Серебряный король и Львица Антиохии

***

Утро было обманчиво спокойным. Солнце, только что вынырнувшее из-за восточных холмов, золотило воды Оронта, и его лучи отражались от тысяч стальных доспехов по обе стороны реки. Армии стояли друг против друга, словно две гигантские, ощетинившиеся звери, готовые в любой момент броситься в смертельную схватку. На середине моста, на нейтральной полосе, встретились делегации. Балдуин, бледный, но величественный в своих доспехах и маске, стоял рядом с Валерией, чья статная фигура в тёмном боевом облачении излучала несгибаемую волю. Ее темные, как смоль волосы развивались от небольшого ветра. Но взгляд ее был спокоен и решителен. За ними, чуть поодаль, нервно переминался с ноги на ногу Гви де Лузиньян. Его взгляд метался между рядами сарацин и собственными рыцарями, и в его глазах горело нетерпение. Он ждал сигнала, ждал хаоса, который должен был принести ему корону. С противоположной стороны ним выехал сам Саладин, окруженный своими эмирами. Его лицо было непроницаемо, но в глазах читалась напряженная задумчивость. Он только что получил второе письмо, которое, как ему доложили, было от Гви. Ожидая подлянки от великих проявителей, особенно от обожаемой им Княгини Антиохии. Зная ее взрывной характер, он ждал острых речей, яркого взгляда, прожигающего его насквозь. Переговоры начались. Балдуин говорил о мире, о совместном мирном сосуществовании. О том, что итог этой войны будет плачевным для любой стороны. Валерия подкрепляла его слова, предлагая конкретные условия и гарантии. Саладин слушал, кивая, но его взгляд то и дело скользил к восточным холмам, где, согласно "письму Гви", должны были скрываться десятитысячные подкрепления Иерусалима. Его собственные войска, повинуясь его приказу, начали медленное, почти незаметное перестроение, отводя часть конницы и лучников на восток, чтобы "перекрыть" мнимую угрозу. Годфри лишь про себя улыбнулся, отметив веру в слова Гви. Его мысли закручивались и приходили к итогу, что это письмо могло быть не единственным. Возможно до этого уже велась переписка. Гви, не понимая причин этой задержки и странных маневров сарацин, начал нервничать. Он ожидал внезапной атаки, кровавой бойни, которая должна была унести жизнь Балдуина и ослабить силу Валерии. Для него она была ощутимой преградой. Ее поддержка и своевременное, хотя и незначительное лечение дало Королю немного времени для этой войны. Он знал, что после смерти Балдуина следующей его целью стала бы она. Посадить на ее место своего человека, который бы ложью и жестокостью помог бы Гви стать мировым правителем на равне с Саладином. Вместо этого - скучные разговоры о мире и странные движения в стане врага. Он попытался вмешаться: – Султан, эти разговоры - пустая трата времени! Их слова лживы! Саладин повернул голову, и его взгляд, полный холодной ярости, пронзил Гви. Это была немая злость человека, который чувствовал себя обманутым и использованным. Он понимал, что Гви, возможно, пытался сыграть на двух досках, но теперь его "советы" привели к ослаблению его собственных сил в самый ответственный момент. "Этот глупец", - пронеслось в голове Султана. Он не знал, что письмо было подделкой, но понимал, что Гви, своими противоречивыми посланиями, заставил его усомниться в собственной стратегии и отвлечь ценные силы. – Мои слова не лживы, Гви, - глухо произнес Балдуин, и его голос, прозвучал с неожиданной силой. – Лживы те, кто пытается посеять раздор. Переговоры зашли в тупик. Ни одна из сторон не была готова уступить, но и решительной атаки не последовало. Саладин, раздосадованный "дезинформацией" Гви и не желая рисковать, когда его силы были ослаблены на главном направлении, дал приказ отступать. Медленно, с достоинством, сарацинские войска начали отходить от центра. Гви де Лузиньян стоя ошарашенный. На его глазах идеальный план завоевания короны, его тщательно выстроенная ловушка, рассыпалась в прах. Балдуин был жив, Валерия стояла рядом, а Саладин, вместо того чтобы атаковать, ожидал чего-то! Он не понимал, что произошло. Почему Султан не ударил? Почему его войска перестраивались так странно? Он чувствовал себя обманутым, преданным, но не мог понять, кем и как. Он повернулся к Балдуину, его лицо исказилось от замешательства и ярости. – Что это значит, государь?! Почему он отступает?! Балдуин лишь усмехнулся за своей маской. – Это значит, Гви, что иногда лучший бой – это тот, который не состоялся. Утренний порыв ветра разорвал последнюю паузу: после переговоров, которые ни к чему не привели, обе армии, словно вздохнув, ринулись в бой. Это не был одиночный, молниеносный бой - это была серия столкновений, смена напряжённых атак и отчаянных контратак, которые растянулись на несколько изматывающих дней, каждый из которых приносил новые потери, новые раны. Первая фаза была абордажной: лёгкая конница Саладина атаковала фланги, проверяя прочность построений крестоносцев; лучники развернули шквал стрел, который заставил пехоту врага искать прикрытие за щитами и колючими частями. Валерия распорядилась держать плотные щиты и плотины плотными рядами, а Годфри вывел небольшие группы для зачистки укрытий и преследования разведчиков. Балдуин, едва держась в седле и опираясь на свою маску, прошёл вдоль линии, чтобы увидеть своими глазами - и его присутствие подняло дух. По мере того как солнце поднималось, жар и пыль становились врагом не хуже мечей. Конница таранила оболочки щитов, тяжёлая пехота вдавливалась в редеющие ряды, и каждый отряд платил свою цену. Катапульты били по скоплениям, изрывая землю и обрушивая смерть и обломки. К вечеру обе стороны подсчитывали потери: отряды, некогда стройные, теперь выглядели лоскутными; на полях лежали и те, кто не успел дойти до лагеря, уснув вечным сном. Ночью войска отступали из открытого поля к своим лагерям. Это были не бегство, а вынужденный переклик - время затянуть раны и собрать силы. В лагерях слышались стоны раненых, молитвы монахов и вздохи воинов.

***

Ночь после третьего дня боев опустилась на Антиохию, принося с собой недолгое перемирие. Воздух был пропитан запахом гари, крови и остывающего металла. В небольшом шатре, разбитом у одной из внутренних стен цитадели, чтобы быть ближе к передовой, собрались четверо. Балдуин, укутанный в меха, сидел на походном стуле. Валерия, Тиберий и Годфри расположились вокруг низкого столика, на котором стояли глиняные кубки с вином и карта, испещрённая пометками. – Саладин снова попытается прорваться через ущелье на рассвете - обводя пальцем пометки на карте, Валерия смотрела на трех союзников. – Его конница истощена, но пехота ещё сильна. Мы должны укрепить третий бастион. – Третий бастион держится на честном слове. - Тиберий устало потирает переносицу. -Люди спят на ходу. Если мы перебросим туда ещё отряды, ослабим северные ворота. – Северные ворота сейчас не его цель. Он знает, что там мы держим основные силы. - наливая еще вина в свой бокал поддерживал диалог Годфри.– Он хочет найти слабое место, куда можно ударить, чтобы мы дрогнули. Его цель - не взять город, а сломить нас. Балдуин, который до этого молча слушал их разговор, тяжело вздыхая, понимая сложность ситуации, подключается к ним – И он почти преуспел. Мои люди... они устали. Я вижу это в их глазах. – Мы все устали, государь. Но мы не сломлены. Мы выстоим. – Сколько ещё мы сможем продержаться? - резко встает из-за маленького столика Тиберий, отходя к выходу из шатра, глядя на звезды – Запасы воды... – Вода есть. Я нашёл ещё один источник за пределами стен. Рискованно, но можно провести небольшой отряд ночью. После того, как Тиберий ушёл собирать отряд, в шатре повисла тягучая тишина. Валерия отодвинула карту, Годфри допил вино. – Руки мёрзнут. Даже в этой жаре. - потирая ладони сказала Валерия. В ее голосе читалась усталость и непонимание. Что будет завтра? Что будет если мы не выстоим? – Мои тоже. Это холод, который проникает в кости. - глядя на нее произнес Балдуин. – Вспоминаю, как в юности мы с братом пытались выкрасть яблоки из сада старого аббата. - с легким смешком начал Годфри – Ночь была холодная, но мы не чувствовали её. Адреналин согревал лучше любого плаща. – Яблоки? - усмехаясь, откинулась на спинку небольшого походного стульчика сказал Валерия - Я думала, вы с детства были воплощением благородства. – Благородство - это роскошь, княгиня. В юности мы все были немного дикими. Мой отец... он часто говорил, что лучший способ научить сына ценить хлеб - это заставить его украсть его. – Мой отец учил меня ценить корону. И цену, которую она требует. Иногда мне кажется, что я плачу слишком дорого. – Ты платишь её достойно, государь. - с тяжестью в голосе отвечает ему Валерия. Для нее болезнь Балдуина была болью. Ударом по сердцу. Она никогда не думала, что когда-то сможет найти человека, с которым ей спокойно. Несмотря на его состояние, на его вечную боль. Он держался. Он не говорил когда плохо, когда больно. Молча терпел. Иногда замолкая, чтобы дрожь в голосе не выдавала его. И ее это раздражало. Раздражало то, что даже если она может помочь ослабить его страдания, ненадолго, но точно может, он сидит и делает из себя героя. – Вы помните, государь, как мы однажды заблудились в горах, возвращаясь с охоты? Вам тогда было лет десять. Мы провели ночь под открытым небом. Вы не плакали, не жаловались. Просто сидели и смотрели на звёзды. – Я помню. Тогда я впервые понял, насколько велик мир и насколько мал человек. И насколько хрупка жизнь. Слушая их воспоминания Княгиня невольно возвращается в детство. Когда ее родители были живы, когда братья были дома. – Я помню, как моя мать учила меня травам. Она говорила, что в каждом растении есть своя сила - и яд, и лекарство. Важно лишь знать, как их использовать. – Как и с людьми. В каждом есть и добро, и зло. Важно лишь знать, как их направить. - спокойно говорит Годфри, глядя на нее. Балдуин перемещает свой уставший взгляд на Княгиню. Задумываясь о том, какая же она не простая. Не женщина. Не мужчина. Будто небесное создание. Не понятная ему. – Ты знаешь, Валерия, иногда мне кажется, что ты видишь людей насквозь. – Я просто стараюсь видеть их такими, какие они есть. Без прикрас.

***

Балдуин задремал, но его сон был поверхностным, прерывистым, словно он боялся пропустить что-то важное даже во сне. Валерия сидела рядом, наблюдая за ним, и в её взгляде читалась смесь усталости и нежности. Вдруг глаза Балдуина открылись. Голос его был еле слышен, почти шепот: – Ты не спишь? – Нет, - ответила Валерия, мягко, словно боясь нарушить хрупкую тишину. – Ты мало спишь, - прозвучало со слабой улыбкой. – Кто-то должен бодрствовать, - вздохнула она. – Ты боишься? - спросил он, и в его голосе проскользнула та интимная нотка, что бывает только между людьми, знающими друг о друге больше, чем говорят вслух. – Да, - ответила она честно, и её голос дрогнул. – Боюсь, что мы можем проиграть. Боюсь, что все наши усилия окажутся напрасными. Боюсь за город. За людей. За... тебя. – Не бойся за меня, - прошептал он, и в его голосе была не смиренность, а глубокое, почти вековое понимание. – Я уже давно примирился со своей судьбой. – Но я не примирилась, - её голос стал ещё тише, почти неразличимым. – Я не хочу терять тебя. Ты... ты единственный, кто понимает. Он протянул к ней руку, и она тут же взяла его ладонь, обхватив её своими пальцами. – Мы выстоим, - сказал он, и в его голосе, несмотря на слабость, звучала непоколебимая вера. – Мы должны. Ради тех, кто останется после нас. Ради Иерусалима. Ради Антиохии. – Я сделаю всё, что в моих силах, - сжимая его руку, прошептала она. – Я знаю, - ответил он. – И этого достаточно. В этот момент в шатер вошёл Тиберий. Его лицо было усталым, но в глазах горело удовлетворение. – Вода доставлена. Потери минимальные. Годфри справился. – Слава Богу, — с облегчением выдохнула Валерия. – Значит, мы пережили ещё одну ночь, - слабо улыбнулся Балдуин. – И встретим ещё один рассвет, –ответил Тиберий, наливая себе вина. Они сидели в тишине, слушая далёкие крики ночных птиц и редкие удары дозорных. Война была рядом, но в этом маленьком шатре, среди этих троих людей, теплилась искра надежды. Надежды на то, что завтрашний день принесёт не только новые испытания, но и новый шанс на победу. Балдуин снова задремал, его дыхание стало чуть глубже, но всё ещё оставалось прерывистым. Тиберий допил вино, его взгляд был прикован к мерцающему пламени свечи, словно он пытался прочесть в нём будущее. Валерия сидела рядом, но её взгляд был далёк, устремлён в пустоту, где рождались новые мысли, новые решения. Вдруг она резко, но бесшумно поднялась. Движение было неожиданным, почти порывистым, нарушая хрупкое спокойствие шатра. Тиберий вздрогнул, но промолчал, лишь проводил её взглядом. Валерия подошла к низкому столику, где ещё недавно лежали карты, испещрённые пометками. Теперь на нём были лишь несколько чистых листов пергамента и гусиное перо, забытое кем-то из писцов. Она взяла перо, обмакнула его в чернильницу и, не раздумывая, начала быстро выводить строки. Её рука двигалась уверенно, но в каждом штрихе чувствовалась внутренняя борьба, отчаяние, смешанное с надеждой. Она писала быстро, почти не отрывая пера от пергамента, словно боялась, что слова ускользнут, если она замедлится. Это не были приказы, не были отчёты. Это было что-то личное, сокровенное. Тиберий, невольно наблюдавший за ней, заметил, как её плечи напряглись, как тонкая складка появилась между бровями. Он никогда не видел её такой. Обычно хладнокровная, расчётливая, она сейчас казалась уязвимой, почти отчаявшейся. Строки ложились на пергамент одна за другой, наполняя лист мелким, аккуратным почерком. Она писала о войне, о потерях, о бессилии перед болезнью, о страхе, который подтачивал силы. Но между строк читалось что-то ещё – мольба, призыв о помощи, адресованный кому-то, кто мог бы понять, кто мог бы помочь там, где все остальные были бессильны. Закончив, Валерия не перечитала написанное. Она лишь крепко сжала лист в руке, словно пытаясь передать ему часть своей решимости. Затем она свернула его в тугой свиток, запечатала его своей личной печатью – не гербом Антиохии, а простым изображением цветка, известного лишь немногим. Она повернулась к Тиберию, и в её глазах горел огонь, который он видел лишь в самые отчаянные моменты битвы. – Тиберий, - её голос был тих, но в нём звенела сталь. – Мне нужен самый быстрый всадник. Тот, кто не боится ни дьявола, ни пустыни. Тот, кто сможет добраться до самых отдалённых земель за пределами наших границ. Тиберий, не задавая вопросов, кивнул. Он знал, что если Валерия просит о таком, значит, дело было крайне важным. – Есть такой. Его зовут Карим. Он бывший бедуин, знает пустыню как свои пять пальцев. И он предан нам. – Отправь его на рассвете, - приказала Валерия. – Пусть скачет без остановок. И пусть никто, слышишь, никто не знает о цели его путешествия. Это письмо должно дойти до адресата любой ценой. Тиберий встал. – Будет сделано, княгиня. Он вышел из шатра, оставляя Валерию одну. Она снова подошла к Балдуину, её взгляд скользнул по его маске, затем по его бледному лицу. В её глазах читалась новая надежда, хрупкая, но яркая, как огонёк свечи в ночной тьме. Она сделала свой ход. И теперь оставалось лишь ждать. Ждать ответа от той, чьи знания могли быть единственным шансом на спасение. От той, чьи методы здесь называли бы колдовством, но чья помощь сейчас была нужна как никогда.