Рокэ Аркадьевич

– Это сам Алвов передал? – удивлённо спросил Дик, глядя на десяток огненно-оранжевых, солнечных апельсинов в авоське. Ему стало значительно лучше за два дня. Термометр, который оставила медсестра, показывал стабильные тридцать шесть и шесть – видимо, таблетки всё же помогли. На выходных забега́л Артём-Тёмыч (оказалось, что Артём Артёмович – его настоящее имя-отчество), поддержать боевой дух шутками и сплетнями, да принёс обед из дома: ещё тёплые рыбные котлеты, пюре, капустный салат и полбуханки ржаного хлеба, который пекла его мама, Алла Викторовна. Рассказал об очередной пятничной пьянке брата Леонида и Рокэ Аркадьевича (до Дика только тогда дошло, откуда Артём так много всего знает): опять до рассвета горланили песни, а потом на колхозном тракторе уехали прямо с гитарой и баяном в кузове в соседнюю деревню, напрямик, через торфяник, чтобы крюка не давать, и не появлялись до позднего вечера следующего дня. «По бабам», – пояснил Тёмыч, хотя Дик это и так понял, что тут непонятного? На такие выкрутасы Алвова вся Алевтиновка давно смотрела сквозь пальцы – а кому пожалуешься? Не Фёдору же Оларову. Работе это не мешало, на службе Алвов за воротник не закладывал и вёл себя более чем корректно. А что веселится иногда – так он холостой и относительно молодой, перебесится и женится рано или поздно, потом барагозить будет некогда. Дик представил Рокэ Аркадьевича, с гладко зачесанными на косой пробор волосами, застёгнутого на все пуговицы, в тесной кабине трактора вместе с баяном, гитарой и Леонидом Савиным в телогрейке – и усмехнулся в кулак. Вопросы задавать он постеснялся и говорить о том, что председатель сам к нему приходил в пятницу, не стал. Вдруг Тёмыч ещё подумает, что он хвастается или зазнался? – А кто ещё? Подкармливает ценного специалиста. Хочет, чтобы оклемался быстрее, – кругленький и невысокий Марк Богданович, секретарь, улыбался. – Спасибо… То есть передайте от меня ему спасибо. И вам тоже спасибо за то, что пришли. Секретарь махнул рукой, мол, пустое. Дик вскочил с кровати и прошлёпал босыми ногами мимо Валмина. Раз ему уже лучше, нужно проявить хоть какое-то гостеприимство. Кажется, в сумке была непочатая пачка чая со слоном и немного печенья, а чайник на плитке на кухне стоит. – Чай сейчас поставлю, подождите. Да вы присаживайтесь! Марк Богданович мягко и бесшумно опустился на стул и закинул ногу на ногу очень естественным жестом, который выглядел бы манерно, будь на его месте кто-то другой, не Валмин. Дик на кухне зажёг плитку, опомнился, вернулся в комнату и забрал авоську с апельсинами, чтобы их вымыть. – Тут для меня много, хотите угоститься? И ещё у меня печенье есть, будете? – Не откажусь, – заулыбался секретарь. Они сели и попили чаю, Валмин забавно оттопыривал мизинец, когда брал чашку, но и это ему шло. Дик прихлёбывал обжигающий чай и закусывал то печенькой, то долькой сладкого ароматного апельсина. Про Валмина Дик знал совсем мало. Артём в первый же день шёпотом рассказал, что Марк неровно дышит к доярке Марьяне, а та гуляет то с Робертом, то с Лаврентием Геннадьевичем, то с Алвовым, а замуж так и вовсе собирается за бухгалтера Капустина, несколько лет назад приехавшего из Москвы по распределению, пижона и модника, держащего прямо у себя в кабинете большую клетку с канарейками (посмотреть на них Дик так и не сходил, но очень хотел). Валмина было немного жаль, но печальным он не выглядел, наоборот, светился задором и интересом ко всему вокруг, включая самого Дика. За чаем Марк лукаво смотрел поверх чашки и задавал разные вопросы. Дика смутил бы такой интерес к своей персоне, если бы у Марка не получалось так ненавязчиво перескакивать с одной темы на другую, а в паузах между вопросами ещё и рассказывать про колхоз и коллег всякие любопытные детали. Казалось, Марк знает абсолютно всё и про всех. Безо всякого перехода он спрашивал, как Дику работается в «Красном пути», как ему Алевтиновка, с кем подружился, какую музыку слушает сейчас молодёжь в Ленинграде и куда ходит развлекаться, был ли Дик уже в Зареевке, а если нет – нужно обязательно съездить для культурного просвещения. А потом Валмин скользнул взглядом по брошенной Диком прямо на постель книжке Стругацких, и они ещё добрый час просидели, обсуждая «Пикник на обочине» и «Обитаемый остров». *** На дне рождения Катерины Оларовой, который отмечали в клубе чуть ли не всей Алевтиновкой, Дик не чувствовал себя полностью выздоровевшим, но Артём его убедил, что такое мероприятие никак нельзя пропустить. Залы клуба были украшены гирляндами из светящихся лампочек и цветами в больших вазонах, а красные знамёна и плакаты на казённых, окрашенных снизу и белёных сверху стенах дополняли разноцветные воздушные шары. Из динамиков звучала оживлённая музыка, все гости были в своих лучших костюмах и платьях. Даже Дик сменил рабочую форму на белую рубашку и джинсы – брюк у него всё равно не было. Фёдора Оларова в толпе не было видно, а вот Катерину Дик заметил издалека – элегантная и статная, она была одета в восхитительное платье, как с картинки в модном журнале; даже в Ленинграде не встретишь таких красивых женщин. Платье удивительно шло ей, подчёркивало тонкую талию – кажется, Дик мог бы обхватить её одной рукой, – и плечи с едва заметными веснушками белели в свете гирлянд. И причёска, и ярко подведённые губы, и тонкие брови-ниточки – в Катерине всё было прекрасно. Портил её только взгляд, беспокойный и хищный, им она шарила по залу, словно в поисках новой жертвы. Дика передёрнуло, как будто под личиной милой молодой женщины скрывалась старая и злая ведьма, мечтающая погубить падчерицу, отравить насмерть короля, а потом забрать всё королевство себе, чтобы править единолично, без ограничений – вечно. И как такая может нравиться Рокэ Аркадьевичу? Неужели он не видит? Неожиданно голова закружилась, и к горлу словно подступил ком. Дик поспешил уйти, бросив на ходу Артёму, что ему душно и нужно подышать. Он устал и хотел домой, в свою постель со скрипящей сеткой и колючим шерстяным одеялом, которая казалась сейчас царской периной, не меньше. Всё же зря он сразу после болезни куда-то выбрался, нужно было отлежаться. Дик вышел из духоты на свежий воздух. Колхозные девушки толпились у входа в клуб небольшими стайками. Несколько раз за вечер они одна за другой подходили к нему и, под хихиканье подружек, кокетничая, спрашивали всякое. Правда ли Дик из Ленинграда? Видел ли разводные мосты? А крейсер «Аврора» видел? Ходил ли в Эрмитаж, и правда ли Зимний дворец такой же большой и красивый, как в журналах? Правда, видел, видел, ходил, правда. Дик старался быть вежливым, но под конец стал отвечать всё более односложно в надежде, что девицам надоест и они уже отстанут. Эти девчонки ничем не отличались от подружек Анечки, что вечно крутились вокруг него, наверное, лет с четырнадцати. Видимо, раз высокий, спортом занимается, не курит и пиво в подворотне не пьёт, то сразу жених. Дик фыркнул. Свидания его не интересовали: у него были другие цели. В школе – окончить десять классов на «четыре» и «пять», чтобы не было стыдно ни перед матерью, ни перед памятью отца. Потом – поступить в институт, закончить учёбу на отлично и получить путёвку в жизнь. А сейчас – отработать три года по распределению, отложить деньги с получки для мамы и сестёр, набраться опыта и вернуться (домой или в Ленинград, он ещё не решил) и уже там продолжить строить свою жизнь, но не привязываться к «Красному пути», это точно. Что ему эти девицы? Он несколько раз гулял с разными девочками, водил их в кино и кафе-мороженое, на набережной накидывал на тонкие плечи свою куртку под пронизывающим до самых костей северным ветром и даже целовался пару-тройку раз, но всё это было не то. Ни одна из них Дику по-настоящему не нравилась. Слишком они навязывались, слишком хотели понравиться и быть хорошенькими и правильными. Говорили только то, что от них хотели слышать, и вели себя так, как должны вести, разумеется, по мнению большинства. Они все были слишком идеальными, а идеальная Дику была не нужна. Он хотел особенную девушку, не такую, как все. Чтобы она его понимала и разделяла с ним увлечения, но при этом чтобы сама по себе была личностью. Он не знал, какой именно она должна быть, образ никак не вырисовывался в голове, но определённо не такой, как все эти Галочки, Олечки и Наташки. Если бы, например, у Вали Придда была сестра, точно такая же, как Валя, Дик с радостью предложил бы ей гулять и встречаться. Умная, начитанная, острая на язык, носящая строгие тёмные бадлоны и модные лаковые туфли (только на небольшом каблучке, не плоские, как у Вали), слушающая те же пластинки, что и они с Приддом, с мягкими каштановыми с рыжиной кудрявыми волосами – такой могла бы быть его избранница. Или, подумав, решил Дик, как Анечка. Бойкая, себе на уме, та, что не полезет за словом в карман и не даст в обиду ни себя, ни того, кто слабее, – а даст сразу кулаком промеж глаз. Как повезёт её будущему мужу! Такие девочки вовсе не похожи на принцесс из сказок про рыцарей, но сейчас никаких рыцарей и нет – одни товарищи. Из раздумий его вырвал подошедший Артём. – Я домой пойду, Тём, – устало сказал ему Дик. – Погоди! И не послушаешь, как Рокэ Аркадьевич играет? Дик нехотя остался – и в итоге не пожалел. Председатель Алвов был одет нарядно – в пёструю рубашку с узорами-цветами, новенький костюм в рубчик и блестящие туфли. Взяв в руки баян, Рокэ Аркадьевич преображался как по волшебству. Дик смотрел и думал, что сейчас не дал бы ему и больше тридцати лет. Усталое обычно лицо словно светилось, все складочки на коже разгладились, на высоких скулах играл румянец, а морщинки в уголках глаз и вовсе исчезли. «Какой же он на самом деле молодой, просто выглядит солидно, когда надо», – подумал Дик. Отдаваясь власти музыки, Алвов словно весь становился продолжением инструмента, держал баян крепко и плавно водил руками, проворно и умело порхал длинными пальцами по клавишам. Рокэ Аркадьевич без остановки сыграл несколько композиций. Первую – «Марш весёлых ребят», самую известную, утёсовскую, подпевая своим красивым глубоким голосом: – Нам песня жить и любить помогает, она, как друг, и зовёт, и ведёт, и тот, кто с песней по жизни шагает, тот никогда и нигде не пропадёт! Простой и знакомый текст подхватил весь зал, включая Дика, а Рокэ Аркадьевич сосредоточился на игре. Потом – песня-поздравление Катерине, «В день рождения», почти тем же лирическим баритоном, которым пел Георг Отс по радио в детстве Дика. Катерина смотрела на Алвова во все глаза и кусала накрашенные яркой малиновой помадой губы, словно готовая расплакаться. Дик заметил на её шее кулон с красным камнем, которого раньше не было. Рокэ Аркадьевич тоже иногда смотрел на неё, но чаще опускал взгляд вниз, на баян или на свои руки на клавиатуре. Это было очень искренне и интимно, молодой работник клуба даже забежал за занавес и приглушил свет в зале. Слов из песни не выкинешь, Дик это понимал, но всё равно было удивительно, как никто из присутствующих не видит ничего предосудительного в том, что холостой мужчина поёт такие откровенные строки замужней женщине. И последняя – Дик не поверил своим ушам – любимая песня Стефана Коленьярцева. Дик впервые слышал, чтобы «Yesterday» Битлов играли на баяне, но это, несомненно, была та самая мелодия, пусть и без слов, которую они с Валентином и Коленьярцевым слушали бессчётное количество раз в прокуренной маленькой кухоньке, общей на блок. Как же Дик ошибался в тот самый первый день, когда посчитал Алвова чопорным, суровым и строгим партийщиком, обманувшись и портретом вождя, и знаменем, и всеми висящими в его кабинете наградами за высокие производственные показатели, ударный труд и социалистические соревнования! Рокэ Аркадьевич закончил играть, секунду в зале было тихо – и все вокруг захлопали, и Дик захлопал тоже, не прекращая улыбаться.