Рокэ Аркадьевич

До Зареевки добрались быстро, аккурат к застолью. В ЗАГС в райцентр загодя решили не ехать – что им там делать, среди семьи и самых близких? А вот гуляния пропускать никто не собирался. Рокэ Аркадьевич достал из салона автомобиля чехол с баяном и, коротко кивнув им с Тёмкой, направился в сторону родителей молодожёнов, чтобы поприветствовать и поздравить Луизу. Артём же потащил Дика к Соньке – вручить подарок от них двоих, новенький комплект постельного белья. Сонин муж, Игорь, оказался невысоким полноватым мужчиной, молодящимся, но всё равно довольно взрослым. Ради приличия Дик пожал ему руку и обнял Соню. Жить новоиспечённые муж и жена собирались в городе, в квартире, которую Игорёк получил на службе как раз к бракосочетанию, видно, как-то хитро обойдя очередь. Свадьбу, казалось, отмечала вся Зареевка. Выстроенные полукругом на большой поляне столы ломились от угощений: домашние копчения и соления, салаты, пироги, картошка, мясо птицы, сыры, свежие фрукты. В горячительных напитках на любой вкус – пиво, вино, портвейн, водка, самогон – недостатка тоже не было. Молодёжи было кратно больше, чем людей пожилых и зрелых, – и веселились все, как в последний раз. Во всё горло кричали «горько», пели пошлые матерные частушки, танцевали, участвовали в конкурсах и шуточных соревнованиях – Дик умудрился победить в перетягивании каната. Намечалась даже драка, которую бросились разнимать Эмиль Савин и Жора Дьяконов. Рокэ Аркадьевича Дик увидел издали только через час или два – тот играл на баяне, то и дело отвлекаясь: посидеть за длинным столом среди более взрослых родственников молодожёнов, послушать тосты, выпить пару глотков вина или чего-то прозрачного из крохотных хрустальных рюмок (Самогон? Алвов мешать не боялся!) и закусить. Сам же Дик на спиртное не налегал: выпил одну кружку пива, а затем довольствовался квасом и компотом. Когда Артём куда-то запропастился – его беспрестанно дёргали их с Сонькой бывшие одноклассники – Дик помотался неприкаянным среди незнакомцев из Зареевки и, утомившись, подсел к Роберту Борисовичу на широкую деревянную лавку. – Привет! – улыбнулся он смущённо. Роберт сегодня был без Султана, однако  рядом с ним оказался на редкость красивый светловолосый молодой человек, на вид – чуть старше них с Тёмкой. – Вы ведь ещё не виделись? – задумчиво потеребил усы Роберт Борисович, – это Иван Евгеньевич Дубравин, мой коллега, зоотехник и отличный парень. – Давай сразу на «ты». Друг Роберта – мой друг! – он блеснул белозубой улыбкой и крепко пожал Дику руку, – Саша Аракин. Из Москвы приехал на каникулы, бабушке помогать. Так-то я в МГИМО учусь! – Ого! А у моего лучшего друга из Ленинграда брат в МГИМО учился.  – Ничего себе! Как зовут? – Придд, – произнёс и сразу замялся Дик. Имя брата Валентина, как назло, напрочь вылетело из головы. – Знаю такого, – рассмеялся Саша, тряхнув своими кудрями, – Юлиан, на несколько курсов старше, уже выпустился. Он по линии мамы мой какой-то-юродный брат. Четвероюродный, что ли. – Да ну! – Ну да! У другой моей бабушки, Клары Генриховны, маминой мамы, девичья фамилия Придд. Я на четвёртом курсе сейчас, после армии поступил, можно сказать, по его стопам. Только он юрист, а я на факультете международной журналистики.  – Погоди… Ты был в армии? – опешил Дик. Саша не выглядел так, словно служил. Он был такой лучащийся счастьем, открытый, стильный, очень городской – и как будто изнеженный. Одним словом, любимый маменькин сынок или бабушкин внук. Взять хотя бы его свето-бежевый льняной костюм или великолепные кудрявые волосы – нельзя было поверить, что он мог позволить себя обрить наголо и бегать в армейской форме два года кряду с сотней таких же бестолковых новобранцев-срочников. Да и обоих братьев Приддов – Дик знал наверняка – папаша от армейки отмазал. – Ага, в восемнадцать лет решил, что хочу приключений, а образование получать – для дурачков. Мы на этой почве и познакомились с Робертом. Вообще-то из-за Султана, конечно, но и из-за армии тоже. – Мы оба служили в Средней Азии, но в разные годы, – в разговор деликатно вклинился Роберт, до этого помалкивавший.  – Этот вездесущий песок пустыни, что вечно забивался в уши, глаза, нос и другие интересные места! Помнишь, Ро? – Саша коснулся его плеча. «Ро?» – удивился про себя Дик, впервые услышав такое сокращение имени старшего товарища.  – И фаджр каждое утро на рассвете! – продолжил Саша, переключившись на Роберта, словно и не было Дика рядом. – Когда Саша услышал, что коня зовут Султаном, стал рассказывать про Султан Садат. Что служил там рядом, под Термезом, в БТиМВ. Это в Узбекистане, – пояснил для Дика Роберт. – Да, я танкист, – дав Роберту договорить, рассмеялся Саша заливисто и звонко, – Не похож? – Не особо, – покачал головой Дик. – Говорю же, Ро, никто не верит, – смешно и наигранно фыркнув, закатил глаза Саша, – Не ты один! Они сидели втроём ещё какое-то время. Роберт Борисович и Саша словно больше были увлечены друг другом и обсуждали чаще свои темы – Дик почувствовал себя пятым колесом в телеге. Когда начало смеркаться, он вдруг понял, что остался один: красавчик Саша утащил Роберта с собой, что-то увлечённо ему втолковывая, лишь махнув Дику рукой на прощание. Игравший до этого вдали баян смолк – теперь звучал гитарный перебор. Нечто пронзительно грустное, заставившее Дика подняться со скамейки и пойти в сумерках почти вслепую, ориентируясь только на звук. Гитарист запел – и в мерцающем дрожащем свете Дик смог его рассмотреть. Это Леонид Савин сидел у костра и пел о неразделённой любви. Голос у него был звучным и красивым, он рвал струны, вкладывая в игру всю душу, но, понял внезапно Дик, только пение Рокэ Аркадьевича что-то задевало в его, Дика, душе, даже если посвящено было кому-то другому. А уж когда они оставались наедине! Тут любые слова излишни – потому что ими никак не описать того, что чувствовал в такие моменты Дик. Вот бы вместо многолюдного и чужого праздника оказаться в уютном и таком родном доме председателя, где Рокэ Аркадьевич будет играть на гитаре свои любимые и оттого очень особенные для них двоих песни! Дику стало так тоскливо – хоть на луну вой. Хотелось и песен, и тепла, и чая со смородиной, и осторожных объятий, и чтобы на него смотрели – иронично прищурившись, но ласково – самые любимые в мире синие глаза!.. Дослушав, похлопав вместе с остальными, он ушёл от костра прочь – в поисках Рокэ Аркадьевича. *** С самого утра Рокэ пребывал в прекрасном расположении духа. И погода радовала августовским теплом, и головная боль с вечера больше не беспокоила, и их общение с Ваней, наконец, стало свободным и лёгким, как когда-то давно, когда они только-только начали играть в шахматы по вторникам. Свидание с Розой, кажется, стало переломным моментом для них обоих. Юноша больше не требовал никаких ответов и не ждал объяснений в чувствах – он просто принимал навязанные Рокэ правила игры. Ну какой молодец, какое золото, сам всё осознал и сделал выводы. А Рокэ, перестав сдерживаться, расслабился и стал позволять себе маленькие и однозначные акты нежности по отношению к Ване – зная, что они ничего не значат. Для всей Алевтиновки они были собутыльниками (один постарше, другой сильно моложе, подумаешь, для пьянства все равны!), а что было наедине – оставалось за закрытыми дверьми. От этого на сердце было спокойно, безмятежно. По пути в Зареевку Дубравин с Савиным на заднем сиденье смеялись и трепались о каких-то глупостях, не умолкая. Рокэ их слушал краем уха, молча, больше следя за дорогой и размышляя о своём: как он рад тому, что мальчишка не одинок в колхозе, что он без особого труда сходится с людьми и умеет расположить к себе. Ваня обязательно когда-нибудь будет счастлив, когда наиграется – и поглотившее их обоих сумасшествие отступит. Хотелось верить, что он, Рокэ, сможет юношу от себя отпустить так же легко, как впустил – и в сердце, и в дом. Может, они останутся хорошими приятелями и будут вспоминать их вторники с теплотой и ностальгией. Может, Ваня даже будет приходить к нему просто так: слушать музыку, говорить ни о чём, разрешать смотреть на себя голодными глазами, раздевать взглядом – и светло, по-доброму улыбаться чуть ассиметричными бледно-розовыми губами. Подобный поворот событий устроил бы Рокэ как нельзя лучше. А главное – выходило так, что винить ему себя не в чем. Значит, можно не переживать, не есть себя поедом и не бить по рукам, когда хотелось этими самыми руками не на баяне играть или бокал с вином сжимать, а касаться – ласково и любя – Ванечки. За весь день в Зареевке они с Дубравиным так и не пересеклись – и в глубине души Рокэ был доволен. Надеялся, что, послушав его наставления, юноша развлекается с друзьями и подругами, танцует с зареевскими девчонками и веселится так, как и должен в его годы. Звёздная летняя ночь застала празднующих врасплох. С реки потянуло прохладой, гости потихоньку стали разбредаться. Воспользовавшись тем, что Луиза отвлеклась, Рокэ тоже улизнул из-за стола, раскланявшись и убирая на ходу баян в чехол. Только он отошёл в кусты сирени перевести дух и невозбранно покурить – а курить хотелось безумно, до трясущихся рук – как в него буквально влетела Катерина. Неотразимая, как всегда, и одетая просто, но со вкусом: в свободное ситцевое платье в крупный горох, чтобы – будучи гостьей на свадьбе – не перетягивать внимание с невесты на себя. Светлые волосы она собрала в высокую причёску, открыв свою прелестную тоненькую шейку, на которой красовался тот самый кулон, что он ей подарил на день рождения. Выбивались из всей картины лишь красные пятна на припудренном лице и сжатые в утиную гузку полные губы. Казалось, Катерина была готова расплакаться. Можно было и не спрашивать, что случилось. Рокэ был уверен, что Фёдор в очередной раз уличил жену в неверности и, должно быть, рвал и метал. Пока она, шмыгая носом, обрисовывала вкратце ситуацию, он докурил сигарету, впрочем, без особого удовольствия. Снова-здорово, ни удивляться, ни злиться сил у него уже не осталось – истории эти давно набили оскомину. – Рокэ, милый, я тебя умоляю! – залепетала она, закончив, смотря снизу вверх, жалобно, с мольбой. Этот разговор у них повторялся уже не раз и не два. Он встал в позу:  – Я обещал, что больше не стану вмешиваться. Она капризно кривила губы и хлопала своими голубыми глазами. – Поговори с ним, Рокэ, он послушает только тебя! Только тебе он поверит! Рокэ не хотелось ни конфликта, ни разборок, ни слёз, ни – тем более – выгораживать Катерину. – Нет, Катя, не буду. – Он меня дома запрёт, Рокэ, если ты ничего не сделаешь! – Давно пора, дорогая, давно пора. – Неужели тебе меня не жаль? Она взяла его руку своими маленькими холодными пальчиками – кольцо было лишь одно, золотое и самое простое, на безымянном пальце правой руки. – В память о том, что между нами было? «Что было, то прошло, моя хорошая». Он ласково погладил её по тыльной стороне ладони большим пальцем – и выдернул руку из цепкой хватки этой воздушной и хрупкой с виду женщины. – Катя. Послушай меня. Я скажу это только один раз. Разведись с Фёдором и живи, наконец, свободной, что тебе мешает? Перестаньте друг друга мучать. Ты не будешь мотать ему нервы, он не будет устраивать тебе концлагерь, вы оба выиграете. Уезжай в город, через знакомых я найду тебе непыльную работу с бумажками. Ты ведь изучала стенографию... Катерина посмотрела на него, часто-часто заморгала – и залилась горькими слезами, заламывая руки, душераздирающе всхлипывая. – Я не могу, – расслышал он сквозь рыдания. В этот спектакль Рокэ уже не верил. Он тяжело вздохнул, скрестив руки на груди и ожидая завершения представления. Когда-то же ей надоест. Тёмно-коричневая тушь потекла – почему-то она решила не краситься водостойкой, французской, которую он привёз ей весной. Получается, планировала плакать напоказ. Уж настоящие слёзы от фальшивых Рокэ отличить мог. Он достал из кармана и протянул ей платок. – Я беременна, – прошептала Катерина, вытирая покрасневший и опухший нос. Что-то новое в её репертуаре. Рокэ удивлённо заломил бровь. – Отец знает? – Это ребёнок Фёдора, – она прижала руки к животу – и стало понятно, почему она выбрала этот легкомысленный сарафан в горошек, а не привычное облегающее платье по фигуре. Дело было не в женской солидарности, выходит. Слёзы были фальшивые, но о ребёнке она не врала. – Какая же ты, Катерина, бедовая. Катя-Катя. Он притянул её к себе и обнял. Катерина прильнула к нему, вся сжалась, задрожала крупной дрожью, не переставая всхлипывать. В том, что ребёнок от Фёдора, он сильно сомневался. История с Олегом ничему её не научила. Ей нравилось играться мужчинами, в том числе своим мужем – его чувством собственничества, ревностью –  и взращивать в нём самодура. Она так самоутверждается, понял Рокэ ещё три года назад. Наверняка и он, Рокэ, ей когда-то был нужен лишь для этого. Чтобы показать всем колхозным девицам, кто тут королева, кого выбрал сам председатель, не побоявшись ни Оларова в соперниках, ни осуждения земляков, ни краха карьеры из-за потенциального скандала, который Фёдор мог устроить – но не стал. Любовниками они с Катериной пробыли недолго, постоянно ссорясь и обрывая всякое общение на недели и месяцы – ещё до того, как она вышла замуж. Но зато смогли стать кем-то вроде друзей – или скорее подельников – несмотря на то, что постель они всё же делили, пусть и реже прежнего. Он взял её за руки и поцеловал в лоб. Какой бы дурной она ни была, было у них и хорошее. Да и просто-напросто ему стало Катерину жаль, как было жаль однажды и ревущую в его руках Ленку, тоже беременную – не от него. Катерина понемногу успокоилась, перестала плакать и вздрагивать, потянулась и коснулась своими мокрыми от слёз губами его губ. На поцелуй Рокэ не ответил, и отвечать не собирался. Дал ей секунду на осознание, чтобы она могла отстраниться сама и, когда этого не случилось, одним уверенным движением отринул её от себя. – Катерина, – сказал он строго и тихо. И в этот ровно момент боковым зрением увидел закачавшиеся ветки сирени за её спиной и бледное, словно маска застывшее, лицо Вани Дубравина. Его Вани. Ванечки. «Чёрт! Чёрт! Чёрт! – пронеслось у Рокэ в голове с гудением скорого поезда, – И откуда он только взялся! Что успел увидеть и услышать?» Мысли мчались так стремительно, что не больше пары мгновений ушло на обдумывание и принятие решения. – Юноша! – успел крикнуть он, набрав в грудь побольше воздуха, но уже в быстро удаляющуюся и сливающуюся с листвой широкую спину Дубравина.