Серебряный король и Львица Антиохии

***

Однажды, когда Виктория как раз возвращалась в Иерусалим, её встретил встревоженный гонец. – Княгиня! - выкрикнул он, еле переводя дыхание. – Король... он в опасности! Не из-за болезни, нет. Из-за... из-за измены. Сердце Виктории ёкнуло. Она пришпорила коня, приказав Кариму следовать за ней. ... Она остановила коня. В её глазах больше не было усталости. Была только холодная ярость и решимость. Эта игра в выживание становилась всё более опасной. И Виктория была готова сражаться. – Говори, - её голос прозвучал твердо, не оставляя гонцу шанса утаить детали. –Если не Гвидо, то кто? И куда движется Саладин, если не на предателя? Гонец, несколько растерянный, но послушный, заговорил снова: – Не Гвидо, княгиня. Я ошибся, перепугавшись. Король, благодаря Селене, был в состоянии вести допросы. Он узнал о другом заговоре. Среди приближенных короля... один из графов, недовольный тем, что Балдуин жив и еще правит, решил... – Решил? - Виктория нетерпеливо пришпорила коня, подталкивая его вперед. – Решил попытаться ускорить твой уход, княгиня. Этот граф, некий Роже де Монфор, был давним врагом вашего отца. Он хотел убить тебя, чтобы ослабить позиции Антиохии и спровоцировать раздор между Иерусалимом и северными землями. Он полагал, что после твоей смерти Балдуин не сможет долго продержаться. Виктория почувствовала, как в ней закипает ледяная ярость. Монфор. Он был одним из тех, кто с самого начала смотрел на неё с презрением. – И что же с ним? - спросила она. – Король приказал арестовать его, - ответил гонец. – Но Монфор успел сбежать. Он бежал на юг, в сторону Иудейской пустыни, с небольшой группой верных ему людей. И... его видели в компании посланников Саладина. Виктория поняла. Монфор, в отчаянии, решил использовать последний шанс. Он бежал не просто так, а с целью. – Саладин ему не поверил, - произнесла Виктория, скорее себе, чем гонцу. – Он уже обжигался на таких обещаниях. Но Монфор, он... он может быть опасен. Одинокий волк, полный злобы. – Посланники ушли, княгиня, - добавил гонец. – Но Монфор... он, кажется, остался. И Саладин, возможно, не хочет упускать такую возможность, чтобы посеять хаос, даже если ему не верит. Виктория кивнула. Это была новая, но не менее серьезная угроза. Предатель, бежавший к врагу, мог стать причиной серьезных проблем. – Сколько времени прошло с тех пор, как его видели? – Всего несколько часов, княгиня. Он направлялся к окрестностям Мертвого моря. Виктория перевела взгляд на Иерусалим. Она знала, что Балдуин, несмотря на свою слабость, не будет сидеть сложа руки. Но она также знала, что именно она - та, кто понимает природу таких графов-изгоев, тех, кто готов продать душу за власть. – Карим, - обратилась она к своему верному спутнику. – Мы едем. Мне нужно перехватить Монфора до того, как он успеет навредить кому-либо еще. И я хочу, чтобы он ответил за свои действия. Не перед королем, а перед мной. Она повернула коня, и теперь её путь лежал не в Иерусалим, а в сторону знойных, безлюдных земель Иудейской пустыни. За спиной осталась надежда, а впереди - охота. Охота на человека, который осмелился бросить вызов не только королю, но и ей самой. Виктория не ждала приказа - она действовала по привычке тех, кто всю жизнь держал судьбы людей в своих руках: быстро, точно, без лишних слов. Карим расчищал путь впереди, гвардейцы следовали за ней в разреженном строю, а пыль, поднятая копытами, ложилась на лицом усталые лица, превращая их в оттенки охры. Солнце садилось, и воздух в пустыне стал тяжелым и густым, как расплавленное золото; оно жгло щеки, делало шаги медленнее, но в ней всегда была смесь жара и холода - жара дела и холодного расчёта. Её мысли не отпускали одна простая мысль: предатели зачастую не хитрее остальных людей, они просто сильнее верят в свою правоту. Монфор был не просто человеком, ищущим выгоды; он был человеком, который считал себя вправе переписать порядок, потому что рождён был в нем. Это делало его опасным не только для Балдуина, но и для целого порядка - для тех, кто пытался склеить мир из осколков войн. Виктория понимала, что если поймать Монфора быстро и бесшумно - можно будет избежать торжества его идей. Если же позволить ему ускользнуть к Саладину и вернуться с поддержкой, тогда поджог будет реально устроен на другом конце королевства. Она приказала сбавить ход у одной низкой отмели. Ветер принёс запах ладана - странный, чуждый, но уже знакомый как предвестник караванных троп. Карим кивнул и бросил на неё взгляд, в котором не было ни сомнений, ни восхищения; в его глазах была уверенность, которой она дорожила. Они сдвинулись осторожно, прячась в тени скал, и вскоре заметили следы: колесные колеи, отпечатки от сапог и, наконец, свежий дым костра. Это была стоянка не воинов, а людей, спешно покинувших место - грубые наплечные сумки, несколько пустых фляг, да следы от копыт, уводившие к небольшому оврагу. Поднявшись на гребень, Виктория увидела их: группу мужчин в темных плащах, вокруг костра - фигура, которую она узнала сразу, потому что память на обиженных, как и память на врагов, у нее никогда не подводила. Монфор сидел, плечи его были сгорблены, но в его взгляде горела та же отчаянная злоба, что и раньше. Рядом с ним - двое людей с чужими знаками, чей жест был знаком дипломатической миссии: не стража, а посланцы. Лица их были открыты, и в их глазах было не столько доверие, сколько сделка. Виктория спустилась с гребня, не отдавая команды к атаке. Она знала, что лучший бой - это тот, которого не ведут, если можно вывести противника на разговор и посмотреть, как он выставляет свои карты. Карим сдержал трёх всадников позади неё: они выглядели как тени, готовые в любой момент выскочить. Виктория подошла к огню так, чтобы искры освещали её профиль, и села напротив Монфора, не снимая перчаток. – Роже, - сказала она тихо, но так, чтобы его слышали все, – ты, видимо, думаешь, что сумеешь поджечь королевство искрой своей злобы. Что ты получил бы, если бы убил меня? Что ты бы изменил? Монфор хмыкнул, будто девять лет в его груди жили дырами, которые он до сих пор пытался заклеить гордостью. Его голос был сух, как хворост. – Ты - ключ, Виктория. Убери ключ - и дворцы по твоей линии распадутся. Я брал не твой кровный титул; я брал страх, который породил твой отец. Я брал силу, которой ты не замечаешь, и хотел бы переломить её, чтобы дать себе шанс. Саладин обещал не помощь. Он пообещал - интерес. И интерес у него один: слабая Иудея, прочный Север. Я же хочу - порядок. Её губы сжались. В словах Монфора не было ничего нового: те же желания, та же пустота, что пульсировала в сердцах многих баронов. Но она увидела не только гордыню: в его глазах мелькнула паника, страх, видение конца. Человек, способный на предательство, часто одновременно был и человеком, боявшимся собственной незначительности. – И что? - спросила Виктория, – ты решил пойти на сделку с врагом ради порядка, который вымеряет людей, как зерно? Ты считаешь, что жертвовать нами ради собственного кресла - это порядок? Монфор встал, и его рука, как волна, дрогнула. Он сделал шаг, и в этот миг один из посланцев Саладина поднялся. Его речь была ровной, дипломатичной - попытка развести воду между словами. Но Виктория заметила тонкую деталь: символ на воротнике посланца - не тот, что принёс посол, а знак торгового дома, который давно пытался подмять под себя ресурсы Антиохии. Сделка была сложнее; в ней были и личные амбиции, и коммерческие интересы, и старые счёты. – Мы у всех на виду, - сказала Виктория тихо, – и ты рискуешь втянуть в это людей. Ты думаешь, ты один мизансцена, Роже? Есть вещи поважнее твоего имени. Есть люди, которые строили это королевство не ради того, чтобы стать брошенным на обочине истории. Монфор, похоже, ожидал этого. Он опустил глаза, и на мгновение Виктория увидела в его рваном лице не просто врага, но усталого человека, чей обманчатый путь был результатом невыпитых обещаний. Потом он улыбнулся горько. – Может быть, - произнёс он, сдавленно, – но не ты решаешь, что такое порядок. Я думаю, я решу. В тот самый момент Карим дал знак — не атаковать, а окружить. Гвардия тихо встала в полукруг, и посланцы ощутили, как быстро меняется игра. Монфор попытался сделать шаг назад, но Виктория поднялась вперед, так близко, что её дыхание коснулось его лица. – Ты сбежал, - прошептала она, – но бежать - это не управление. Я не загоню тебя в яму, Роже. Я дам тебе выбор. Ты можешь сдаться и позволить королю судить, или можешь попытаться продать мне свою правду и пойти с нами - подкрепить её делом, а не предательством. Я не хочу проливать кровь без нужды. Но если ты продолжишь, я уничтожу тебя, и это будет не ради короны, а ради людей, которых ты хочешь использовать. Он посмотрел на неё долго. В его глазах играла смесь злобы и уважения - странное, старое чувство тех, кто всегда боролся за своё место под солнцем. – Я не верю в твой суд, - сказал он в конце концов. Монфор не собирался сдаваться и не стал тянуть с решением. Он вскинулся, как загнанный зверь, и в его глазах вспыхнул безумный блеск - сейчас или никогда. Бой начался одним резким порывом. Посланцы дернулись в сторону, гвардия бросилась вперёд, Карим рванулся на Роже, но тот, словно предвидя блокаду, выскользнул между людьми и метнул кинжал. Всё произошло в дробной мгле: искра стали под последним солнцем, скрип сапог по камням и затем - хриплый звук, когда лезвие нашло цель. Удар пришёлся в бок Виктории - глубоко, под ребро. Она увидела мелькнувшую лезвию и успела лишь наклонить корпус, но не успела отвернуть. Крик вырвался из неё - резкий, короткий, не похожий на привычное её командное «тише»; в нём было и удивление, и боль. Карим, ближе всех, уже рвался к ней, но Монфор в рваном движении вновь бросился, пытаясь прорваться в сторону выхода. Гвардейцы среагировали: короткая потасовка, сбитый посланец, два быстрых удара, и Монфор оказался повален на землю, связанный, его спутники нейтрализованы или брошены в бегство. Но победа была пирровой: Виктория обхватила рукой бок, и из-под перчатки хлынула кровь - тёмная и густая на её светлой коже. Она побледнела, глаза начали затуманиваться. Вместо щита у неё теперь была рана, вместо приказа - слабое, отрывистое дыхание. Карим подхватил Викторию, стараясь не сдавливать грудь, и, приказывая своим, велел немедленно конвоировать пленника назад в Иерусалим. Гвардия построила коридор, в котором шаги отдавались громче, чем обычно: они поняли, что сейчас важна не столько победа над врагом, сколько спасение жизни княгини. Путь в город был мучительно медленным. Виктория теряла силы; сознание рвалось волнами. Её речь сводилась к коротким указаниям, к просьбам, которые она едва успевала выдавить между приступами боли. Балдуин появился уже тогда, когда ее несли во дворец - через ворота, где кипела суета, и королевская стража перекрывала путь. Он спускался по лестнице с видом человека, который услышал тревогу и прибежал немедленно. Его лицо побледнело при виде Виктории, окутанной тряпками и поддерживаемой Селеной. Его гнев не был направлен в ту минуту на пойманного монфора - он был направлен в пространство, которое позволило случиться такому ранению, и в тот самый миг решимость короля окропила воздух вокруг. Селена передала Викторию в руки придворных лекарей, шёпотом со всеми требуемыми указаниями. Балдуин стоял у ложа, сжимая в кулаке перо короны так, будто в нём был единственный якорь, удерживающий мир. Его глаза горели — уже не от слабости, а от огня, который мог перерасти в правосудие. Прежде чем кто‑то успел произнести слово, он швырнул взгляд на пленного Монфора и, не произнеся клятвы вслух, дал понять: этот вопрос будет решён, но сейчас главная битва - за жизнь княгини.