То самое «люблю»
22 января 2026 г., 16:33
Приходить в себя было тяжело и неприятно. Голова и тело жутко болели. Во рту был металлический привкус. В ушах то шумело, то звенело, а плывущая в глазах картинка была абсолютно мутной и совершенно не воспринималась сознанием. Попробовала пошевелиться, получилось, но сил хватило только на то, чтобы сесть и облокотиться о стену, которая так удачно оказалась рядом.
Попыталась понять или вспомнить, что произошло, получалось с трудом. Кажется, она спускалась на парковку… в каком-то торговом центре. Зачем? И что она там вообще делала? По службе или просто за покупками заехала? Была одна или…? В голове пустота. Помнит только, как вышла из лифта, сделала пару шагов, а потом вспышка и… кажется, её отбросило в сторону. И всё. Больше ничего.
Как ни странно, но это её совершенно не напрягало, да и в принципе ситуация в целом не вызывала неприятных эмоций или ощущений, не считая физической боли и дискомфорта. Ей как-то резко стало плевать на всё происходящее вокруг.
Она не думала ни о том, что она тут забыла, ни о том, что могло взорваться, ни о последствиях этого взрыва, даже о возможных пострадавших не думала. В голове откуда-то взялось и вот уже несколько минут крутилось лишь одно слово: «любит», «любит», «любит». Затем всплыла целая фраза: «А Миша сегодня сказал, что любит меня». За ней появился и образ соседской девчонки пяти лет. Она вчера с ней и её мамой поднимались на лифте, и та с неописуемым восторгом рассказывала, как какой-то мальчишка в садике признался ей в большом и светлом чувстве.
Почему именно эта картинка? Почему сейчас? Непонятно.
Ей бы попытаться поскорей прийти в себя, оценить обстановку. «Надо же что-то предпринять…» мелькнуло на краю сознания. Но, кроме этой далёкой мысли, сознание никаких указаний к действию телу не давало. И больше никаких связных мыслей в голове не было, кроме этого детского образа и одиноко пролетающих фраз: «любит», «любит», «любит», «сказал, что меня любит», «меня любит».
А сколько раз в жизни она сама слышала «я тебя люблю»? Много. Достаточно много. Как оно только не звучало? И серьезно, и шутливо, и абсолютно спокойно, бывало безумно страстно, а бывало невыносимо нежно, и даже, пару раз, агрессивно. По-разному. Его было много в серьезных отношениях, а за их пределами и того больше.
Кажется, впервые ей признались в любви лет в десять. В принципе, не так уж и рано, некоторые вот с детсада эту фразу слышат. А ведь эти детские, казалось бы, несерьезные признания одни из самых искренних. Дети ведь не обманывают, они просто чувствуют по-другому, и в свои «люблю» вкладывают совершенно не то, что взрослые.
Второе «люблю», как и полагается, было на грани юности и детства, в конце старших классов, вот только оказалось оно не светлым и не добрым, а гнилым насквозь, сказанным просто на спор.
Третье, было в институтские годы, и вроде оно было искреннее, но уже не такое бескорыстное и честное, да и срок годности у него также оказался невелик.
А дальше? Дальше их становилось всё больше, и говорились они всё чаще. Вот только искренние среди них попадались всё реже. И как-то незаметно она не только стала принимать все эти неискренние «люблю», но и сама их говорила, причём не так уж редко. А с появлением службы их стало ещё больше, ведь там время от времени приходилось отыгрывать фальшивые чувства. Причём достаточно правдоподобно отыгрывать.
Вот и получается, что во всем этом театре чувств оно просто выцвело… потеряло всю важность, значимость, искренность... весь смысл.
Всё же слишком… слишком их было много… только того самого, настоящего, так сказано и не было. Ему она его так и не сказала, да и от него так и не услышала. За те три года, которые они вместе, из них два в браке, с его уст ни разу не слетели те заветные три слова. Которые когда-то были заветными и желанными. Когда-то… а сейчас? Хотелось ли ей сейчас услышать это «люблю»? Она никогда об этом не думала. Да и зачем оно ей? Чтобы что? Убедиться в том, что и так прекрасно знает? Да, они вместе всего три года, но о том, что любят друг друга, говорят уже лет десять, при этом умудряясь не произнести ни слова. Точнее, того самого слова. Слова, которое скрывается в их взглядах, жестах, прикосновениях. Оно звучит буквально повсюду.
В молчаливой поддержке и простом присутствии рядом.
В прощально-молчаливом взгляде, в котором отражаются отчаяние, боль и кроваво-закатное небо.
В таком невинном сжатии ладони на её плече или на его руке.
В лёгком касании её волос.
В непроизвольном выдохе облегчения, когда она выходит на связь спустя несколько часов молчания.
Во взгляде, смотрящем на неё, сидящую на бомбе, и во взгляде, провожающем заминированный катер, который он уводит подальше в море.
В слезах в уголках её глаз и в таком отчаянном: «Чтобы не делал так больше».
В его «назад», в её «я вернусь».
В заботливом «ты как?».
В требовательном «уходи» и в упрямом «никуда я не уйду».
В его ладони на её спине.
В заваренном чае или принесённом стаканчике кофе.
В приглушённом шёпоте: «Если бы ты знал, как я рада, что ты жив».
В написанном за него отчёте.
В коротком поцелуе, оставленном на всякий случай.
В безграничной вере в неё и в таком же безграничном доверии ему.
В восторженных искорках, загорающихся в его глазах при виде неё в платье, и в том, как они меняются на ревностные, когда он перехватывает такие же восхищённые, но чужие взгляды в её сторону.
В голове, опустившейся на его грудь, и в придерживающей руке на её плече.
В готовности отпустить и в решении остаться.
В том самом первом, неуверенном шаге за все рамки и грани дозволенного; в его уверенных руках на женских бёдрах, крепко прижимающих её к себе; в опаляющем дыхании, в её податливой отдаче, в его страстной нежности и в том коротком, чуть гортанном, почти зверином «моя».
В немного пересоленном борще и в заверении: «Я в жизни ничего вкуснее не ел».
В заботливом «замёрзла?» и в таких согревающих объятиях.
В пробегающих мурашках по её позвоночнику, когда он, зарываясь носом ей в макушку, вдыхает аромат пшеничных волос, и в поднявшихся волосках на мужском затылке, когда она утыкается носом ему в шею.
А сколько этих «люблю» звучит в провожающих друг друга взглядах. В коротких, но ёмких: «возвращайся», «ты только осторожнее», «держись», «верю… тебе верю», «помни, я жду тебя».
За столько лет они настолько привыкли в каждом касании друг друга слышать невысказанное «люблю», что даже в тот вечер, когда он делал ей предложение, не было произнесено того самого слова. Он просто её целовал: нежно, медленно, как бы растягивая и смакуя этот момент. Плавно добавляя напора и всё больше углубляясь, он становился всё требовательней, словно говоря: «Моя! Не отпущу!» А после, со словами: «Хочу, чтоб ты была моей, а я твоим», — надел ей на палец кольцо. И снова никакого «люблю» и даже никакого «я согласна» или ещё чего-то подобного, что полагается говорить в такие моменты. Она просто коснулась его губ и затянула в чувственно-тягучий поцелуй, тем самым признавая, что принадлежит ему и присваивая его себе.
Её слегка тряхнуло, спустя какое-то время тряхнуло чуть сильнее. Она попыталась сконцентрироваться на расплывающейся картинке, выходило не очень. Всё, что она смогла разобрать — это чей-то силуэт напротив. И, кажется, этот кто-то пытался до неё докричаться. Но сознание не только слов не могло разобрать, оно даже не могло понять, кому они принадлежат. А ещё… были руки, бережно придерживающие за плечи. Руки… руки были знакомыми… Она полностью сконцентрировалась на этих руках. На этом тепле, исходящем от них, и на ощущениях в теле, которые они вызывали. От них исходило непонятное чувство спокойствия и… защищённости.
Через несколько минут пришло понимание: руки не просто знакомые — они родные. Это его руки. Через мгновение она услышала его голос. Слов всё ещё было не разобрать, но голос, однозначно, принадлежал ему. Следом за звуком начала проясняться и картинка. Картинка всё ещё плыла и была нечёткой, но силуэт начал приобретать всё более и более знакомые черты. И голос. Голос становился всё громче, всё чётче и всё ближе. До сознания начинали долетать отдельные слова и даже какие-то предложения. Вот только суть услышанного она никак не могла уловить. Пока сознание из всего потока не выцепило короткое, непонятно к чему относящееся: «…моя…». Она непроизвольно кивнула, и в следующий миг была прижата к мужской груди. В нос ударил такой знакомый запах, а над ухом снова прозвучало: «Моя!».
И вдруг в голове пронеслась совсем неуместная, но такая важная мысль о том, что ей определённо не нужны никакие «люблю». Ей нужно ощущение плеча рядом и ощущение защищённости, нужен взгляд, полный обожания, и его чуть шероховатые ладони, с трепетом поглаживающие её кожу. Ей просто нужен он и это его короткое, первобытно-собственническое «моя», произносимое над ухом, в макушку, куда-то в район шеи или же просто в губы перед самым поцелуем.
