Рокэ Аркадьевич

Леонид Савин сидел на лавке и щурился – хитро, недобро. Солнце светило по-летнему ярко, золотя светлые волосы Лёньки и его пшеничные густые усы. – Ну, Рокэ Аркадьевич, давай, рассказывай. Рокэ курил уже вторую сигарету. – О чём? Савин рассмеялся. – Кто она? Вижу же, ты сам не свой. Влюбился и ничего не говоришь. Из Зареевки? Или наша? Рокэ закатил глаза и поморщился. Опять двадцать пять. Лёня – отличный мужик, неглупый, понимающий, даже слишком понимающий. В жизни не осуждал ни шашней Марьяны с половиной колхоза, ни измен Катерины, с которой близко был знаком ещё до её замужества, ни легкомысленных братьев, даром, что у них больше десяти лет разницы. Что один бунтарь, сбежавший из дома к своей возлюбленной Фроське в семнадцать лет, что другой – оболтус и маменькин поздний сынок, абсолютно не хватавший с неба звёзд, которого Алла Викторовна нарочно назвала в честь обожаемого мужа (но и он не настолько обожаемый, как Эмиль Золя, также повлиявший на выбор имён для сыновей). Да и самого Рокэ Леонид поддерживал, как мог. Если только речь не заходила о делах сердечных – тут Лёню словно подменяли; Рокэ всегда мысленно сажал его на лавку и так же мысленно давал в руки кулёк семечек, а на нос цеплял очки, чтобы тот в полной мере делался похож на бабку-сплетницу, сидящую у ворот на скамейке весь день напролёт. Рассказывать о личной жизни Лёне Рокэ не хотел. Во-первых, частично Лёня и так всё знал: про Ленку, про Катерину, про свояченицу председателя исполкома. А во-вторых, про остальных Лёньке знать никак было нельзя, потому что к такому разговору они оба не были готовы – и в мире не было достаточного количества самогона (даже считая самый крепкий, тот, что гонит дед Вениамин), чтобы Рокэ мог кому-то из колхоза такое о себе говорить. Леонид скорее всего флегматично пожмёт плечами, мол, твоё дело, Рокэ, кому какие места и для чего подставлять, но что-то навсегда изменится в их отношениях, в их недо-дружбе – пере-собутыльничестве. – Катерина тоже заметила, – устав от молчания, осторожно продолжил Савин. – Катерина пусть о Фёдоре своём думает, – огрызнулся Рокэ. – Ну ты чего, товарищ председатель? Я к тебе со всей душой, а ты!.. А с Катей как поругались, так и помиритесь. Сколько уже лет вы так? Пять? Шесть? Рокэ усмехнулся, затянулся, посмотрел в небо. – Нет у меня никого, Лёнь. – Лукавишь, Рокэ Аркадьевич, по глазам вижу. – Больно надо, – Рокэ посмотрел на Лёню устало, – Поехали в Зареевку лучше в пятницу на тракторе. В субботу я уезжаю, а вот в пятницу… Лёня рассмеялся, не дослушав: – Чтобы мне твоя зазноба глаза выцарапала за то, что я мужика на блуд толкаю? – Лёнь. – Я с Жорой поеду в Зареевку. Дружба с товарищем Алвовым окончена, теперь товарищ Дьяконов мой лучший друг, – с деланым равнодушием бросил Лёня, вытащив из его пальцев тлеющую сигарету и с наслаждением затягиваясь. Рокэ цокнул языком, полез в пачку за новой, замешкался, прикуривая на ветру. И внезапно решил, что ничего не теряет. – Правду хочешь? – Вот! Вот это мой товарищ председатель! Давай, жги! – Не нравлюсь я ей, не хочет она меня. Доволен? От неожиданности Леонид закашлялся и весь согнулся, затрясся, оперевшись своей большой загорелой рукой о Рокэ. Тот похлопал его по спине. – Брешешь! – Нет. – Быть не может! Ты всем нравишься! – Как оказалось, не всем. – Какая цаца. Зареевская, значит. Из наших по тебе все текут, кто не замужем. А замужних Катерина к тебе и не подпустит. Рокэ хмыкнул: – Сонька твоя не течёт. – Сонька моя замуж выходит. Рокэ вздёрнул бровь. – Не за тебя, смею предположить? – За партийщика из города. Матушка подсуетилась. Сосватала, значит, Луиза, свою старшенькую, как и мечтала. Рокэ присвистнул. – Тебя зовут на свадьбу на баяне играть. Поедешь? – он смотрел вопросительно, хмуря свой высокий красивый лоб, – Я Соне передам. – А чего бы не поехать? Давай. А ты сам? – Посмотрим. Лёня щелчком пальца отправил бычок в ржавое ведро, заменявшее урну. Тот полетел по крутой дуге, рассыпая искры над сухим сеном, но так, что те гасли на ветру, не долетая до земли. Вот и его, Рокэ, жизнь, была похожа на этот окурок: тоже летела в мусор и тлела, бесполезная, неспособная ничего больше поджечь. *** В Москве всё пошло наперекосяк. Зарядили дожди, стало сыро, холодно и погано. У Рокэ был с собой плащ – тёмно-синий, актуального фасона, как на моделях ГУМа, но к новому платью в тёплых оттенках красного он не шёл; эта маленькая шероховатость раздражала, как выводит из себя прилипший к зубу кусочек ириски в детстве, который невозможно достать, не засунув пальцы в рот и не получив за неприличное поведение оплеуху от отца. А донна Роза любила быть совершенством всегда и во всём. Закончив с делами, Рокэ привычно прогулялся по вечерним улицам в молчании и задумчивости, погружённый в себя; цоканье каблуков отдавалось приятным эхом, ветерок холодил гладкие ноги в тоненьких капроновых чулках. Но что-то всё равно было не так. Вместо ощущения долгожданного раскрепощения его придавило, как большой каменной плитой, серым московским небом и нерадужными мыслями. Знакомый таксист – естественно, контакт Дорака – подвозил по первому же звонку из гостиницы и не задавал никаких вопросов; и даже «шашечки» на его Волге были, так что выбора между ними и тем, чтобы ехать, не стояло. Однако вместо наизусть заученного цокольного этажа Дома культуры тракторостроителей сегодняшнее мероприятие перенесли – по указке Дорака, куда без него – в банкетный зал затрапезной гостиницы на юго-западе. Тяжёлые занавеси красного бархата пахли нафталином и застарелой пылью, а не свободой. В полупустом зале собрались сплошь старшие офицеры и члены*, ни одного иностранного и мало-мальски приятного лица Рокэ не увидел, а А. такие мероприятия два года как не посещал. Константин цедил сквозь зубы со своей привычной кривой усмешкой, что это Рокэ виноват – мог бы пожалеть и не разбивать сердце мужику вдребезги. «Это ещё кто кому что разбил», – думал Рокэ, но понимал, что в том месте, где у него могло быть сердце, давно была лишь зияющая дыра. Принесли вино и горячее. Дорак опять завёл старую пластинку: переводись в Москву, живи на широкую ногу, катайся, как сыр в масле, ну сколько можно, Рокэ, я же о тебе думаю, хочу тебе добра, люблю, трамвай куплю… Рокэ сидел, кивал, улыбался одними только губами, не забывая время от времени проводить языком по кромке зубов, чтобы убирать отпечатавшуюся алую помаду. Любимые туфли сидели как влитые, так, что Рокэ вовсе не ощущал десятисантиметрового каблука. Корсет под платьем безупречно моделировал фигуру, утягивая там, где надо, и добавляя объёма там, где его недоставало. Дорак не сводил с него взгляда, а ему было поразительно, смертельно скучно. Выступление на сцене он отменил – уже за неделю до командировки был не в духе. После первого же бокала Хванчкары, любимого вина, а не кислятины из сельского магазина, Рокэ понял, что хочет домой. К родному запаху, в родной колхоз, к своему Дубравину, тоже ставшему уже странно привычным. Пусть будут шахматы и ничего больше, не страшно. Он чувствовал, что за эту короткую неделю чудовищно соскучился, в груди тянуло и ворочалось что-то тяжёлое и тревожное, но тёплое. И рвало неудержимо прочь отсюда, словно его место не тут, а дальше, в трёх сотнях километров к востоку. – Нам нужно поговорить. Пообедаешь завтра со мной? Он сощурил глаза так, как делала одна только донна Роза. – А сейчас мы с тобой не говорим, Костенька? – Ты знаешь, о чём я. Рокэ кивнул кокетливо, не выходя из образа, который любил всем сердцем, но который сейчас давил так же, как на рёбра давят кости чёртова корсета. – Знаю, дорогой, знаю. Но не хочу. – Не вынуждай меня это делать здесь, мой мальчик. Слишком много ушей, ты же понимаешь. Дорак выразительно обвёл взглядом зал, приспустив очки на кончик носа. Мальчик. Как же смешно. Безусловно, Дорак старше на двадцать лет, но это уже перебор. Рокэ хохотнул, слишком низко для донны Розы, однако теперь было плевать. Кажется, Константин – последний человек на земле, продолжающий его так называть. Матери, отца и братьев давно нет, из Салимовых, что на Кавказе, остались только кузены одного с ним возраста, и к ним Рокэ давно перестал ездить, а в Алевтиновке он для всех Рокэ Аркадьевич, товарищ председатель, Р.А. Алвов – и изредка, для избранных просто Рокэ; никаких сокращений и коверканий своего имени он не терпел с подросткового возраста. – Ты красив, мальчик, но красота склонна увядать. Понимаешь, что тебя будет ждать после сорока? Пока у меня достаточно связей… – У тебя достаточно связей, вот и держись за них, Костя. Дорак устало выдохнул, невесомо коснулся тыльной стороны ладони. Рокэ отдёрнул руку и отвёл взгляд. – Меня утомляет ваше общество, Константин. Могу я вас покинуть? Молодой майор весь вечер строит мне глазки. – Молодой майор не вылечил сифилис, Рокэ, я бы не рекомендовал… – Какой вы скучный, Константин. – Я беспокоюсь. – Кто сказал, что мне хочется с ним переспать? Мне нужен всего лишь один ни к чему не обязывающий танец, – не трудясь скрыть раздражение, прошептал Рокэ, – Прошу меня извинить. Словно на заказ, пианист за потрёпанным роялем заиграл второй вальс Шостаковича в облегчённой версии. Рокэ встал и, качая бёдрами, направился к столику упомянутого майора быстрым и уверенным шагом. С майором действительно ничего не было, но не по причине его болезни – возможно, выдуманной Дораком, вряд ли он был настолько всезнающим – а потому, что не хотелось. Офицер был высок, плечист и остро пах мускусом и по́том, как нравилось Рокэ. Прильнуть к нему в танце было спасением, той самой спокойной гаванью в вихрях ураганов, которые вертели и крутили его далеко не первый год. Рокэ позволил музыке поглощать себя и обволакивать нежно и бережно, как позволял майору трогать себя везде, где тот пожелает. Сейчас это был не Рокэ, это была Роза Д’Альвадорес – и ей нравилось именно так. После майор целовал руки Розе, щекоча усами, говорил пошлости и комплименты горячим шёпотом на ухо и гладил бедро сквозь высокий разрез платья. Свою миссию он выполнил – Дорак больше не пытался продолжить начатый разговор. Остаток ночи они просто пили и закусывали, сидя за столиком в самой середине зала, на глазах у всех. Знакомые и приятели время от времени подсаживались, но быстро уходили, не успев перекинуться и парой фраз, то ли поймав тяжёлый взгляд Дорака, то ли уловив настроение донны Розы, которой совершенно не хотелось участвовать в обмене любезностями. Они рады её видеть, они скучают по ней и её волшебному голосу, с нетерпением мечтают вновь услышать и прочее, прочее, прочее. Донна Роза не могла позволить себе тех колкостей, что позволил бы Рокэ Алвов, она вежливо улыбалась, но отвечала кратко и без теплоты. *** Спал Рокэ один, беспокойным и неглубоким сном, то выныривая из грёз, то забываясь в них снова. Ему снился А., шепчущий слова любви своим мягким голосом с незаметным акцентом, улыбающийся, стоящий на коленях у его ног. Потом А. оборачивался незнакомцем – моложе, выше и стройнее, с робким румянцем на щеках и русыми короткими волосами – буквально на несколько минут, Рокэ не хватало времени рассмотреть его получше, запомнить, узнать, налюбоваться. Хлопо́к – А. снова становился собой, поднимался на ноги, тянул за руку куда-то по московским улицам: Тверскому бульвару, Малой Бронной, Садовому Кольцу, улице Алексея Толстого. Ярко светило солнце, Рокэ на каблуках за ним не успевал, но А. крепко сжимал его руку в своей, большой и тёплой, с почему-то выступающей нелепой косточкой на правом запястье. Времени задуматься, зачем он нарушает собою же придуманные правила, не было. Они бежали, целовались на ходу, а потом бежали снова. А. шептал на своём языке что-то про розы, красоту и вечность. Мимо них проплыл Строгановский дворец, Казанский собор, Невский проспект, Литейный, набережная Кутузова. И только глядя на обновлённый Литейный мост и виднеющуюся вдалеке Петровскую набережную, Рокэ понял, что он в Ленинграде. Бросил последний взгляд на А., превратившегося в кого-то другого, – и проснулся окончательно. Невыспавшийся, уставший, разочарованный, Рокэ закидывал вещи в чемодан беспорядочно, как попало. Раньше было лучше, думал он. Раньше поездки в Москву его радовали, общение с людьми придавало сил, а Дорак вёл себя приличнее, старый напыщенный козёл, чтоб ему икалось и плохо спалось. А эта поездка словно высосала всю энергию, не заткнула зияющую дыру в груди, а словно разбередила незаживающее. Солнце только-только поднималось над пятиэтажками, а Рокэ уже выписался из гостиницы и отправился на вокзал.