слишком широко раскрытые глаза. Потом хрипло, обжигающе прямо выдавил: — Хорошо, что ты чистый. Фраза повисла в воздухе, неприличная, обнажающая всё. Паша замер. Сначала в его глазах вспыхнул испуг, потом — стыд, и наконец — та самая, признанная, обжигающая решимость. Он не ушёл. Он сделал шаг вперёд, закрывая дверь за спиной. Коля поднялся. Движение было немного неуверенным от выпивки, но властным от привычки командовать. Он обошёл стол и встал перед Павлом, подавляя его своим ростом, шириной плеч, самой тяжестью своего присутствия. — Молчи, — прошептал он, хотя парень и не собирался говорить. И он поцеловал его. Не так, как целовал женщин — с игрой, с намёком. А по-мужски. Жёстко, властно, забирая в себя его короткий, прерывистый выдох. Губы Павла были мягкими, испуганно-неподвижными, потом дрогнули и ответили — неумело, жадно. Коля почувствовал его вкус — чистый, без следов табака или алкоголя. Сладкий, как сильный наркотик. Он оторвался, тяжело дыша. В глазах Павла стояли слёзы — не от боли, а от переполняющих чувств. Коля взял его за подбородок, большим пальцем провёл по нижней губе. — Боишься? Павел кивнул, не в силах солгать. — И я… чёрт побери, — хрипло признался Коля, и это признание было самым трудным. Он с силой, накопленной за долгие годы, развернул Пашу и прижал его лицом и грудью к прохладной стене рядом с книжным шкафом. Парень не сопротивлялся. Он обмяк, отдался, только плечи его судорожно вздрогнули. Коля одной рукой заломил ему руку за спину, полностью контролируя, другой — расстёгивал ремень, стаскивал грубые галифе. Ткань соскользнула, обнажив стройные загорелые ноги, ослепительно белые ягодицы, абсолютную, юношескую наготу. Коля на миг замер, пьяным взглядом окидывая открывшуюся картину. Красота была в иной, непривычной простоте. Он плюнул себе в ладонь и грубо смазал себя. Готовиться больше не стал. Не было времени, да и не в правилах это было — эта новая, тёмная игра диктовала свои, незнакомые законы. Он придвинулся вплотную, своим тяжёлым, оплывшим телом придавив лёгкий, податливый стан к стене. Чувствовал каждую косточку позвоночника под своей грудью, слышал бешеный стук сердца парня. — Тише, — прошипел он, и это слово относилось и к Паше, и к громкому шуму крови в его собственных ушах. И вошёл. Резко, одним глубоким, неумолимым движением, преодолевая плотное, тугое сопротивление. Паша вскрикнул — тихо, глухо, как раненый зверёк, впиваясь зубами в собственную руку. Боль была острой, ясной. — Дыши, дурак, — прохрипел Власик ему в ухо. — Расслабься. Он замер, давая телу под собой привыкнуть к незнакомой тесноте. Ощущение было ослепляюще новым — непривычно узко, горячо, пульсирующе-живо. Ни одна женщина не чувствовалась так. Потом он начал двигаться. Сначала медленно, исследуя, пробуя эту новую территорию. Каждый толчок вгонял Пашу в стену, выбивая из него короткие, сдавленные всхлипы. Но постепенно они сменились на тяжёлые, прерывистые стоны. Коля ускорил ритм. Жестко, без изысков, но с толикой грубоватой мужицкой нежности, которая проступала в держащей парня за бедро руке, чтобы тот не бился коленками об стену. Он не целовал его, не ласкал. Но его рука, большая и шершавая, легла Павлу на живот, прижимая его ещё ближе, а губы прижались к мокрому от пота загривку — жест, одновременно властный и… успокаивающий. Защищающий. Именно это — странное сочетание грубой силы и невольной заботы, — перевернуло всё внутри у парня. Его тело, до этого напряжённое, внезапно обмякло, отдалось полностью. Но это была не покорность — это была бездонная, жадная открытость. Каждый грубый, властный толчок Власика теперь встречался ответной, едва уловимой подачей бёдер. Тихие всхлипы в стену сменились прерывистыми, захлёбывающимися вздохами. Коля это почувствовал. Изменение. Игру. Его собственная, пьяная неистовость начала обретать ритм, не просто насильственный, а… вовлекающий. Он глубже вжал парня в стену, одной рукой крепче обхватив его за живот, а другой — резко, почти жестоко стиснув его плечо, чтобы лучше контролировать угол. И он стал двигаться иначе. Не просто долбить, а ввинчиваться, с оттяжкой, глубоко и медленно. Это уже не было просто взятием. Это было исследование, пытка и награда в одном движении. Паша завыл — долго, безнадёжно, в полный голос, забыв об осторожности. Его руки скользнули по стене, не в силах удержаться. Внутри у него всё перевернулось, сжалось, а потом разлилось нестерпимым жаром. Казалось, с каждым толчком этот жар поднимался всё выше, собираясь где-то в самой глубине, в точке, где встречались боль, стыд и невыносимое, немыслимое наслаждение. Он судорожно заёрзал, пытаясь вырваться или, наоборот, вжаться ещё сильнее, уже не понимая чего хочет. — Кончаешь? — сипло, с каким-то свирепым удовлетворением спросил Власик, чувствуя, как тело под ним бьётся в истеричном, беспорядочном ритме. Он не получил ответа, только новый, сдавленный вопль в ответ. Тогда Коля сделал последнее, решающее движение — короткий, резкий и невероятно глубокий удар, будто ставя точку. И этого оказалось достаточно. Внутри Паши всё сжалось в тугой, пульсирующий узел, а потом взорвалось немой, ослепляющей волной. Он издал длинный, сдавленный стон, больше похожий на рыдание, и его плечи затряслись в немой судороге, а между животом и холодной стеной расплылось тёплое, липкое пятно. Он кончил, никем не тронутый, лишь от этого дикого, запретного ощущения подчинения, боли и абсолютной, всепоглощающей близости, от самого акта вторжения, ставшего для его тела откровением. Коля почувствовал, как внутренности парня сжались в серии бешеных, коротких спазмов, обжигающе горячих и невероятно плотных. Это свело с ума. Его собственные движения стали резче, хаотичнее, теряя весь найденный ритм в погоне за собственной разрядкой. Он впился зубами в ткань рубашки на плече Паши, заглушая свой собственный, хриплый рык, и достиг конца, вогнав себя до самого предела, заполняя это молодое, содрогающееся тело жаром своей усталой, пьяной, обретшей новое знание плоти. Они стояли так, тяжело дыша, сплетённые в тишине комнаты, пахнущей портвейном, потом и чем-то новым, горько-сладким. Потом Власик отошёл, тяжело опираясь о стол. Быстро, с привычной практичностью привёл себя в порядок. Голова гудела, но скука, преследующая его месяцами, рассеялась как дым. На её месте была пустота, но пустота странно-спокойная, наполненная отголосками только что пережитого коллапса. Павел, всё ещё дрожа, потянул на себя одежду. Он не смотрел на начальника. Его лицо было румяным, а на ресницах блестели невыплаканные слёзы — не от боли, а от потрясения. — Всё, — глухо, без интонации сказал Власик, глядя в тёмное окно. — Свободен. Никому об этом. Никогда. Паша кивнул, коротко, резко, и почти бегом вышел, бесшумно притворив дверь. Власик остался один. Он подошёл к столу, допил из горлышка остатки портвейна. Жжёная, сладкая жидкость обожгла горло. Он посмотрел на своё отражение в тёмном стекле — пожилой, грузный мужчина с измождённым лицом. — Никогда, — повторил он шёпотом своему отражению. — Один раз не считается. Но где-то в глубине души он уже знал, что считаться будет. И что мысль, пустившая корни, уже не умрёт. Она просто будет ждать следующего раза.