Рокэ Аркадьевич

Давно пора всё закончить, думал он, садясь за руль. Ни к чему хорошему это не привело бы в любом случае, уверять себя в обратном было глупым самообманом. И такой же глупой была его вера в то, что после случившегося юноша привычно объявится у него на крыльце вечером вторника, как это происходило большую часть лета, – к его плохо скрываемой радости.  С остывающим ужином на плите – и c несвойственной для него наивной и робкой надеждой Рокэ прождал Ваню до темноты. Неужели не придёт? Неужели не захочет расставить все точки над «и» и услышать объяснения? Можно сколько угодно винить Катерину, что возникла, как гром среди ясного неба, огорошила шитыми белыми нитками манипуляциями и примитивными попытками давить на жалость. Или Дубравина, случайно оказавшегося не в то время и не в том месте – вот больно ему было нужно! Не мог, как все нормальные молодые люди, на свадьбе с девчонками флиртовать и веселиться? Как мёдом ему намазано, ей-богу! Но виноват был, разумеется, только он сам, без вариантов. Потому что не хотел говорить с Ваней откровенно, не хотел вносить ясность, о которой молил юноша, в их отношения. Ведь никем, кроме приятелей и товарищей по шахматам, они быть не могут. Необходимо прекратить то, что между ними: заниматься такими вещами в колхозе, где все друг у друга на виду и все про всех всё знают, не только непристойно, но и опасно. И перспектив у таких развлечений – нужно употребить именно это слово, естественно, чтобы даже мысли у Дубравина не появилось, что имеют место хоть малейшие чувства с его, Рокэ, стороны – нет никаких. Юноша не должен был придумывать им радужное безоблачное будущее, стоило это пресечь на корню, так для них обоих было бы лучше. И у Вани остался бы шанс на счастье, на спокойную жизнь вдали от того, что мучило Рокэ – и многих подобных ему – с юности. Какой же ты, Роська, дурак! Ведь с самого начала знал всё, до мельчайших деталей, как только Дубравин тебя коснулся впервые. Но не отказывался от плывущих прямо в руки удовольствий, не желал держать своё вожделение в узде. Отчаянно тешил себя иллюзиями, что всё под контролем. Что совладаешь с собой и сможешь остановиться вовремя, не позволишь навредить и не утянешь юношу на дно. И где мы теперь? Тускло мерцающий в полумраке циферблат показывал половину десятого. Свежий августовский ветерок, залетая в форточку, обдувал лицо и трепал его волосы. – Идиот, – сквозь сжатые зубы выплюнул Рокэ, справедливо злясь на себя, возвращаясь мысленно в субботний вечер. Тогда он впервые за долгое время напился так, что не помнил, как вернулся домой. Ни машины за окном, ни чужого спящего тела рядом, ни чехла с баяном он поутру не обнаружил, значит, кто-то из сердобольных земляков подкинул до дома. Входная дверь оказалась заперта изнутри – получается, и до спальни сам добрался и рухнул на кровать, не раздеваясь, как был в костюме, рубашке и с шейным платком, перекрутившимся во сне и начавшим душить к рассвету. Голова после возлияний и переживаний наутро разламывалась от мигрени, а солнечный свет чудовищно бил по глазам – Рокэ казалось, что он вот-вот ослепнет.   Ваня Дубравин накануне как во тьме растворился. Рокэ, сбежав от Катерины, бросив на ходу «прости, я на минутку», безрезультатно искал его битый час, пока Амалия, младшая сестра Соньки, не сказала, что юношу с собой в Алевтиновку увезли супруги Ларины. Воспоминания о том, что было дальше, завертелись в голове, пересыпаясь яркими и разрозненными всполохами, как цветные стёклышки в калейдоскопе. Много вина, а потом и самогона, жар костра, пение гитары и чьи-то тёмные глаза напротив. Лёнька? Эмиль? Роберт? Он решительно не помнил. В памяти осталось лишь неприятное, давящее ощущение за грудиной, словно сердце сжали тисками.  Ни в воскресение, ни в понедельник Рокэ Ваню не видел. И только во вторник после заката стало, наконец, понятно, что ждать Дубравина бессмысленно, что нужно самому к нему ехать. *** – Ваня, прошу, откройте. Нам нужно поговорить. Он несколько раз постучал в обитую дерматином запертую дверь. Свет в окне у Дубравина горел – юноша был дома. – Помните, как вы меня шантажировали тем, что не уйдёте, пока я вас не впущу? Считайте, что я намерен делать так же. Прошло минут пять – Дубравину всё же пришлось сдаться, ультиматум сработал. – Здравствуйте. Юноша стоял на пороге, до побледневших костяшек стискивая в кулаке ключи, высокий и напряжённый. Сжимал губы и смотрел прямо своими прозрачными серыми глазами. Он казался потерянным, сбитым с толку и каким-то отчуждённым – у Рокэ немедленно защипало в носу. Прочистив горло, он начал: – Здравствуй, Ваня. Я ждал тебя сегодня. – Напрасно, Рокэ Аркадьевич. – Это всё из-за того, что ты увидел на свадьбе? – Угу, – он развернулся и направился к письменному столу. Рокэ вошёл внутрь и запер за собой дверь, расценив действие Дубравина как приглашение. Не далее как в субботу – вечность назад! – Рокэ сидел на этом самом столе и обнимал навалившегося на него Ваню, гладил по голове, перебирал пальцами мягкие волосы и целовал в макушку. – Я всё объясню. – Можете не трудиться, мне и так понятно. Он сел на стул, вцепившись пальцами в колени, глядя в пол невидящим взором. – Ваня! Хотелось подойти – нет, подбежать! – к нему такому, однако что-то сдерживало. – Что «Ваня»? Что «Ваня», Рокэ Аркадьевич? – он усмехнулся горько, чуть повысил голос. – Я думал, что всё взаправду. Я верил, что всё у меня получится. Что нужно просто дать вам время, чтобы показать, как вы мне важны. А для вас, выходит, это было просто игрой? Зачем вы пришли? Рокэ открыл рот, чтобы ответить, но Дубравин ему не дал. Его трясло, однако замолкать он и не думал. – Я правда начал считать, что про вас с Катериной – это просто слухи. Вы же сами мне сказали! Ну, из зависти, я решил. Потому что она такая красивая, а вы такой успешный… И тоже красивый! Не в силах усидеть на месте, он вскочил на ноги и принялся метаться по крохотной комнате широкими шагами, беспокойно, как тигр, заточённый в слишком тесной для него клетке.  – И вы же сами меня поцеловали. Тогда, в первый раз. Я много думал об этом и понял, что не решился бы… Стали бы вы так делать, если вы с Катериной… Так я подумал. Люди ведь любят злословить! Зубоскалить! Вот и про председателя колхоза могли придумать. Но получается, это правда? Про неё, про вас, про Фёдора? Он остановился, повернулся и поднял на Рокэ глаза. Прикусил нижнюю губу, словно готовый вот-вот расплакаться, несмотря на злой и решительный взгляд. «Сейчас пойдёт крушить свою крошечную кухню и бить скудный набор посуды», – мелькнула дурацкая и абсурдная мысль. – Ты всё не так понял, – выдавил из себя он, проглотив ком в горле. – А как я должен был понять? Вы много раз мне говорили, что между нами ничего нет, но я думал, что вы просто не хотите признавать. Потому что не верите в то, что я серьёзно. Что я отдаю себе отчёт и вправду хочу вас! Не потому, что вы мой первый и у меня никого не было… А потому что я вас выбрал! – Нет. Юноша не слышал и не слушал. – А на самом деле… Вы всё это сделали, чтобы я от вас отстал, да? Чтобы окончательно всё уяснил? – Нет, Ваня. – Я уже ничего не понимаю, Рокэ Аркадьевич, кроме того, что нужно закончить. Я запутался. Потому что, кажется, влюбился в первый раз в жизни. По-настоящему, не так, как в школе, когда вы за ручку ходите и стихи друг другу пишете на листочках в клеточку. Ваню несло. Рокэ не сдержал тихий нервный смешок, хотя смешно ему, несомненно, не было. – Смеётесь надо мной?  – Что ты, Ваня! Прости! – Мне нужно это прекратить и не думать о вас больше, Рокэ Аркадьевич. Я переживу, правда. Я дурак, вы всегда были честны со мной, это я что-то придумал у себя в голове. – Вынужден не согласиться, юноша. Собравшись с духом, Рокэ подошёл к нему ближе, так, чтобы смотреть в холодные серые глаза снизу вверх. – С чем именно? – тихо всхлипнул Ваня. – Я не был с вами честен. Но не в отношении Катерины – с ней всё давно кончено, нас ничего не связывает. Юноша всё ещё хмурился, его глаза влажно блестели и казалось, что радужка совсем побелела, оставив лишь два чёрных зрачка, которые глядели Рокэ прямо в душу, и врать было немыслимо. – Я был нечестен, когда говорил, что мы друг другу никто, что вы мне не нужны. – То есть? В этом вопросе Рокэ расслышал нотку надежды, отголосок былой теплоты – как будто прежний Ваня, такой милый его сердцу, возвращался. – Ты нужен мне. Рокэ прижался рукой к вздымающейся груди, чтобы ощутить его сердцебиение. – Больше всего на свете нужен, Ваня. Потянувшись, взял Ванину большую руку в свои ладони, согревая и бережно гладя, как крохотного птенца. И решился сделать то, о чём мечтал с самого первого дня, как только увидел растерянного молодого зоотехника в компании Ларина у себя в кабинете. То, что пообещал себе никогда не делать, чтобы не переступать границы, не переходить Рубикон, отделяющий спокойную жизнь  юноши от того безумия, что непременно будет его ждать по ту сторону, – и в этом безумии они будут вместе, добрый и светлый Ванечка Дубравин и он, Рокэ Алвов, развратный, порочный, бесчестный искуситель. Как только Рокэ не сдержится, все прочие запреты тоже снесёт, как горной лавиной, и пути назад для них двоих не будет. Рокэ не остановится ни перед чем, лишь губы его коснутся этой трогательной, желанной, самой любимой на всём белом свете косточки. Сморгнув проступившую на глазах влагу, Рокэ зажмурился – и поцеловал.