Рокэ Аркадьевич

Почтальон поймал его на крыльце, быстро сунул под роспись телеграмму на белом бланке вместе с каким-то свёртком и стремительно умчался на старом дребезжащем велосипеде, бросив на ходу, что у него сегодня полно дел. Рокэ фыркнул ему вслед и помахал рукой. Характер у старика был так себе, но он дружил ещё с Аркадием Алвовым, его отцом, поэтому такое ему можно было простить.  Быстро пробежав глазами по тексту телеграммы, он едва заметно улыбнулся: писал Константин Дорак. Будущей командировке Рокэ был искренне рад. Рокэ скучал по Москве, по чистым и безлюдным улицам поздними вечерами, когда многомиллионный город кутался в сумерки, как в вуаль, за которой не видно ничего: ни пороков, ни несовершенств, ни стыдных секретов. Скучал по чувству свободы, когда ты можешь быть собой, потому что никто тебя не знает; даже на вечерах у Дорака гости видят только тот образ, что ты им хочешь показать, и он очень далёк от председателя «Красного пути» – саркастичного, немногословного, строгого, постоянно кривящего губы. На улицах Москвы и у Дорака Алвов мог и улыбаться, и не следить за своими жестами, и открыто демонстрировать свои желания и предпочтения. Скучал по стуку каблуков по каменным мостовым, безразлично проходящим мимо редким прохожим, проносящимся по освещённым яркими фонарями улицам такси, а больше всего по сладкому аромату – жасмин, бергамот, майская роза – импортных «Шанель номер пять», подарка консула, с которым так и не случился бурный роман, потому что Рокэ просто испугался. Не за себя даже, а за то, что и этот голову потеряет и вместо простой и понятной постели придумает какие-то чувства, чувства, которые никому из них определённо не нужны. «Ты – моя майская роза, это твой запах», – с едва заметным акцентом шептал светлокожий и сероглазый А. Рокэ был согласен и с его словами, и с тем, что А. делал с ним, когда они оставались наедине, но переезжать в Москву ради него не торопился. Для Рокэ тогда было важнее сохранять почву под ногами и стоять на этих самых ногах твёрдо. А где это можно сделать лучше, чем в колхозе? Где всё с рождения знакомо, а вокруг свои люди, пусть от них и нужно скрываться. Зато они привыкли к тебе и ты привык к ним. А для чувств совсем не то время и не то место. Несколько раз в году ездить в Москву по приглашению Дорака – достаточно. Дорак, конечно, силён, но не всесилен, и даже ради любимого протеже не пожертвует ни крупицей своего собственного комфорта и благополучия, это Рокэ Алвов знал слишком хорошо. С А. Рокэ расстался в позапрошлом году – и старался не думать ни о нём, ни о его крепких бёдрах и сильных плечах, ни об открытой доброй улыбке. А духи остались  – потому что у него не было поводов ими пользоваться чаще, чем раз в несколько месяцев. В «Красном пути», конечно, никого бы не удивило, что председатель пахнет женскими духами, спасибо многочисленным слухам, да и запаха «Шанель» никто не узнает, но это было бы слишком. «Шипром» и «Тройным» Рокэ брезговал, зато купил у фарцовщиков импортный одеколон-унисекс с теми же нотами жасмина и бергамота, но с кедром и дубом вместо приятной, но слишком приторной для повседневного ношения розы. Проходя мимо Валмина, Рокэ бросил взгляд на посылку, которую вместе с телеграммой передал ему почтальон.  – Марик, если на обеде сегодня встретите Дубравина, пригласите ко мне, будьте любезны. *** Под конец обеда в дверь несмело постучали – Дубравин, разумеется, кто ещё, больше никого он не ждал.  – Входите, юноша. – Здравствуйте! В рабочей одежде зоотехник выглядел и старше, и серьёзнее. Не мальчишка, а состоявшийся специалист, пусть и очень молодой. Закатанные рукава открывали не только полюбившуюся трогательную косточку на правом запястье (Рокэ, кажется, слишком громко сглотнул, задержав взгляд на ней на долю секунды), но и сильные и мужественные предплечья, покрытые светлым, полупрозрачным пушком. «Он говорил, что ходил на бокс», – вспомнил Рокэ. И ещё на шахматы, чтоб их. – У меня посылка для вас. Адреса нет, только ваше имя, в отправителях некто В. Придд. Возможно, кто-то из ваших знакомых? – Ой, да, это мне!            – На бюро справа от вас, заберите. Юноша потянулся и, едва замешкавшись, взял свёрток в руки. – Спасибо, Рокэ Аркадьевич. И, – он замялся, – за апельсины тоже. Вкусные. – Вижу, Валмин вам передал. Не за что. Лучше себя чувствуете после болезни? – Да, я уже снова в строю. Очевидно смущённый, он отвечал тихо, но не отводил своих серых, как сталь, решительных глаз. – Отлично. Рокэ уткнулся в свои записи, давая понять, что разговор окончен, и зоотехник может уйти, если желает. Но тот упрямо стоял напротив двери и не шевелился. «Можете идти», – хотел было сказать вслух он, но тут Дубравин заговорил сам. – Я не знаю, как вас отблагодарить за заботу и гостинцы. Мне неловко быть обязанным. – Что вы, бросьте, это мне ничего не стоило. – Но всё же… Рокэ хмыкнул и отчего-то снова вспомнил про шахматы. – У меня есть идея. Если вам так невыносимо быть обязанным. Зоотехник смотрел на него внимательно, не мигая, и ждал.  – Вы, кажется, упоминали, что занимались шахматами и даже имеете третий взрослый разряд, я прав? Юноша кивнул и посмотрел вопросительно. – Замечательно. Я тоже играл когда-то в юности, но давно забросил, потому что в Алевтиновке не с кем практиковаться, здесь в основном играют в карты и домино. Сыграете со мной несколько партий, если вас это не затруднит? – Да, конечно! Я с радостью, Рокэ Аркадьевич! – Сегодня в семь вы свободны? – Свободен. – Шахматный набор у меня дома. Хм, через час мне нужно в райком, и я там пробуду до вечера, поэтому подвезти после окончания рабочего дня не смогу, но, думаю, вы достаточно освоились, чтобы найти дорогу самостоятельно. Запомните адрес? Или лучше давайте я запишу. Начальственный тон, которым Рокэ привык общаться большую часть времени, мог показаться насмешливым или высокомерным, но юношу это, кажется, не смущало.  Он энергично закивал и принялся заверять в том, что справится и запомнит, однако Рокэ всё равно открыл блокнот и быстро записал адрес. Закончив, поднял глаза на Дубравина, когда тот внезапно сказал: – Ваше выступление в клубе, Рокэ Аркадьевич.        – Да, юноша? Что с ним? – Рокэ вздёрнул бровь. – Мне очень понравилось, – на бледных щеках зоотехника заалел румянец. – Славно. Я рад, что среди молодёжи есть ценители музыки Исаака Дунаевского. Мне кажется, молодое поколение незаслуженно забывает творчество великого советского композитора. – Ну вы же поняли, о чём я, Рокэ Аркадьевич? – Понял. Можете быть свободны, Иван Евгеньевич, жду вас вечером, если не передумаете. Он вырвал листок из блокнота и передал юноше, тот потянулся за ним, неловко коснулся пальцами его пальцев и тут же отдёрнул руку. – Не передумаю. До вечера! Листок зоотехник убрал в карман своего рабочего комбинезона. – До свидания. *** Дику было совестно, что из-за болезни и праздника Катерины Оларовой он не нашёл времени ни сходить на почту, ни написать Придду. А вот сам Валентин, даже не зная нового адреса Дика, додумался оправить посылку в колхоз – и ведь пришла! Выйдя от Алвова, Дик нетерпеливо сорвал обёртку – внутри оказались книга, та самая, «Моби Дик» с белым китом на яркой синей с голубым обложке, и короткое письмо: «Здравствуй, Дик! Не получил от тебя письма и подумал, что, может, оно потерялось. Так что пишу тебе сам. Меня приняли в аспирантуру по рекомендации с кафедры, приказ будет в сентябре, но в Москву ехать не нужно. Остаюсь в Ленинграде и буду работать на полставки в ЛАИК, поэтому пиши мне по старому адресу. Надеюсь, у тебя всё хорошо, и ты не скучаешь (разве что совсем чуть-чуть). Не прощу себе, если не напишу о наших новостях. Альберт уехал в Крым, ему отец выбил работу у какого-то старого армейского друга. Подробностей пока нет, но буду держать тебя в курсе. А Эдвард наконец-то собрался жениться на своей Китти и отрицает, что по залёту. Но мы-то знаем!  Посылаю тебе «Моби Дика», я подумал, что эта книга должна быть у тебя. Собственно, всё. Жду письма.  С приветом, Валя П. PS: Ты забыл кепку в общежитии, она у Коленьярцева. Мне отдать отказался, говорит, что это честно скоммунизженный трофей, но не носит. Напиши ему». Закончив читать, Дик разулыбался; в груди приятно разливалось тепло. Даже упоминание Коленьярцева, зажавшего кепку, его не расстроило, потому что это было вполне в его характере. Что ж, Дик ему напишет. И Вале тоже непременно напишет! Прямо сегодня, перед сном, после того, как вернётся домой от Алвова.  *** Вечером он забежал домой переодеться, быстро перекусил печеньем и оставшимся с полдника кефиром, боясь опоздать и заставить Алвова ждать дольше, чем будет прилично. До дома председателя быстрым шагом он добрался за двадцать минут, и только стоя у калитки со сложенным трижды листком перед глазами и сверяя с металлической табличкой адрес, написанный красивым размашистым почерком, понял, что ничего не принёс. Дик в сердцах хлопнул себя ладонью по лбу – времени что-то придумать уже не было. И как он мог забыть! Мама с детства учила, что в гости с пустыми руками не ходят, но он сначала заболтался с Артёмом, потом бежал домой и думал о том, что уже давно не играл ни с кем в шахматы, о написавшем письмо Вале Придде и их совместных вечерах в общаге, которых уже никогда не будет, и о том, высохли ли постиранные джинсы. А вот в буфет зайти, конечно, не сообразил. Деваться было некуда: за забором поблёскивала синей эмалью машина председателя, а в окне, украшенном резными наличниками в форме изящных ласточек, горел свет. Рокэ Аркадьевич был дома. Дик взялся за ручку калитки и шагнул. Алвов открыл дверь после первого же стука – звонка не было. Одет он был так же строго, как и на службе: плотные тёмные брюки и рубашка в полоску, только без галстука и с расстёгнутой верхней пуговицей. – Здравствуйте снова, Рокэ Аркадьевич! – Проходите, юноша. Дик проследовал через прихожую и узкий коридор в большую комнату. – Чай, кофе? Он помотал головой, даже не подумав, что это невежливо. Алвов вопросительно выгнул бровь: – Пиво, вино? Дик улыбнулся и покачал головой: – Тогда чай, если можно. – Сейчас поставлю. – Извините, Рокэ Аркадьевич, я ничего не принёс… Надо было хотя бы по дороге куда-то зайти, но у меня вылетело из головы. – Бросьте, юноша. У меня всё есть. Конфеты любите? Или бутерброды могу предложить, если вы голодны. – Спасибо. И извините ещё раз. – Прекращайте извиняться. Это я вас пригласил, мне и проявлять гостеприимство. Как только Алвов скрылся за занавеской из разноцветных бусин – должно быть, там кухня, – Дик внимательно оглядел комнату. Назвать холостяцкой берлогой жилище Рокэ Аркадьевича было нельзя: здесь было чисто и комфортно. Не было ничего лишнего, но вся мебель стояла на своих местах. Диван застелен красивым покрывалом, похожим на персидские ковры с картинок в Большой советской энциклопедии, на полу тоже ковёр, ворсистый, но без узоров. У стены стоял низкий столик с шахматным набором и два кресла друг напротив друга, вполоборота. Почему-то мысленно хотелось дорисовать камин, но вживую домов с камином Дик никогда не видел – только деревенские избы с печами. – О чём задумались, юноша? – Алвов подошёл по-кошачьи бесшумно. Дик ойкнул от неожиданности, но потом взял себя в руки. – О том, что здесь хорошо бы смотрелся камин, – честно ответил он. – Чего нет, того нет, – рассмеялся и развёл руками Алвов,  – Присядьте, можете расставить фигуры на доске. Я сейчас принесу чай. Прежде чем исчезнуть вновь, Рокэ Аркадьевич поставил на столик вазочку с шоколадными конфетами. Дик сглотнул и пожалел, что отказался от бутербродов. Чтобы не выдать себя голодным взглядом, он отвернулся от вазочки и стал изучать противоположную стену. Её всю занимала большая чехословацкая стенка со стеклянными витринами, за которыми сияла всеми своими гранями посуда из хрусталя. У Дубравиных дома была похожая стенка, только никакого хрусталя отродясь не водилось, а в витринах мама хранила детские поделки сестёр, старые фотографии отца и чайный сервиз. Справа от секции с посудой виднелась секция с книгами – и это явно было не собрание сочинений Ленина, которое Дик узнал бы хоть посреди ночи и в полной темноте. А секция слева полностью была полностью отдана под ряды пластинок. Дик повертел головой и отыскал глазами новенький проигрыватель «Корвет», который до этого видел только в журнале и даже боялся представить, сколько он мог стоить. Рублей пятьсот, наверное? Неплохо же получает председатель Алвов. Даже у Коленьярцева, который хвастался отцом-номенклатурщиком, была дома модель попроще, «Электроника», а у Вали в общаге – так и вовсе древнее барахло с комиссионки, которое, впрочем, исправно работало.  Алвов пришёл с чаем. – Белые или чёрные? – Белые, – не думая, ответил Дик.  – Что ж, начинайте. Удивительно, но Рокэ Аркадьевич показал себя очень достойно и явно скромничал, когда говорил, что и играет так себе, и не практиковался сто лет. Половину партий он выиграл, хотя Дик и не думал нарочно уступать – из принципа, потому что он любил играть честно и никогда не поддавался, даже когда играл в шахматы дома с папой и Анечкой. На свои проигрыши Алвов реагировал сдержанно и с юмором, часто хвалил Дика за удачные ходы и всё же угостил бутербродами и бокалом пива – Дик сначала вежливо отказался, но потом Алвов налил себе вина и было неловко от того, что он будет пить один, а вино Дик не любил. За шахматами они засиделись до ночи, и только когда стрелки настенных часов обе дошли до двенадцати, Дик опомнился и засобирался. Несмотря на разницу в возрасте и тем более в положении, проводить время с Рокэ Аркадьевичем было легко и приятно. Он много молчал, смешно шутил, тёр виски, когда размышлял, и задумчиво вертел в своих длинных пальцах взятые фигуры, а в конце сердечно поблагодарил за возможность вспомнить молодость. Они договорились повторить шахматный вечер через неделю, и Дик, уставший, но воодушевлённый ушёл домой.