Рокэ Аркадьевич

Неделю Дик распланировал так, чтобы всё время быть чем-то занятым и не чувствовать себя брошенным. Подумать только – из-за одного дурацкого вечера вторника, которого он, конечно, с нетерпением ждал, но который никак не должен был быть таким уж важным! «Дурак ты, Дик!» – сказал он сам себе, но всё равно два вечера подряд сочинял длинные и обстоятельные письма маме и Анечке, в которых подробно расписал всё про жизнь в Алевтиновке и работу в «Красном пути», просил не беспокоиться и обещал прислать немного денег, когда сможет достаточно отложить, потому что тратиться ему особо не на что. В письме Анечке Дик был откровеннее, он знал, что мама не будет читать, поэтому не стеснялся в выражениях. Анечка училась в пединституте в Вологде и собиралась идти по стопам матери, только работать в школе, а не в техникуме, и учить детей русскому языку и литературе. Дик знал, что первую практику в прошлом году сестра прошла успешно, поэтому просто уточнял, всё ли хорошо с учёбой, не обижает ли её кто (Анечку обидишь! Но как старший брат он не мог не спросить!), не собирается ли она замуж за какого-нибудь хорошего мальчика – пусть в педе с мальчиками было негусто, но Аня с подружками ходила на танцы и занималась плаванием, могла там с кем-то познакомиться. И сам написал, что ни с кем не встречается и даже не собирается, потому что в колхозе не с кем, – Анечка всегда переживала, что он слишком придирчив и привередлив. На следующий день после работы они с Артёмом и Робертом Борисовичем разместились прямо на сеновале и под фырчанье и ржание колхозных подопечных весь вечер играли в карты. Тёмыч держался молодцом, а вот Роберт играл ужасно и постоянно проигрывал. Из пяти сыгранных партий он не смог выиграть ни одной; Дик и Артём хлопали его по плечам и успокаивали: «Ну ничего, повезёт в любви!» «Это вряд ли», – Роберт грустно улыбался в усы и просил сдать карты по-новой. Это ему не помогло: он снова остался в дураках, да ещё с «погонами» на плечах. Потом они много смеялись и вместо пива пили домашний квас, который передала Луиза, – Роберт Борисович алкоголя не употреблял совершенно. Как-то само собой получилось так, что Дик попросил и его вне работы звать себя Диком, а Роберт Борисович сразу распознал отсылку к «Моби Дику» и одобрительно пожал Дику руку. А на выходных Дик с Тёмкой съездили в Зареевку. Не на тракторе – младший тракторист побоялся гнева брата, становящегося суровым, когда дело касалось колхозных, внесемейных дел, – а на попутке: в телеге Дмитрия Василича. Старая кобыла Василича в упряжи была бодра и полна задора – Роберт Борисович осмотрел её на днях, да и Дик сам видел, что всё с ней хорошо, хозяин и любит её, и кормит. Вряд ли Сивка весила больше четырёхсот пятидесяти килограмм, хоть и не была тощей, но грива оставалась шелковистой и длинной, и резцы, как успел он заметить, уже не были узкими и выпрямляющимися, но и долотообразными не стали. Поживёт ещё старушка! Близ Зареевки Тёма показал Дику удобный песчаный пляж; несмотря на прохладную погоду, они всё равно не преминули возможностью искупаться, бросив одежду прямо на берегу и раздевшись догола – никого, кроме них, на речке не было. Резвились, как дети, брызгали друг в друга холодной речной водой, плыли наперегонки от одного берега к другому и ныряли в поисках переливающихся перламутром ракушек, однако добыть парочку смог только Артём. Так легко и здорово Дику не было очень давно; после последней встречи с Рокэ Аркадьевичем он и вовсе захандрил. Проведённое с друзьями и в мыслях о родных время пошло ему на пользу – сейчас он словно снова становился самим собой. *** Дику было известно, что командировка Алвова заканчивается в понедельник, но он не знал, когда именно тот появится на рабочем месте: с утра, после обеда или вовсе завтра. Он шёл привычной дорогой на работу; уже показалось за оградой одноэтажное синее здание, как сердце пропустило удар – Дик увидел припаркованный автомобиль председателя. Никогда ещё ему не было так несказанно, чудовищно радостно от того, что утром, не поленившись, он смог встать ещё до будильника, быстро умыться, сделать зарядку и выйти из дома без завтрака, вовсе не чувствуя голода из-за какого-то странного нервного возбуждения. Рокэ Аркадьевич убирал объемный чемодан в багажник, и это у него не получалось, потому что совать поклажу нужно было поперёк, а не вдоль, – Дика это и удивило, и умилило одновременно. Обходя автомобиль сбоку, чтобы не появиться резко из-за спины и не испугать ненароком, он в задумчивости закусил губу. Если бы Рокэ Аркадьевич был родственником или близким другом, Дик без всяких сомнений подскочил бы к нему, хлопнул бы по спине и крепко обнял. Сказал бы честно, что соскучился и ждал вторника и вечера шахмат, как из печки пирога. Что рад видеть в хорошем настроении и добром здравии. И многое другое, глупое, неформальное, что председателю колхоза говорить было попросту неприлично. А накидываться и обнимать при всём честном народе – так тем более. – Доброе утро, Рокэ Аркадьевич! С приездом! Тот отвлёкся от своего занятия, поднял голову, рассеянно кивнул. – Спасибо. И вам утро. – Помочь? – Дик потянулся к чемодану, желая чуть развернуть его вправо. – Нет! – прикрикнув, Алвов оттолкнул его руку и резко захлопнул багажник, придавив чемодан крышкой. Дик застыл, не понимая, что же его так разозлило. И ещё подумал, что вышло очень нехорошо, на чемодане останется вмятина. – Простите. Я только с дороги, – потёр переносицу и лоб Алвов. – Я так и подумал. Рад вас видеть. – Да-да, Иван Евгеньевич, я тоже рад, что приехал. Председатель расфокусировано смотрел куда-то вдаль, за его спину. – Во вторник. Всё же в силе? – вдруг спросил Дик с отчаянно надеждой, сам себя испугав. – В силе. Простите меня, юноша, я спешу. – Прощаю. Алвов запер багажник на ключ, подёргал, проверяя, словно потеряв к Дику интерес. Дик уже собирался открыть рот, чтобы попрощаться, как услышал тихое: – Иван Евгеньевич. – Да? – он встретился взглядом с Рокэ Аркадьевичем. – Нет, ничего. До вторника. Товарищ председатель тряхнул выбившимися из безупречной обычно причёски волосами, потом их пригладил и, развернувшись на каблуках, направился к административному зданию, оставив Дика смотреть себе вслед. *** Он явно был не в себе и сказал что-то резкое утром понедельника, мучимый разочарованием от поездки вкупе с мигренью. Рокэ уже не помнил, что конкретно, помнил только юношу, что смотрел испуганно и взволнованно. Вот и сейчас он стоял почти по стойке смирно, убрав руки за спину (теребил ремешок часов или эту свою косточку на правой руке), одетый в простой шерстяной свитер, полинявший, застиранный, с несколькими катышками в районе рукава. Этот свитер ему очень шёл: в нём не было ни колкости, ни грубости, как и в самом Дубравине. И пахло от него домом и теплом. Рокэ очень скучал по своему молодому зоотехнику – и именно сейчас, принюхавшись и смотря на него во все глаза, понял это особенно остро. Хотелось взять мальчишку за руку, обнять, погладить по голове, извиниться и попросить не бояться. Но сделать этого, конечно, Рокэ не мог. Мог только махнуть рукой и пригласить к себе. – Проходите, садитесь. – Спасибо. – Я сейчас. После посещения сельсовета и беседы с местным главой, Эриком Ивановичем, препаршивое настроение, казалось, начало улучшаться. Переодеться в домашнее, разумеется, он не успел, просто сменил строгую белую рубашку и жилет на тёмную водолазку и появился перед Дубравиным со свёртком в руках. Тот привычно сидел в кресле, разложив на коленях новый номер «Вокруг света». – Как Москва, Рокэ Аркадьевич? – спросил он, подняв глаза. Как Москва? Что тут скажешь. – Стоит. Паршиво на самом деле, не спрашивайте. – С погодой не повезло? – Да. Но не в этом дело. – Понятно, – поджал губы юноша, – Можете не говорить, если не хотите. Но потом всё же продолжил: – Я был в Москве только один раз, когда папа ещё был жив. Мы на поезде ездили по каким-то его делам. Всё, что помню – Красная площадь и Кремль. Москва-река ещё вроде. Я был маленький. – Сколько лет вам было, когда ваш отец погиб? – невпопад спросил Рокэ и сразу же пожалел. Серые глаза стали совсем прозрачными, руки сжались в кулаки. – Он не погиб. Его убили. – О, извините. Думаю, об этом говорить не захотите уже вы? – Да. Если бы не необходимость держать лицо, Рокэ бы расхохотался, громко, не сдерживаясь, отвратительным каркающим смехом. У него определённо талант всё портить и говорить совсем не то, что нужно. Он прикусил щёку изнутри, дал себе секунду, чтобы успокоиться. – Да уж, беседа у нас с самого начала не задалась. Давайте так поступим. Зоотехник смотрел с немым вопросом. – Отвлечёмся на чайную паузу. Шахматы потом. Я привёз колбасу из Москвы, сделаем бутерброды и выпьем чаю, – медленно цедя слова, он развернул свёрток, который принёс с собой, – Здесь конфеты, «Мишка на севере», помнится, вам понравились в прошлый раз. И банку консервированных персиков специально привёз, домой заберёте. – Но я не могу… Рокэ закатил глаза. – Юноша, прекращайте, я так не люблю, когда вы спорите. Я знаю, вы обожаете сладкое. У меня нет семьи, разрешите хотя бы вас побаловать. – А Катерина? – спросил он и немедленно прикрыл рот рукой, поняв, что не должен был. – Что же вы, слухам верите? – Рокэ рассмеялся. – Нет, извините! Простите меня, пожалуйста, это было невежливо. К его щекам прилила кровь, юноша нахмурился и с силой закусил нижнюю губу, рискуя прокусить до крови. – Забирайте, – Рокэ пододвинул и персики, и конфеты к Дубравину, – Этим и искупите свою вину. Юноша молча кивнул. – Вы славный, когда соглашаетесь, – заулыбался Рокэ и встал, чтобы пойти поставить чайник, – Так и быть, не буду обижаться. И ещё, Ваня: моё предложение в силе. Приходите в любой день ко мне, вы же хотели музыку послушать?