Серебряный король и Львица Антиохии

***

В небольшой, но опрятной обители, расположенной на краю караванного пути, среди бескрайних степей Центральной Азии, Селена склонилась над столом, рассматривая под увеличительным стеклом тончайшие прожилки редкого растения. Её руки, несмотря на годы, были по-прежнему проворны, а глаза, цвета осеннего неба, сосредоточены и проницательны. За спиной, в тишине, ждал Карим – тот самый бедуин, которого Валерия отправила в путь много месяцев назад. Его лицо было покрыто пылью и морщинами, но в глазах горела несгибаемая преданность. На столе, рядом с её инструментами, лежал небольшой, запечатанный свиток. Тот самый, с печатью в виде цветка. Карим доставил его несколько дней назад, и с тех пор Селена не могла найти покоя. Она узнала почерк Валерии, узнала её тайную печать. – Она пишет о войне, - прошептала Селена, не отрывая взгляда от свитка. – О Балдуине.О болезни, которая прогрессирует.О том, что он угасает. Карим, стоявший неподвижно, лишь кивнул. – Княгиня отчаялась. Она сказала, что это дело жизни и смерти. И что только вы можете помочь. Селена медленно подняла голову. В её глазах отражались тысячи пройденных миль, тысячи лиц, тысячи историй. Она была "Лекарем от Всевышнего" в этих землях, её имя произносили с благоговением. Здесь её знания ценили, а не клеймили. Она построила здесь свою жизнь, нашла покой и признание. – Она просит меня вернуться, - голос Селены звучал отстранённо, словно она говорила не о себе. – В тот мир, который изгнал меня. В мир, где мои знания – это колдовство, а моё желание помочь – повод для костра. – Княгиня Валерия верит в вас, — тихо, но твёрдо произнёс Карим. — Она сказала, что вы – единственная надежда. К тому же, ведь не навсегда. Вы вольны вернуться в любое время. Или же остаться. Княгиня защитит вас так же, как и Балдуин. Селена усмехнулась, горько и устало. – Надежда, которая может обернуться плахой. Тот мир, Карим, он изменился? Люди там всё так же боятся того, чего не понимают? - Карим, лишь молча опустил глаза в пол. Это было немым и не желанным ответом, перед той, которую не раз предавали. Она встала, подошла к окну. За ним простиралась бескрайняя степь, где ветер пел свои древние песни. Здесь она была свободна. Здесь она могла практиковать, учиться, помогать, не опасаясь за свою жизнь. – Валерия… Моя дорогая, отчаявшаяся подруга. Ты всегда была такой. Смелой до безрассудства, верной до конца. Но мир, в котором ты живёшь, он жесток. Он не прощает таких, как мы. Я помню их лица, их крики, их ненависть. Я помню, как они хотели сжечь меня за то, что я спасала их детей. Я помню, как их священники проклинали меня за то, что я осмелилась бросить вызов их Богу. Что ждёт меня там? Тот же страх? Та же ненависть? Или, быть может, всё стало ещё хуже? Война… Валерия ты пишешь о войне, о разрухе. Если Балдуин так плох, значит, Иерусалим и Антиохия на грани. И если я вернусь, я окажусь в самом пекле. Смогу ли я помочь? Или стану лишь ещё одной жертвой в бесконечной борьбе за власть и веру? Здесь я нужна. Здесь меня ценят. Здесь я могу продолжать свои исследования, открывать новые лекарства. Я могу спасать жизни, не опасаясь за свою. Но там… там Балдуин. И Валерия. Моя единственная подруга. Она верит в меня. Слепо. Как я могу отказать ей? Этот мир для меня всё так же опасен. Но разве я когда-то боялась опасности? Я бежала не от страха, а от бессмысленности. От того, что мои знания использовались как повод для ненависти. Но если Валерия просит… Если она действительно верит, что я могу спасти короля… Селена повернулась от окна. Её взгляд упал на свиток, затем на Карима. В его глазах она видела не просто преданность, а мольбу. Мольбу о надежде, которую он принёс через половину мира. – Сколько дней пути до Антиохии, Карим? - спросила она, и в её голосе уже не было сомнения. Лишь холодный расчёт. – Если скакать без остановок, княгиня, - ответил он, – около двух месяцев. Но с караваном… три, а то и четыре. Селена кивнула. Два месяца. Это было долго. Возможно, слишком долго. Но она должна была – Мы едем. В её голосе звучала решимость. Она не знала, что ждёт её на Западе. Возможно, смерть. Возможно, очередное изгнание. Но она знала одно: её подруга нуждалась в ней. И это было сильнее любого страха, сильнее любой опасности. Она слепо доверяла Валерии. И этого было достаточно.

***

В шатре Балдуина царило напряжённое ожидание. Дни перемирия, вырванные хитростью и кровью, подходили к концу. Саладин, оправившись от шока и ярости, вызванных поддельным письмом, вновь стягивал свои войска. Его гнев был страшен. Балдуин, несмотря на все усилия лекарей, чувствовал, как болезнь медленно, но верно отнимает у него силы. Он ещё мог сидеть, принимать решения, но каждое движение давалось с трудом, а его голос, хоть и сохранял прежнюю твёрдость, часто прерывался кашлем. Его лицо, скрытое маской, стало ещё бледнее, а взгляд иногда затуманивался от боли. – Мы должны быть готовы к штурму, - голос Валерии был сухим, лишённым эмоций. – Он ударит со всей силой. – Стены выдержат, княгиня, - ответил Тиберий, его голос был глухим от усталости. – Но люди… люди не могут сражаться вечно. – Мы не просим их сражаться вечно, - вмешался Годфри. – Мы просим их сражаться до конца. Балдуин, сидящий на походном стуле, тяжело оперся на подлокотники. Его взгляд, хоть и утомлённый, был цепок. – Что-то изменилось, - прохрипел он, его глаза, скрытые маской, устремились на Валерию. – Я чувствую. Что-то идёт. Валерия склонилась к нему, её сердце сжалось от боли, но она сохраняла спокойствие. – Мы готовы, государь. Ко всему. Тиберий, стоявший чуть поодаль, молчал. Он знал о письме, о Кариме, о надежде, которую Валерия отправила в далёкие земли. Но он держал это в тайне, что-то внутри него подсказывало, что стоило молчать. В этот момент в шатер ворвался молодой воин, его лицо было покрыто пылью, а глаза горели возбуждением. – Княгиня! Тиберий! Годфри! - задыхаясь, произнёс он. – Разведчики докладывают: Саладин движется! Основные силы к восточным воротам! Валерия резко выпрямилась. В её глазах не было ни страха, ни паники, только холодная решимость. – Значит, началось.

***

Саладин применил тактику "огненного штурма". Его лучники обстреливали город зажигательными стрелами, а катапульты метали горшки с греческим огнем. Небо над Антиохией полыхало, и дым застилал солнце. Валерия, Тиберий и Годфри разрывались между горящими кварталами и обороной стен. Годфри с небольшими отрядами совершал дерзкие вылазки, пытаясь поджечь осадные постройки Саладина, но каждый его успех оплачивался кровью. Балдуин, несмотря на слабость, требовал докладов, его голос, хоть и хриплый, звучал с прежней ясностью, когда он отдавал приказы о перераспределении сил. Он был сердцем города, его волей, и даже его слабое присутствие вдохновляло защитников. На седьмой день Саладин бросил в бой свои лучшие отряды. Им удалось пробить брешь в одной из стен у восточных ворот. Завязалась ожесточенная рукопашная схватка. Валерия, обнажив меч, бросилась в самую гущу боя, её голос звенел, призывая воинов стоять насмерть. Тиберий, с его невозмутимым спокойствием, организовал контратаку, запечатывая прорыв. Гви де Лузиньян, видя, как рушатся его амбиции, метался по полю боя, пытаясь хоть как-то проявить себя, но его приказы игнорировались, а его действия были хаотичны и лишь мешали. В этот день Антиохия понесла тяжелейшие потери. Многие пали, защищая город, их кровь пропитала камни стен. Ночью, когда город зализывал раны, Балдуин собрал своих командиров. Его лицо было бледным, но глаза горели лихорадочным блеском. – Саладин ждёт, что мы сломаемся, - прохрипел он. – Он ждёт, что мы выйдем в открытое поле. Мы не дадим ему этого. Валерия, Тиберий, Годфри... у меня есть план. Дерзкий. Рискованный. Но это наш единственный шанс.