give me that fire

      Макс просыпается от того, что зимнее солнце щекочет ему лицо.       Он, должно быть, в своём кабинете. Здесь нет штор, но он и дома их никогда не открывает, так что вариантов немного. Тело привычно ломит, так бывает всегда, когда проводишь ночь на этом дурацком раскладном диване. Он знает, что нужно проводить больше времени дома и меньше здесь, но квартира всегда кажется такой пустой и холодной без...       Шарль. Твою же мать.       Макс мгновенно распахивает глаза и тянется рукой по матрасу, надеясь нащупать Шарля. Другая половина пуста. Макс трет глаза кулаками, пытаясь прогнать остатки сна.       Но постель действительно пуста. Ни Шарля, ни записки. Сердце в груди болезненно сжимается, и он снова роняет голову на подушку. Он знает, что сам сказал вчера: мол, он всё понимает, это лишь на один раз, и если Шарль не хочет сходиться, он не станет давить. Но то, что Шарль говорил, как он себя вел... Макс не считает себя идиотом из-за того, что позволил надежде расцвести в душе.       В глубине души Шарль обязан что-то к нему чувствовать. А значит, возможно, только возможно, если он докажет Шарлю, что действительно изменился (а его вчерашнее ужасное поведение было лишь аномалией, следствием горя и того, что ему вообще не стоило выходить на работу), у него есть шанс.       Но проснуться в одиночестве — не самое лучшее начало. Он думал, что раз Шарль согласился остаться вчера вечером с тем мягким выражением лица и блестящими от слез глазами, значит, он останется на всю ночь. Вместо этого Макс понятия не имеет, когда он ушел и куда делся.       Его пронзает острое желание увидеть Сэсси, почувствовать, как она прижимается к его груди и смотрит своими милыми глазками, которые, казалось, всегда говорили: «Не волнуйся, я буду любить тебя несмотря ни на что». Ему всегда становилось легче от мысли, что, как бы он ни лажал, она и Джимми всегда будут рядом, терпеливо дожидаясь, пока он наладит свою жизнь. Это давало ему цель, ведь они зависели от него. Он должен был взять себя в руки ради них. Он скучает по ней отчаянно.       Как всё могло стать таким паршивым одновременно? Всё наваливается пласт за пластом: катастрофа за катастрофой, разочарование за разочарованием, всё такое шаткое, такое хрупкое. Кажется, его жизнь рассыплется в прах от одного дуновения ветра.       Единственное утешение в том, что к этому времени года все инспекторы Мишлен уже должны были посетить «Taureau Rouge». По его подсчетам, в этом году их было пятеро, вряд ли придет кто-то еще. Он уверен, что «Taureau» не потеряет звезду в этом году. Но он гораздо меньше уверен в том, что они получат вторую.       Макс встает с постели, натягивает джинсы, которые низко висят на бедрах, и берет сигарету прежде, чем позволит себе провалиться в очередную спираль самобичевания.             Сегодня пятница, один из самых загруженных вечеров недели, и он не может допустить, чтобы сегодняшний день стал повторением вчерашнего.       Неважно, насколько тошно ему на душе, как сильно он запутан или какая тоска ломит кости — у него есть работа.       На крыше здания за «Taureau Rouge» лежит слой снега, Макс даже не заметил, что ночью он шел. Холодный декабрьский воздух мгновенно наполняет кабинет, стоит ему приоткрыть окно. Он даже не трудится надеть рубашку: потребность в никотине сейчас сильнее потребности в тепле.       Зажигалка не срабатывает несколько раз подряд, а руки начинают заметно дрожать. Черт, ему это нужно, нужно что-то, что поможет усмирить этот шторм внутри.       Раздается стук в дверь, но он едва обращает на это внимание, продолжая сражаться с зажигалкой. — Войдите, — бросает он, и отчаяние прорывается в том, как его голос ломается на середине слова. Эта гребаная штука всё еще не загорается...       — Господи.       Макс резко оборачивается, сигарета опасно повисает на губах. — Черт, — бормочет он, тут же хватаясь за джинсы и пытаясь застегнуть их до конца. — Блин, Кристиан, привет. Я не знал, что ты...       — Очевидно, — иронично замечает Кристиан, закрывая за собой дверь. — Здесь чертов мороз, выплюни эту гадость и закрой окно.       Макс лихорадочно оглядывает пол, пытаясь найти, куда он забросил рубашку вчера вечером. В итоге он сдается и просто следует указаниям Кристиана: вынимает сигарету изо рта и захлопывает окно. Ему не хочется подчиняться, но он понимает, что не стоит давать Кристиану лишний повод для увольнения.       Кристиан наклоняется и двумя пальцами поднимает белую футболку. — Это твоя или Шарля?       — Черт, — тупо повторяет Макс, выхватывая её из рук Кристиана и спешно натягивая через голову. Он почти уверен, что надел её наизнанку и задом наперед, но плевать. По крайней мере, он не полуголый перед боссом.       — И еще, эта раскладушка здесь всегда была? Пожалуйста, скажи мне, что ты не начал всерьез здесь ночевать.       — Э-э...       Кристиан громко вздыхает и, качая головой, усаживается в кресло за стол. — Не думал, что когда-нибудь скажу это сотруднику, но ты слишком много работаешь. Пожалуйста, ради всего святого, проводи больше времени дома.       Из-за дезориентации правда сама слетает с губ Макса: — У меня... у меня дома ничего нет. Мне не нравится... там находиться.       Лицо Кристиана искажается от сочувствия. От этого ком в горле Макса становится только больше. — Уверен, Джимми и Сэсси не очень бы обрадовались это услышать, — мягко говорит Кристиан.       Макс тут же снова берет сигарету и распахивает окно, ему плевать, замерзнет Кристиан или нет. На этот раз зажигалка срабатывает со второй попытки, но ему требуется больше времени, чтобы прийти в себя и заговорить. — Сэсси умерла. Позавчера.       — Ох, Макс. Мне так жаль.       Это не приносит облегчения. Напротив, ему становится хуже, потому что он ненавидит саму мысль о том, что Кристиану его жалко. Ему хотелось бы найти в этом утешение, но он ловит себя на мысли, что это довольно жалко: единственные два человека, которые знают о смерти Сэсси — это его бывший жених и его босс.       — Я собирался спросить, что произошло вчера, но, полагаю, я получил ответ, — тихо произносит Кристиан.       — Кто-то что-то сказал?       На него никогда раньше не жаловались — во всяком случае, здесь, в «Taureau». В Париже его это не волновало, он всегда мог постоять за себя, жалобы обычно писали повара, которых он уволил или отчитал за лень или тупость, и которые не хотели брать на себя ответственность.       Но вчера... Ему стыдно за то, как он себя вел. Он знает, что виной всему горе и истощение, но он профессионал. Если он был в таком состоянии, ему не следовало приходить.       Он помнит, как читал автобиографию одного альпиниста. Тот писал, что признак опытного скалолаза — умение вовремя повернуть назад. Даже если до вершины осталось всего двести метров, всего 40 минут пути до цели месячной экспедиции, ты должен понять, что достиг своего предела. Понять, что нельзя давить дальше, иначе рискнешь и своей жизнью, и жизнями окружающих.       Макс знает, что вчера он достиг этой точки, и ему не хватило смелости это признать. Если бы Шарля не было рядом, он не знает, осознал бы он это вообще. И, что хуже, не знает, что бы натворил.       Он живет этой жизнью так долго, что иногда забывает — он еще молод. Ему нет и тридцати.       — Макс, все что-то сказали, — мягко говорит Кристиан. — Я пришел на вечеринку вчера, тебя уже не было, но почти каждый подошел ко мне спросить, всё ли с тобой в порядке.       Рука Макса дрожит, когда он делает еще одну глубокую затяжку.       — Они не жаловались, они переживали за тебя. Я за тебя переживаю, дитя.        — Я не дитя, — бурчит Макс. Не самый лучший аргумент, учитывая его недавнее поведение.       — Макс, серьезно, — голос Кристиана становится жестким. По-настоящему серьезным. — Я правда беспокоюсь. Ты стал намного лучше, но последние пару месяцев...       — Но еда всё еще хороша, верно? — перебивает Макс, внезапно охваченный паникой, что его стандарты упали, а он и не заметил.       — Еда всё еще фантастическая, — заверяет Кристиан. Напряжение в плечах Макса спадает, но легче не становится. — Но послушай, ты же почти не живешь. Не думай, что я не знаю, как ты демонстративно игнорируешь мою просьбу не приходить раньше девяти. А теперь ты еще и спишь здесь. Макс, серьезно, это ненормально.       — Ты мой босс, а не отец, — огрызается Макс. Он так сильно сжимает челюсти, что фильтр сигареты сплющивается. — Всё, что тебя должно волновать...       — Но ты мне не безразличен, Макс, — перебивает Кристиан, на этот раз с ноткой раздражения. — Мы оба знаем, что бывает с шефами, которые не могут найти баланс, а? Наркотики, алкоголизм... Я потерял слишком много хороших людей в их собственных кухнях. Я не хочу, чтобы ты стал одним из них. Я лучше тебя уволю, чем стану причиной того, что с тобой что-то случится.       Сердце Макса екает, от шока сигарета выскальзывает из пальцев. — Ты... что?       — Я не хочу этого, — Кристиан качает головой. — Макс, конечно, я этого не хочу. Ты самый талантливый повар из всех, кто когда-либо работал в моих ресторанах. Но я хочу для тебя лучшего, так что мне нужно, чтобы ты показал мне: ты можешь быть выше этого. Понимаешь?       Эта работа — всё, что у него есть. Он не может её потерять. Неважно, что он мог бы найти другое место, он не хочет другого места. Он хочет эту работу, в этом ресторане, с этим коллективом, этим меню и этим кабинетом.       — Хорошо, — говорит он, потому что выбора нет. — Я... как скажешь, Кристиан. Конечно.       Кристиан тяжело вздыхает, потирая лоб ладонью. — Я просто хочу, чтобы ты был счастлив, понимаешь? Я тоже хочу еще одну звезду и классную еду, не думай, что это не так, но я хочу, чтобы ты жил.       Макс не очень помнит, каково это — «жить». В каком-то смысле ему кажется, что он забыл, возможно ли это вообще. — Ладно, — тихо повторяет он, потому что должен хотя бы попытаться, верно?       Кристиан слегка улыбается, затем закидывает ногу на ногу, упираясь лодыжкой в колено.       — А теперь, — говорит Кристиан, явно сдерживая усмешку. — Шарль.       Макс стонет, подбирает почти догоревшую сигарету с подоконника и бросает окурок в урну у стола. — Даже не начинай…       — Тебя хватило на 48 часов, — Кристиан закатывает глаза. — Я почти впечатлен твоей выдержкой.       Макс снова стонет: — Откуда ты вообще знаешь?       Кристиан фыркает: — я тебя прошу! К тому времени, как я пришел на вечеринку, вы оба испарились, и весь персонал только об этом и сплетничал. К тому же, ты, кажется, забыл, что у меня на кухне стоят камеры видеонаблюдения.       Макс готов провалиться сквозь землю. Без преувеличения, это худшие несколько дней в его жизни.       — Выкладывай всё, — говорит Кристиан, откидываясь в кресле и глядя на него с слишком явным любопытством, как для его босса — Серьезно, я думал, ты сказал, что всё закончилось плохо?       Макс понимает, что это странно, но он также осознает, что ему буквально больше не с кем об этом поговорить, а поговорить нужно, иначе он просто сойдет с ума.       — Так и было, — медленно отвечает он, выдвигая стул и садясь за стол. — Я не знаю… он всё еще кажется злится на меня, но он ведь приехал, понимаешь? Я думал, что больше никогда его не увижу, и вот он здесь.       — Что между вами произошло? Когда я впервые позвонил ему и спросил, не хочет ли он приехать, он не сказал о тебе ни одного плохого слова.       Шарль всегда был добрым. Даже когда Макс этого не заслуживал.       — Мы были совсем детьми, когда познакомились, — тихо говорит Макс, глядя в стол, чтобы не встречаться взглядом с Кристианом. — Знаешь, мой отец… он был очень разочарован, когда у меня не оказалось интереса к картингу. Маме было всё равно, но отец…       «Разочарован» — это было еще мягко сказано. Сейчас он понимает, что отец взвалил на его плечи все свои несбывшиеся мечты о чемпионстве, и в процессе вытравил из Макса всякое удовольствие от гонок еще до того, как тот успел их по-настоящему полюбить.       Он вспоминает день, когда был совсем маленьким, незадолго до того, как бросил картинг. Они с отцом поехали навестить его бывшего напарника по Формуле-1. Макс и до этого знал Михаэля, но тогда Михаэль впервые согласился выйти с ним на трассу, чтобы дать пару советов. Михаэль велел отцу остаться дома, так что они были вдвоем. Макс был полон решимости заставить отца гордиться собой и впитывал каждое слово чемпиона. Он помнит, как думал о том, насколько безупречными были его первые круги.       Затем Михаэль подозвал его к боксам, снял с него шлем, дал воды и усадил рядом с картом. — Почему ты хочешь гоняться, Макс? — спросил Михаэль, подперев голову ладонью и внимательно глядя на мальчика.       — Чтобы папа был счастлив, — не раздумывая ответил Макс. Он был уверен, что это правильный ответ.       Но Михаэль поджал губы. — Знаешь, если взрослый говорит тебе что-то делать, это не значит, что ты обязан это делать.       Макс помнит свое замешательство, ведь очевидно, что если взрослый говорит — надо делать.       — Автоспорт — это опасно, — сказал Михаэль. — По-настоящему опасно. Если ты сам этого не хочешь, тебе не стоит этим заниматься.       Это открыло Максу новый мир. Тот мир, где контроль отца над его жизнью перестал казаться нормой. Это был конец его гоночной карьеры. Макс никогда в жизни не был так напуган, как в тот день, когда признался матери, что больше не хочет гоняться. Он до сих пор не испытывал ничего подобного. Он слишком боялся сказать отцу в лицо, поэтому сказал маме, а она обещала передать. Всё, что он помнит о том вечере — это синяк под глазом, с которым мама вошла в его комнату, и то, как она обнимала его, пока они оба плакали, и говорила, что ему никогда больше не придется этого делать, если он сам не захочет.       С тех пор он ни разу не садился в карт. Иногда он думает о том, что могло бы быть, если бы он перетерпел. В другие моменты он вспоминает, как отец орал на него, как привязывал его руки к рулю и заставлял водить в опасных условиях, как угрожал бросить его на трассе, если он не покажет результат, как бил его по шлему, «преподавая урок». И он понимает: он никогда бы не нашел в этом радости. Не такой радости, какую нашел в кулинарии.       — В общем, после того как они с мамой развелись, он отправил меня в пансион в Монако. Мне было семь? Или восемь. Шарль учился там же, но он был приходящим учеником.       — Вы знакомы так долго? — Кристиан не скрывает удивления. — Когда ты сказал про помолвку и пять лет вместе, я решил, что вы познакомились на кухне.       Иногда Макс жалеет, что это не так. Ему кажется, что уход Шарля не разрушил бы его так сильно, если бы это не было разрывом десятилетней дружбы в дополнение к пяти годам любви.       — Сначала нас сблизили гонки, — продолжает Макс. Он никогда раньше так подробно не рассказывал об этом, разве что Даниэлю. — Его отец был гонщиком Формулы-3, а крестным был Жюль Бьянки. Шарль тоже пробовал картинг, но ему не понравилось. Не буду утомлять тебя деталями, но я первым влюбился в готовку, шеф-повар в школе учил меня по вечерам. А потом я заразил этим Шарля. Я иногда оставался у него в семье на выходных, и мы часами готовили вместе и смеялись.       Макс поднимает глаза на Кристиана, но лицо того стало непроницаемым. Макс снова утыкается взглядом в стол.       — После выпуска мы вместе уехали в Париж на нашу первую работу. Снимали крошечную разваленную квартирку, зато прямо над потрясающей кондитерской, а с балкона был виден кончик Эйфелевой башни. В наш выходной я спускался вниз за заварными круассанами, мы сидели на балконе, смотрели на эту башню и мечтали обо всем, чему хотим научиться.       Он внезапно осознает, что Кристиану, возможно, не нужны такие подробности. Но всё тело Макса расслабляется от воспоминаний, и на лице даже появляется тень улыбки. Те несколько месяцев после переезда в Париж были лучшими в его жизни. Учиться готовить, смеяться на том балконе с Шарлем и открывать для себя, какого это любить его.       — Мы начали встречаться через месяц после переезда. Вместе росли, переходили из ресторана в ресторан. А потом я получил место шефа в «Fleurs».       Максу трудно думать о том единственном годе в «Fleurs». Он помнит, как прямо перед началом работы они с Шарлем пошли праздновать Новый год после смены — сидели на крошечном пледе под Эйфелевой башней. Там было тысяч сто народу, все их друзья, но когда Шарль сидел у него между ног, укутанный вместе с ним в одеяло… ему не казалось, что вокруг люди. Он помнит, как был очарован Шарлем, каким красивым тот был и какими счастливыми они себя чувствовали. Когда в полночь Макс поцеловал его, Шарль ответил так глубоко и страстно, будто они были дома, а не в самом публичном месте в мире. А когда они отстранились, Шарль посмотрел на него, в его очках отражались фейерверки, и сказал: «Это будет твой год, малыш. Ты получишь звезду, я просто знаю это».       Очевидно, это был какой угодно год, только не его. Он так зациклился на этой звезде, что совершенно потерял Шарля из виду. И, что хуже всего, он даже не понимал этого, пока не стало слишком поздно.       В памяти всплывают бесконечные ссоры в их квартире, когда они орали друг на друга: Шарль — о том, что Макс живет в ресторане, Макс — о том, что Шарль несправедлив, ведь это его мечта. Шарль ведь просил так мало: «Просто проведи со мной время в свой выходной, Макс! Ты не обязан торчать на кухне семь дней в неделю!»       И одна ночь, которую Макс долго пытался вычеркнуть из памяти: Он проснулся в пустой постели, в голове еще крутились обрывки сна об идеальном сливочном ризотто. Он оделся, спотыкаясь в темноте, собрал чистую форму и ножи. Выйдя в гостиную, он увидел Шарля на балконе: тот был в одних спортивных штанах и курил. Когда Макс вышел попрощаться, он заметил, что полпачки уже скурено.       — Снова идешь туда, да? — спросил Шарль, даже не глядя на него. Тогда Макс не смог, или, скорее всего, не захотел распознать его тон. Теперь он знает: это была смесь смирения и истощения.       — Да, мне просто сон приснился… нужно процедить розмарин из масла, я не понимаю, почему я решил их эмульгировать. Глупость какая-то, это же было очевидно.       Шарль вздохнул. — Ясно, — сказал он. По мнению Макса слишком апатично для су-шефа той же гребаной кухни. — Процедить масло. Конечно. Как же ты раньше не додумался.        Макс стиснул зубы. — Что не так? — спросил он нетерпеливо. У него не было времени на очередные капризы Шарля. Им обоим было известно, что скоро придет инспектор, и Макс просто хотел, чтобы Шарль взял себя в руки. Хотя бы до конца года, а потом они бы со всем этим разобрались. Вместе.       Шарль потушил окурок. — Ты всё еще любишь меня?        Макс был ошарашен этим вопросом. — Очевидно же, — бросил он. Теперь он злился еще сильнее, потому что буквально чувствовал, как рецепт из сна ускользает из памяти. — Увидимся позже, ладно? Тебе нужно быть на месте в…       — Я хочу, чтобы ты остался, Макс, — перебил его Шарль, глядя на него пылающими глазами. — Макс. Я прошу тебя остаться здесь сегодня, со мной. Пожалуйста.       Макс посмотрел на него как на сумасшедшего. — Что? Нет, Чарли, не глупи. Мне пора.       — Тебе пора, — повторил Шарль, дрожащими руками доставая новую сигарету. — Но на самом деле нет. Тебе не обязательно. Нам всё равно быть на кухне через четыре часа. Просто побудь со мной до этого времени.       — Побыть и что делать? — рявкнул Макс. — Спать? Обниматься? Трахаться? Ради всего святого, Чарли, о чем ты вообще? Я пытаюсь получить звезду, а не готовить посредственное дерьмо…       Шарль вздохнул, подтянул ноги к груди и положил щеку на колени. — Ладно, Макс. Тогда увидимся позже, наверное.       — Тебе нужно быть в шесть, — напомнил Макс, чувствуя облегчение от того, что сцена закончилась.       — Я знаю, — сказал Шарль, отворачиваясь и затягиваясь дымом.       Макс даже не взглянул на него, уходя с ножами под мышкой, полный решимости записать рецепт. Сейчас, вспоминая ту ночь, ему невыносимо стыдно. Шарль умолял его показать, что он ему дорог, а Макса волновал только рецепт, который в итоге оказался полным говном.       — Послушай, — говорит Макс сейчас, и стол перед ним расплывается. Ему унизительно осознавать, что глаза наполнились слезами. — Я был просто молодым и тупым. Я так зациклился на ресторане, на звезде, что забросил наши отношения. Я думал… я думал, что как только год закончится, я смогу исправить все ошибки.       — Но ты не смог? — тихо спрашивает Кристиан.       Макс всё еще не может поднять взгляд. — Хуже, — отвечает он, качая головой и зажмуриваясь от стыда. — Я совершил нечто непростительное. Он говорил об этом вслух лишь однажды Даниэлю, и тот посмотрел на него с таким разочарованием, что у Макса больше не хватало смелости повторить это.       — Ты знаешь его брата? Артура Леклера?       — Гонщика Ф1? — Кристиан склоняет голову. — Не знал, что они родственники.       — Мало кто знает. Он старается это не афишировать.       — У него же была та страшная авария пару лет назад? — Кристиан хмурится, вспоминая. — Он разбился в гонке, и врачи не были уверены, что…       Макс вздрагивает и роняет голову на стол со стуком. Кристиан замолкает. Наконец он произносит: — Макс, пожалуйста, скажи мне, что ты не сделал того, о чем я думаю.       Макс снова бьется лбом о стол. — У нас был разгар ланча, — бормочет он в столешницу.       — Метрдотель заподозрил, что за шестым столиком инспекторы. Пришел вызов, что что-то случилось. Шарль пошел ответить. Вернулся и сказал, что ему нужно уйти. Что Артур попал в аварию. Что они не знают, выживет ли он.       — Ох, Макс… — вздыхает Кристиан. Макс кожей чувствует это разочарование в его голосе. Он видит его в зеркале каждый раз, когда вспоминает тот день. Но ничто не сравнится с тем моментом, когда Шарль вошел на кухню — лицо в слезах, телефон прижат к груди.       — Кто это был? — спросил тогда Макс, не оборачиваясь. Он оформлял блюдо. Шестой столик. Потенциальные инспекторы. Всё должно было быть идеально.       — Мама, — тихо ответил Шарль, шмыгая носом. — Макс, это Артур. Гонка… он разбился… она говорит, врачи не знают…       Это заставило Макса помедлить и поднять взгляд на Шарля. — Он в Будапеште, да? Мы поедем днем. Или вечером, как закончим смену, ладно?        Он не смотрел на Шарля достаточно долго, чтобы увидеть выражение его лица, но он кожей почувствовал наступившую тишину.       — Нет, — сказал наконец Шарль. — Нет. Я еду сейчас. И я хочу, чтобы ты поехал со мной. Мама уже забронировала билеты, вылет через три часа.       — Что? — Макс был в ужасе. Он помнил, как смотрел на соус, гадая, не расслоился ли он. Он не помнит лица Шарля, но помнит свои слова: — Нет, Чарли, ну серьезно. Я отдаю второе блюдо для инспекторов, мы не можем, блять, уйти.       — Макс, пожалуйста, — тихо сказал Шарль, коснувшись его локтя. — Я тебя умоляю. Это моя… это наша семья. Это Артур. Пожалуйста.       — Чарли, мы поедем в Будапешт, как только закончится смена, — отрезал Макс. Он был в бешенстве. Господи, о чем он думал?! — Инспекторы здесь. Мы не можем уйти. Ты не можешь уйти. Не проси меня об этом как мой жених — это нечестно. Мы не тащим личное на работу, таков был уговор.       И, черт возьми, он ведь думал, что он прав. Он думал: «Я бы никому другому не разрешил уйти». Эта мысль, как он позже понял, была в корне неверной. Неважно, кто это был, он должен был отпустить человека, который пришел в слезах.       — Я даю тебе последний шанс отпустить меня, — сказал Шарль. Макс наконец снова посмотрел на него, решив, что с соусом всё в порядке, и он просто зря нервничает. — И поехать со мной. Но я еду, Макс, одобряешь ты это или нет.       И Макс… он просто взорвался. Как Шарль смеет просить об этом? Это мог быть последний визит инспекторов в году. Шарль знал, что это значит для Макса, для них обоих. После всего, через что они прошли, после всех жертв — они не могли облажаться на последнем препятствии.       — Если ты выйдешь за эту дверь — ты уволен.       И Шарль рассмеялся. — Пошел ты, Макс.       Он сорвал фартук, швырнул его на стол, и Макс подумал: кто ты вообще такой? Как Шарль мог не понимать, что это значило? В ту секунду Шарль показался ему чужаком. Глупо, ведь это было так в стиле Шарля — бросить всё, чтобы быть с семьей.       А потом Шарль протянул руку над столом и одним махом смахнул все тарелки, которые Макс так тщательно оформлял. Они упали с оглушительным грохотом, идеальная еда превратилась в месиво среди осколков керамики. У Макса перехватило дыхание, он вскрикнул, но когда поднял взгляд — Шарль уже хлопал дверью.       Это был последний раз, когда Макс видел его до прошлой недели. И всё, что Макс тогда сделал… — О боже, — выдохнул Макс, чувствуя, что задыхается. — Блять! Блять, блять… мне нужно… кто-нибудь, начните заново, господи, это было для шестого столика…       В тот год он не получил звезду. Он до сих пор уверен, что именно из-за той смены. Но сейчас он думает, что он и не заслуживал её после того, что натворил.       — А потом, внезапно, он появляется здесь, — говорит Макс Кристиану, прижимаясь щекой к прохладному дереву стола. — Приходит на собеседование. И я… это же Шарль, как я, блять, должен был его забыть? Я люблю его до мозга костей. Я был таким тупым. Я всё разрушил: наши отношения, его, себя. Но… он поцеловал меня вчера. Это же должно что-то значить? Может, я смогу всё исправить? Докажу ему, что…       — Так, я тебя остановлю прямо здесь, — перебивает Кристиан, наклоняясь и кладя руку Максу на плечо. Макс чувствует себя ребенком. Кто он вообще такой? Сколько нервных срывов может быть у одного человека за неделю? Да еще и перед боссом, позорище.       — Слушай, ты не должен подходить к этому с какими-то скрытыми мотивами, — терпеливо говорит Кристиан. — Тебе просто нужно быть собой. Тот Макс, которого я знаю, никогда бы не был так жесток со своим персоналом. Так будь этим Максом, ладно? И всё остальное само встанет на свои места. Легко сказать, думает Макс. Кристиан не видел того предательства, которое было написано на лице Шарля.

***

      Пятничные заготовки стали, пожалуй, самым неловким испытанием в жизни Макса.       Шарль пришел к девяти вместе со всеми, явно измотанный, избегающий встреч взглядом и с огромным засосом под челюстью. Макс не из трусливых, поэтому он остался на кухне помогать с подготовкой к вечеру, игнорируя взгляды персонала, которые буквально прожигали дыры в его спине.       В конце концов Шарль, довольно резко, бросил ему: — Дальше я сам. Иди наверх и разберись с заказами на завтра.       Так что Макс ушел до конца ланча, а потом вернулся, чтобы приготовить обед для всей команды. Но даже для него всеобщее внимание стало слишком тяжелым, поэтому он забрал свою порцию наверх, чтобы поесть в тишине кабинета.       Ландо ввалился к нему всего через пять минут. Он плюхнулся на стул и бросил свой ролл на стол Макса. — Чувак, когда ты собирался сказать мне, что Шарль — это тот самый жених, который тебя бросил? Я вчера вечером выставил себя полным кретином перед ним.       Максу было любопытно, что именно это значило и связано ли это с тем, как персонал шушукается у него за спиной, но он решил, что в эту тему лучше не лезть.       — Я и не собирался, — ответил он. — Оставь меня в покое, я занят.       — Ну, ты хоть извинишься перед ним за меня? Мне стыдно ему в глаза смотреть. И еще ты оставил у него на шее гигантскую отметину, что тоже не облегчает задачу. С чем я тебя, кстати, поздравляю, судя по тому, как ты о нем втирал, я думал, там всё безнадежно…       — Ландо. Вон. И извиняйся сам.       — Ой, ладно. Спасибо за обед, пап.       — Ландо!       К вечеру пятницы завал стал таким, что у Макса не осталось сил думать о Шарле, о произошедшем и о том, как сильно ноет сердце.       Кристиан ужинал в зале со своей семьей, поэтому, когда пришел его заказ, Макс вывел маленькое сердечко шафрановым айоли вокруг аранчини. Он не упустил из виду мимолетную усмешку Шарля.       Зато он упустил момент, когда Кристиан пробрался на кухню, как раз когда они с Шарлем пытались выяснить, куда делась закуска для двадцать четвертого столика.       — Мы отдали двенадцатый, пятьдесят первый, тридцать седьмой… — Макс перебирал чеки, уже наколотые на спицу. — Где, блять…       — Нет, постой, я припоминаю: мы отдавали устрицы и чесночный хлеб, oui?       — Oui, — инстинктивно ответил Макс. — Ландо сказал, не хватает…       — Твою мать, вот он, — сказал Шарль, прищурившись на чек.       — Себ, оставь Юки, мне срочно нужна фокачча!       — Будет, шеф! — отозвался Себ. — Четыре минуты!       — Джордж, — Шарль уже смотрел в следующий чек, — где аранчини для сорок третьего?       — Две минуты, шеф!       — Окей, Себ, закончишь с закуской — дуй на станцию к Джорджу, мы там отстаем на три минуты.       — Понял, шеф.       Макс аккуратно нарезал каре ягненка, которое только что подал ему Эстебан, и бережно выложил поверх пюре. Шарль протянул ему веточку розмарина прежде, чем Макс успел за ней потянуться, даже не глядя на него и продолжая распределять заказы. Макс поставил ягненка на раздачу рядом с равиоли, которые только что закончил оформлять, нажал на звонок и воткнул чек между двумя тарелками.       — Мне нужно… — начал Макс.       — Секунду, я пришлю Ника… Джордж, где, блять, эти аранчини? Мы тут не в доме престарелых, приятель! Ник, шефу нужен новый масляный соус! И, пожалуйста, посчитай, сколько порций равиоли осталось, мы не можем снова сесть в лужу из-за того, что Эстебан не умеет считать!       Макс невольно хмыкнул. Он и забыл, как сильно меняется жизнь, когда рядом хороший су-шеф, который предугадывает твои желания и реально пытается облегчить тебе жизнь, а не просто самоутвердиться за твой счет.       Когда за стойкой раздачи внезапно возник Кристиан, Макс вздрогнул.       — Слушай, ты тут свой пижонский костюм испортишь, — бросил Макс, закатив глаза и возвращаясь к тарелке, которую ему только что пододвинул Шарль.       — Ягненок и ассорти из морепродуктов для семнадцатого, — скомандовал Шарль. — Эстебан, где, блять, ягненок для семнадцатого?!       — Пятнадцать секунд, шеф!       — Чтобы он был передо мной прежде, чем я закончу эту чертову фразу… Отлично, молодец, золотая звезда. Займись стейком для двадцатого…       — Я просто проверяю, правильно ли вложил капитал, — сказал Кристиан Максу с довольным блеском в глазах. — Он хорош, а?       — Я вообще-то всё слышу, — пробурчал Шарль, всматриваясь в чек. — Себ, где фокачча?       — Тридцать секунд, шеф!       — Ну же, народ, почему вы такие медленные? Я видел черепах, которые бегают быстрее! Все сделали глубокий вдох, оторвали задницы и зашевелились! О, спасибо, Себ. Глянь, что там у Джорджа, ладно? Скажи, если нужна помощь.       — Конечно, шеф, я дам знать.       — Спасибо, дружище, — бросил Шарль, протягивая руку через Макса, чтобы нажать на звонок раздачи.       Кристиан снова повернулся к Максу с широкой улыбкой. — Я уже и забыл, каково это — видеть рядом с тобой кого-то, кто за тобой поспевает, — сказал он. Макс закатил глаза, но в глубине души понимал: он и сам об этом забыл.       — Да-да, вы мне недоплачиваете, — вставил Шарль, и Макс заметил, как уголки его губ дрогнули в улыбке.       — Уходи отсюда, ты отвлекаешь Макса. Эй, возьми-ка эту фокаччу, будь добр. На двадцать четвертый столик.       Кристиан громко расхохотался, но тарелку взял.

***

      Макс стоит на заднем дворе и курит, когда выходит Шарль уже в своей одежде и с сумкой через плечо. Он замирает, заметив Макса, прислонившегося к стене в переулке.       — Хочешь? — спрашивает Макс, доставая пачку из кармана.       Шарль качает головой: — Я бросил пару лет назад. И тебе стоит.       Макс коротко усмехается: — Теперь, пожалуй, смогу, раз у меня появился су-шеф, который действительно соображает, что делает.       Шарль улыбается ему, слегка покачиваясь с пятки на носок. — Ну, уверен, помогает и то, что это ты натаскивал меня на су-шефа, — снисходительно замечает он. Макс улыбается и кивает, но чувствует, как лицо его немного омрачается. Он не очень любит вспоминать их совместную работу в «Fleurs» в качестве шефа и зама.       Шарль, разумеется, это замечает, и его улыбка гаснет. — Нам нужно поговорить, — говорит он спустя мгновение. — Мы ведь так и не поговорили толком с моего приезда.       Разве? Черт, и правда нет. Он просто выплакал всё горе в объятиях Шарля в первый день, а на следующий — переспал с ним.       — Как насчет завтрашнего утра? — спрашивает Макс. Он помнит слова Кристиана о том, что не стоит подходить к делу с корыстными целями, но он бы солгал, если бы сказал, что не хочет просить Шарля о втором шансе. — Приходи пораньше, я приготовлю нам завтрак.       Шарль поправляет ремень сумки на плече, закусив изнутри щеку. — Да, хорошо, — тихо соглашается он. — Приду к шести тридцать.       Шарль медлит, прежде чем попрощаться, и этой паузы Максу хватает, чтобы с готовностью предложить: — Ты где остановился? Я могу тебя подбросить.       — Да я тут, в отеле в конце улицы, — признается он после недолгого колебания. — Прогуляюсь пешком. Но спасибо.       Макс подавляет разочарование вместе с навязчивой мыслью: уж не потому ли Шарль не ищет постоянное жилье, что сам не знает, останется ли здесь?       — Тогда увидимся утром, — говорит Макс, засовывая свободную руку в карман, просто потому, что не знает, куда её деть.       — Увидимся, — отвечает Шарль, покусывая нижнюю губу. — И не оставайся здесь сегодня. Поезжай к Джимми, уверен, он скучает.       Макс сглатывает, глядя в спину уходящему Шарлю. Честно говоря, у него уже было желание просто остаться в кабинете, даже несмотря на грязные простыни. По пятницам он почти всегда ночует здесь: смена заканчивается поздно, завтрашняя начинается рано, и он никогда не видел смысла ехать домой только ради того, чтобы грустить в одиночестве. Он вполне может делать это и здесь, при этом выкроив лишний час на сон.       К тому же… мысль о возвращении в квартиру, где нет Сэсси, давит на него. Даже простое осознание того, что она не будет ждать его на кровати, отзывается резкой болью в груди. Но Шарль прав, и Кристиан тоже. И надо же с чего-то начинать, верно?