Серебряный король и Львица Антиохии

Дворцовые покои пахли горькой травой, железным следом перевязочных бинтов и смолистым дымком ламп. Ночи в этом крыле стали ровными, как вымеренные шаги - ровно столько, сколько было нужно Селене и придворным лекарям, чтобы не пропустить ни одного шёпота в груди раненой. Валерия почти не двигалась; её лицо было бледно, как пергамент, а под прядью тёмных волос проступала холодная влага пота. Перевязки шли одна за другой, как счёт в молитве: осмотр - обезболивание - промывка - давящая повязка - наблюдение. Селена делала всё без суеты, ровными, точными движениями, и в этой машинной аккуратности чувствовалось нечто человеческое - забота, смешанная с усталостью. Валерия потребовала одного и настаивала твёрдо: «Не пускайте Балдуина». Слова были сказаны не из гордыни -  она не хотела, чтобы король видел её упорную слабость; словом, что был старейшей из защит. Селена кивнула, не обвиняя и не умоляя. Её роль сейчас была двойной: спасти тело и сохранить образ. Она знала, что власть питается зрением: если король увидит королеву сломленной, то во дворце начнутся толки, а бароны - возвышать свои амбиции. Балдуин, оставшись у окна, принял её волю, хотя это рвало его изнутри. Он сидел в тени, вглядываясь в мерцающие огни города, и держал в руках перо - теперь этот жест редко приносил утешение. В ту же минуту, когда мысли начинали топить его в собственных страхах, в покоях появился маршал - Тиберий. Его приход был тихим, но властным: шаги маршала звучали так, будто дворец в них узнавал порядок. – Ты опять не спишь, - сказал Тиберий, не отводя взгляда от карт, развёрнутых на столе. – Ты должен перестать считать часы и начать считать людей, что держат этот город. Балдуин усмехнулся, и в его губах этот смех был как лёгкий нож, режущий волнение. – Ты приходишь вовремя, - прошептал он. –Я пытаюсь, чтобы не думать о её боли. – Тогда думай о делах, - ответил маршал. – Пусть я буду твоими мыслями, когда ты не хочешь их иметь. Я займусь снабжением необходимого, ротой у дверей и теми, кто пытается через толпу проскочить к её ложу. Ты останешься у окна. И не трогайся, пока я не скажу. Тиберий говорил не приказом, а тем ровным тоном, которым командуют те, кто привык, чтобы их слышали. Он был ближайшим из всех к Балдуину: чин маршала давал ему не только статус, но и право вмешиваться, когда речь шла о безопасности монарха. Он оставался рядом - не назойливо, а как незыблемая опора; и в этом присутствии Балдуин находил утешение, которое не требовало слов. Тем временем Селена, убрав перевязочный стол, подошла к окну и тихо начала отчёт. Её голос был мягок, но точен. – Состояние тяжёлое, - сказала она. – Рана глубокая. Мы остановили кровотечение, но потери крови были значительны - нужны доноры, и покой. Её организм борется, но каждая перевязка даёт нагрузку. Нельзя лезть на поле битвы; нужно, чтобы шло восстановление постепенно. – Сколько дней? - спросил Балдуин, хотя сам понимал: ответ неизвестен. – Нельзя торопить. - Селена посмотрела на маршала. – Нам нужны резервы: кровь, настойки, достойный уход. И уменьшение эмоций - чем меньше волнений, тем лучше. Тиберий уже сделал шаг в дверь, но задержался, мягко спросив: – Есть кто‑то, кого я должен не пускать совсем? Кто‑то из баронов или коридорных, кто будет втыкать нос в чужую боль ради дешёвого пиара? Селена кивнула. – Пускай те, у кого приказ и служебная необходимость. Остальные - держаться подальше. И ещё - доноры. Я прошу тебя организовать их тайно: закрытая комната, минимум людей, чтобы слухи не расползались. Маршал сжал челюсть и мгновенно перешёл к делу. Его движения были быстры и бесшумны: он отдавал приказы, при этом не теряя той же лёгкой улыбки, что была у него в минуты шутки. В ту же ночь Тиберий лично контролировал набор доноров из числа надёжных семей, обеспечивал транспорт и внёс порядок в очередь тех, кто приночил свои жилы ради спасения княгини. Он распорядился сменить караулы у покоев - не для парада, а чтобы туда заходили лишь избранные: Селена, заданные слуги, ближайшие доверенные люди. Никто не попал внутрь без его ведома. Пока маршал решал логистику, Селена начала рассказывать Балдуину о том, кем была Валерия до раны - не для любопытства, а чтобы вложить в короля понимание, почему она просит не видеть её сейчас. – Она была жесткой, - сказала Селена, и в её голосе не было ни осуждения, ни восхищения, лишь констатация. – Но не жестокой ради власти. Её отец учил её счёту и ответственности с ранних лет. Вместо куклы в её руках был пергамент с трактатом о снабжении. Он делал из неё лидера, потому что верил, что мир держится на уме, а не на словах. Она возмужала в среде, где солдаты привыкли слушать, а купцы - заключать сделки. – Он был строг, - добавила Селена, – но и любил её крепко: его любовь выглядела как деловой вклад - редко, но осмысленно. Валерия выросла с умением считать жизни иначе: она могла сократить часть запасов, чтобы спасти больше людей, потому что видела итог, а не лишь само действие. Балдуин слушал, и каждое слово, которое Селена произносила, складывалось в картину, которой он раньше не видел. Он видел княгиню в доспехах и на трибуне, но не в том, что делало её человеком - в её ночных тревогах, в тех решениях, что она принимала, когда никто не смотрел. Эти рассказы придавали её образу не только силу, но и хрупкость: люди из стали могут быть изранены, и это не отменяет их достоинства. – Она готова была встать посреди бури и сказать правду, - продолжала Селена, –потому что знала цену слова. Помню, как однажды она втайне приходила в врачиный приют и сама пересчитывала раны, записывая, кому нужно больше перевязок. Она умеет одинаково хорошо бросать приказ и заворачивать бинт. Это - редкий дар. Балдуин сжал перо в руке так, что оно скрипнуло. Он думал о том, как часто видел в ней только стальной фасад, и понимал, что за фасадом скрывается человек, который может бояться того же, что и он: потерять лицо перед народом, показать слабость и тем самым подать почву для интриг. Но только если он боялся потерять лицо перед народом, баронами и священниками, то она - перед ним. Ведь если она слаба, беспомощна, то как быть ему?  Тем временем маршал возвращался с отчётом. Его шаги были уверены, лицо хладнокровно, но глаза говорили о том, что каждую секунду он держит ситуацию под контролем. – Доноры готовы, - доложил он. – Трое из семьи дяка, два воина с южной роты и одна молодая женщина из купеческой гильдии. Я отвёл их в зал под замком, реестр заполнен. Никто из ненадёжных не подошёл. - до сих пор не понимая, что будет делать лекарь – Пленник - Монфор - под стражей, но я держу его в отдельном флигеле, вплотную к каземату. Никаких публичных зрелищ. Балдуин кивнул, и в этом кивке было одновременно облегчение и вина. – Хорошо, - тихо сказал он. – Следи за тем, чтобы к ней не проникла тревога. Если услышишь малейший шорох - дай знать. – Я передам, - ответил маршал. – И ещё -  он приблизился чуть ближе, опустив голос, – не стоит оставаться у окна так долго. Ты скрываешься за своей тенью и думаешь, что это твоя защита. Но если ты не будешь действовать вовремя, твоя тень сама тебя задавит. Эти слова не были упрёком, а напоминанием: маршал был не только воин, но и человек, который видел корону в лицо своему повелителю. Балдуин глубоко вдохнул и вынул перо. – Делай, - сказал он наконец. – Делай, что должен. И держи меня в известности. Тиберий кивнул и вышел. Он оставил за собой порядок и ясный план: доноры в замкнутом зале, усиленная стража, круг доверенных у дверей и список тех, кому позволено войти - и список тех, кого лучше держать подальше. Он также оставил за собой нечто другое: ощущение, что пока маршал держит корону и её обязанности, Балдуин может позволить себе слабость - не ту, что разрушает, а ту, что лечит. Ночь шла медленно. Перевязки продолжались. Валерия, между сменами повязок, иногда открывала глаза и шевелила губами, пытаясь что‑то сказать. Селена клала руку ей на лоб, и в её жесте была и поддержка, и молчаливая просьба: пусть король не входит, пока она не призовёт. Балдуин, слушая шаги маршала у дверей и отчёты, не переставал молча молиться - не богам, а новым вещам: времени, силе врачей и тому, что даже самые закалённые души иногда нуждаются в том, чтобы их спасли. Когда рассвело, Тиберий стоял у дверей, как сторож у порога новой битвы - готовый действовать, если придётся. Он знал, что корона - не только металл и камень, но и ответственность хранить тех, кого любишь. И потому он держал при себе список доноров, список тех, кому можно доверять и тех, кого нужно держать в тени. Он знал, что его место - быть рядом и действовать, чтобы король мог вновь научиться быть человеком, а не только правителем. В полумраке запертого зала Тиберий лично проверял тех, кого привели под покровом ночи. Маршал понимал: то, что собиралась совершить Селена, на улицах Иерусалима назвали бы чернокнижием. Связывать жилы умирающей христианской княгини с венами простых солдат и слуг через полые серебряные иглы и очищенные кишки животных - за такое патриарх предал бы анафеме всю корону. Но когда Селена показала ему серебряные канюли и флакон с горьким лимонным соком, способным удерживать жизнь в жидком состоянии, Тиберий лишь крепче сжал рукоять меча. "Если хоть одна живая душа проболтается об этом священникам, - тихо шепнул маршал лояльным стражам у дверей, - я лично позабочусь, чтобы они больше никогда не заговорили. Сегодня мы крадем жизнь у самой смерти, и Бог нам судья"

***

За тяжелыми дубовыми дверями, запертыми на три засова лично маршалом Иерусалима, пахло не просто болезнью. Там пахло железом, уксусом, растертой лимонной коркой и тем особым, пугающим теплом, которое исходит только от свежей крови.  Свечи были притушены и укрыты за медными экранами, чтобы их колеблющийся свет не выдавал снующих по комнате теней. Тиберий стоял у самого входа, прислонившись спиной к косяку. Его рука привычно лежала на эфесе тяжелого меча, но взгляд маршала был устремлен не на дверь, а на постель Валерии. Он, повидавший сотни смертей на песчаных полях под палящим солнцем, сейчас чувствовал, как под его кожаным доспехом холодным потом исходит спина. То, что происходило здесь, в самом сердце христианского дворца, пахло костром инквизиции. Но маршал знал: если они не сделают этого, хоронить придется не только княгиню, но и всю надежду Иерусалима. Балдуин сидел по другую сторону тяжелой узорчатой ширмы из ливанского кедра. Он не нарушил слова. Он не переступил невидимую границу, которую очертила угасающая воля Валерии, не желавшей являться пред ним немощной. Но уйти из этих покоев король не мог. Он сидел неподвижно, сложив руки на коленях, его серебряная маска тускло мерцала в полумраке. Каждое звяканье серебряных инструментов, каждый приглушенный вздох Селены отзывались в его теле острой, почти физической болью. – Приведи первого, - не оборачиваясь, тихо приказала Селена. Ее голос звучал ровно, как у генерала перед решающим штурмом, но пальцы, раскладывающие на шелковом полотне странные приборы, едва заметно подрагивали. Тиберий кивнул. Он приоткрыл потайную дверь, ведущую в узкий коридор для слуг, и жестом подозвал первого человека. Это был Марк - молодой десятник личной гвардии маршала, сильный, молчаливый парень с широкой грудью и чистыми глазами. Он знал, на что идет. Тиберий лично отобрал троих, чья верность короне была скреплена не золотом, а кровью, пролитой в общих походах. – Помни, парень, -  негромко, но веско произнес Тиберий, положив тяжелую ладонь на плечо гвардейца. – То, что ты увидишь и почувствуешь здесь, должно умереть вместе с тобой. Если епископы пронюхают, что мы впускаем чужую жизнь в жилы княгини через бесовские трубки, нас всех объявят еретиками.  – За госпожу Валерию я отдам всю кровь до капли, Сир, - глухо ответил Марк, переступая порог. Селена усадила воина на низкую скамью прямо у изголовья постели. Валерия лежала без сознания, ее дыхание было едва заметным, поверхностным, словно душа уже примерялась к тому, чтобы покинуть израненное тело. Ее бок, туго стянутый чистыми льняными бинтами, все еще слегка пропитывался бурым цветом. Время уходило. Балдуин за ширмой подался вперед. Он слышал шорох одежды гвардейца, тяжелый вдох солдата и металлический звон.  – Тиберий, - позвал король пересохшим шепотом. – Расскажи мне... что она делает. Маршал бросил быстрый взгляд на ширму, затем перевел глаза на Селену.  – Селена омывает руки Марка винным спиртом, - негромко, монотонно начал докладывать Тиберий, стараясь, чтобы его голос звучал как на обычном военном смотре. Это отвлекало Балдуина, не давало его разуму соскользнуть в пучину отчаяния. – Она достает серебряные иглы... Они полые внутри, Балдуин. Тонкие, как весенние травинки. К ним привязаны длинные, полупрозрачные шнуры. Селена говорит, это очищенные и обработанные особым рассолом жилы молодых ягнят. Они мягкие и гнутся, как кожаные ремешки. Селена тем временем ловко перевязала руку гвардейца выше локтя шелковым жгутом. Вена на сильном предплечье Марка вздулась. Лекарь взяла флакон с густым, резко пахнущим лимонным соком, смешанным с каплей тайного восточного снадобья. – Этот сок не даст крови застыть в серебре, - тихо пояснила она скорее для себя, капая раствором на кончик канюли. – Если кровь застынет внутри трубки - мы убьем ее. Марк, не шевелись. Будет больно.  Гвардеец даже не поморщился, когда серебряная игла с тихим шипением вошла в его вену. Темная, густая, горячая кровь мгновенно побежала по полупрозрачной трубке. Селена подняла ее повыше, позволяя струе вытеснить воздух, а затем точным, хирургическим движением ввела вторую серебряную канюлю в бледную, почти невидимую вену на тонком запястье Валерии. За ширмой Балдуин сжал кулаки так, что ногти вонзились в ладони через кожаные перчатки.  – Соединила? - спросил он. Его голос сорвался. – Да, Сир, - ответил Тиберий, и его суровое лицо на миг смягчилось. –Соединила. Я вижу, как кровь Марка уходит по трубке... Она течет прямо в руку Валерии. Это выглядит... странно. Словно невидимый мост между живым и умирающим. Комната погрузилась в звенящую тишину. Слышно было лишь, как потрескивает масло в лампах и как тяжело, мерно дышит гвардеец. Селена неотрывно следила за лицом Валерии. Самая большая опасность таилась не в технике - Селена знала, что если тела гвардейца и княгини окажутся «враждебными» друг другу, начнется быстрая и мучительная агония. Она держала пальцы на пульсе Валерии, считая каждый удар сердца. Прошло пять бесконечных минут. На лбу Марка выступили крупные капли пота, лицо его заметно побледнело, но он сидел неподвижно, боясь даже вздохнуть, чтобы не нарушить хрупкий баланс. – Довольно, - наконец выдохнула Селена, аккуратно пережимая трубку серебряным зажимом. – Твоя кровь прижилась, парень. Иди. Тиберий, помоги ему выйти и дай вина. Зови следующего. Когда Марка увели, Селена подошла к ширме. Ее лоб был мокрым, а под глазами залегли глубокие тени. – Ее пульс стал ровнее, Балдуин, – тихо сказала она в темноту кедровых узоров. – Но одной процедуры мало. Рана забрала слишком много. Нам нужно повторить это еще дважды до рассвета, пока во дворец не нагрянули священники и придворные. – Делай все, что нужно, Селена, - раздался из-за ширмы глухой голос короля. – Если понадобится - возьми мою кровь. В ней мало жизни, но... – Твоя кровь не подойдет, мой король, - мягко, но твердо перебила его лекарь. – И ты сам это знаешь. Твоя броня должна оставаться крепкой, чтобы защитить ее, когда она проснется. Тиберий вернулся, ведя под локоть второго донора - старого преданного слугу из замка Ла Рош, который помнил Валерию еще ребенком. Маршал поймал взгляд Балдуина, пробивающийся сквозь резьбу ширмы, и едва заметно кивнул другу.  «Мы вытащим ее», - говорил этот взгляд маршала. И впервые за эти бесконечные сутки Балдуин позволил себе закрыть глаза и перевести дыхание. Охота на Монфора была завершена, но здесь, в этой полутемной комнате, пахнущей железом и лимоном, шла куда более важная битва. Битва, которую они не имели права проиграть.

***

Утро пришло в Иерусалим незаметно, стянув с золотых куполов ночную синеву и окрасив камни дворца в мягкий, розоватый цвет зари. Тяжелый, удушливый запах железа и лимонного сока, царивший в покоях всю ночь, постепенно выветривался через приоткрытые окна, уступая место прохладному утреннему ветру с холмов. Валерия все еще не пришла в себя, но теперь ее сон больше не походил на агонию. Тяжелая, серая бледность уступила место едва заметному, но живому румянцу на щеках. Дыхание стало ровным, глубоким, а пульс под пальцами Селены бился уверенно и ритмично. Ночное таинство, совершенное вопреки законам церкви и природы, вернуло княгиню с самого края бездны. Селена устало опустила мокрое полотенце в таз с водой и повернулась к Балдуину, который так и не сомкнул глаз за ширмой. – Она спит, мой король, - тихо произнесла лекарь. – И этот сон спасителен. Самое страшное позади. Кровь прижилась, лихорадка отступила. Но ей понадобятся недели, чтобы просто сесть в постели без посторонней помощи. Сейчас ее злейший враг - любое движение. Балдуин медленно поднялся. Каждое суставное сочленение отозвалось привычной тупой болью, но он проигнорировал ее. Король подошел к краю ширмы, на мгновение замер, помня о просьбе Валерии, и так и не заглянул за нее. Он любил ее слишком сильно, чтобы лишать ее последнего - гордости. – Ей нужен покой, - глухо произнес Балдуин, глядя на свои обтянутые кожей руки. – А Иерусалиму и Антиохии нужно знать, что корона твердо держит бразды правления. В дверях покоев беззвучно, как всегда, появился Тиберий. Маршал уже успел сменить ночной доспех, умыться холодной водой и теперь выглядел собранным и суровым, готовым к новому дню. – Мой король, - негромко обратился он к Балдуину. – Слухи по дворцу уже ползут. Бароны шепчутся, что княгиня Антиохийская при смерти, а Монфор взят под стражу. Нам нужно показать им, что слухи преувеличены, иначе северные земли начнут бурлить. Без твердой руки Валерии в Антиохии вассалы перегрызут друг другу глотки за ее наследство, решив, что она больше не вернется. Балдуин медленно повернул голову к маршалу. В его глазах под серебряной маской вспыхнул холодный, решительный огонь. – Они не успеют перегрызть глотки, Тиберий. Потому что туда поеду я. Маршал на секунду нахмурился, оценивая безумие и величие этого плана. – Твой выезд в таком состоянии, Балдуин... Дорога на север тяжела даже для здорового всадника. А Саладин не дремлет. – Саладин ждет нашей слабости, - твердо перебил его король. – Если бароны Антиохии увидят королевский штандарт у своих ворот, они поймут, что Антиохия находится под прямым покровительством Иерусалима. Я наведу там порядок. Я лично заставлю каждого графа присягнуть на верность Валерии заново, пока она здесь восстанавливает силы. К тому моменту, как она сможет встать на ноги, ее княжество должно встретить ее в полном подчинении и покое. Тиберий внимательно вгляделся в лицо своего короля и лучшего друга. Он понимал, что за этой политической необходимостью скрывается нечто большее - отчаянная, деятельная любовь мужчины, который не может облегчить физическую боль любимой женщины, но готов мечом и властью вымостить ей дорогу к безопасному будущему. – Что ж, - маршал коротко улыбнулся, и в его глазах блеснула привычная боевая искра. – В таком случае, я прикажу седлать коней. Личная гвардия выступит с нами. Мы пойдем быстрым маршем, без лишней помпы, чтобы не привлекать внимания лазутчиков. Балдуин повернулся к Селене. – Ты остаешься с ней. Оберегай ее сон. И передай ей... когда она откроется... что ее королевство ждет ее. И ее король тоже. Селена низко поклонилась, ее глаза выражали глубокое уважение к силе духа этих мужчин. – Ступайте с миром, Сир. Я сделаю все, чтобы к вашему возвращению княгиня могла встретить вас улыбкой, а не бледностью. Спустя час во внутреннем дворе дворца звенело оружие. Тиберий лично проверял подпруги королевского коня и отдавал последние приказы Кариму, которого решили оставить во главе дворцовой стражи для охраны покоев Валерии. Балдуин с трудом поднялся в седло. Каждое движение давалось ему с трудом, но как только его пальцы сжали поводья, он словно переродился. Король Иерусалима вновь был в доспехах, его серебряная маска отражала лучи восходящего солнца, а за его спиной развевался тяжелый штандарт с золотым крестом. – В путь, маршал, - скомандовал Балдуин. – В путь, мой король, - отозвался Тиберий, пришпоривая коня. Небольшой отряд королевской гвардии вылетел из ворот Иерусалима, поднимая облака золотистой пыли. Впереди лежала долгая, опасная дорога на север, в Антиохию - землю, которую Балдуин обещал сберечь для той, что осталась лежать в полумраке дворцовых палат, медленно возвращаясь к жизни. Тьма, окружавшая Валерию, не была пустой. Она колыхалась, как тяжелый бархатный полог, то отступая, то накатывая вновь, принося с собой то жар иерусалимского полдня, то ледяную прохладу горных ветров Антиохии. Сила чужой крови, бушевавшая в ее жилах, усыпила тело, но разбудила память.  Она оказалась в великом зале цитадели Антиохии. Но здесь не было ни слуг, ни стражи, ни шума вечно кипящего города у подножия холма. Из высоких стрельчатых окон лился бледный, пепельный свет, а по каменным плитам пола стелился туман, пахнущий сухой полынью и соленой морской водой. У самого края смотровой площадки, спиной к ней, стоял мужчина в тяжелом, подбитом мехом плаще. Его плечи были широки, а седые волосы шевелил ветер.  – Отец, - позвала Валерия. Ее голос прозвучал тихо, как шелест сухих листьев, но мужчина услышал.  Граф де Ла Рош медленно повернулся. Его лицо, иссеченное морщинами и старыми шрамами, было суровым - таким же, каким она помнила его при жизни. В его глазах не было жалости, когда он посмотрел на ее окровавленную повязку на боку. Он никогда не учил ее жалости. – Ты пролила кровь на камни, которые я завещал тебе держать, Валерия, - произнес он, и его голос отозвался глухим эхом под сводами зала. – Я учил тебя фехтовать не для того, чтобы ты подставляла ребра под нож труса. – Я выжила, отец, - ответила она, делая шаг вперед, хотя каждый шаг в этом сне отзывался тупой болью в груди. – Я держу Антиохию. – Ты держишь ее одна, - граф горько усмехнулся и указал рукой вглубь туманного зала. – Посмотри на свое наследие. Посмотри на тех, кто должен был стоять по правую и левую руку от твоего трона. Из серой дымки соткались два силуэта. Первым шел Лорен - ее старший брат, первенец, который должен был унаследовать щит де Ла Роша. Он выглядел легким, почти воздушным. На нем не было доспехов, лишь мягкий камзол из дорогого лионского шелка. Лорен не смотрел на сестру. Он держал за руку тонкую, бледнолицую девушку с золотыми волосами, чья вуаль развевалась на ветру, не знавшем песчаных бурь.  – Лорен! - крикнула Валерия, протягивая к нему руку. – Наш дом в опасности! Саладин у ворот! Почему ты уходишь? Но брат лишь печально и мягко улыбнулся ей через плечо. Он выбрал свою судьбу - сбежал в далекие, зеленые земли Запада, увозя свою невесту подальше от проклятой, истекающей кровью Святой Земли. Он променял звенящую сталь и вечный страх заката на тихие дубовые рощи и покой, который Отремер никогда не мог ему дать. Силуэт Лорена начал таять, растворяясь в тумане вместе со звонким, безмятежным смехом его возлюбленной. – Ему не хватило хребта, - глухо произнес отец за спиной Валерии. – Он выбрал женщину и покой. Слабак. Но у тебя был еще один брат. В тумане проступили очертания богатого, сытого двора. Там, среди мраморных колонн и ухоженных садов, сидел Торан - младший. Он был одет в пышные, расшитые золотом одежды, его пальцы были украшены перстнями, а на лице блуждала ленивая, довольная улыбка. Торан сидел у ног пожилого, знатного тестя, чьи владения лежали далеко на севере, за морем, там, где никогда не слышали боевого клича сарацин. Он смеялся, принимая кубок с вином из рук слуги, полностью растворившись в безопасной, праздной жизни чужого двора. – Торан... — прошептала Валерия, и в ее горле встал горький ком. - Ты тоже оставил меня? Ты выбрал тепло чужого очага, пока наш дом горит? Младший брат даже не повернул головы на ее зов. Он предпочел быть тенью при богатом родственнике, зятем при великом лорде, лишь бы не возвращаться на неспокойный, пропахший смертью Восток. Его меч, который отец когда-то выковал для него, теперь висел на стене чужого замка как бесполезная игрушка. – Они оставили тебя, - голос отца зазвучал прямо над ее ухом, тяжелый, как надгробная плита. – Твои братья оказались слишком мягкими для этой земли. Они предали мое имя, предали Антиохию. Я оставил княжество девчонке не потому, что хотел этого, Валерия. А потому, что ты была единственной, в чьих жилах текла сталь, а не вода. Валерия почувствовала, как рана на ее боку начинает гореть невыносимым, яростным огнем. Туман вокруг сгущался, превращаясь в тяжелые грозовые тучи. Сады и колонны исчезли. Остались лишь она, отец и рушащиеся стены Антиохии. – Ты должна стоять, Валерия, - граф де Ла Рош положил руку на ее плечо, и эта хватка показалась ей ледяной. – Если упадешь и ты - наш род исчезнет. Антиохия падет. Не смей спать. Не смей уступать слабости. У тебя нет права на слезы, которое выкупили твои братья. – Я... не упаду... - задыхаясь, прошептала Валерия. Тяжесть на ее груди становилась невыносимой, словно вся каменная цитадель рушилась прямо на нее. Вдруг сквозь рев бури и голос отца пробился другой образ. Не ее семья. Она увидела тонкий, мерцающий силуэт в серебряной маске. Балдуин. Человек, чье тело медленно умирало, но чья воля держала целое королевство. Он стоял посреди бури, протягивая к ней руку, обтянутую кожей. Он не просил ее быть сильной — он просто стоял рядом, готовый разделить с ней эту бурю. «Я иду к тебе», - прозвучал в ее сознании его тихий, искаженный металлом маски голос. Валерия сделала глубокий, судорожный вдох. Туман сна начал стремительно рваться. Лицо отца растворилось, оставив лишь эхо его сурового напутствия, а образы братьев растаяли, как мираж в пустыне. В реальном мире, в полумраке иерусалимских покоев, Валерия резко вздохнула и заметалась по подушке. Селена тут же оказалась рядом, бережно коснувшись ее горячего лба прохладным полотенцем. – Тихо, моя княгиня, тихо... - прошептала лекарь. – Спи. Ты дома. Твой король защитит тебя. Валерия медленно успокоилась, ее дыхание снова выровнялось, но пальцы на правой руке судорожно сжались, словно продолжали искать эфес меча, который она теперь должна была держать за троих.