Что скрывает в себе чуждость?

Первая встреча со смертью показалась ему абсурдным, кощунственным фарсом. Затем хлынула кровь, металл с хрустом сложился в уродливую гробницу, и он навсегда запечатлел пустоту в остывающих глазах. С той поры неприкаянные тени неотступно следовали за ним. Эти вечно чужие сущности ловили трепет его голоса, слышали шёпот крови в артериях, видели, как пульсируют жилы на его запястьях после каждой изнурительной смены в этой проклятой забегаловке. Дураком он не был — лишь мастерски изображал. Найти Винсента можно было в абсолютной тьме, где он растворялся в своём одиночестве, как капля чернил. Ночь позволяла Бишопу примерять чувства живого. Но с рассветом внутреннее разложение выплёскивалось наружу, разъедая усталую плоть. Дети, чей смех днём наполнял залы, инстинктивно чуяли чуждость. Они бессознательно сторонились жуткого создания, которого из какой-то жалости пустили под эту крышу. Он бродил по бесконечным коридорам, пропитанным стойким привкусом железа. Отсюда так и не выветрились литры когда-то пролитого. Стены, испещрённые блеклыми, но неистребимыми полосами, вопили о забытых ужасах. Только Винсент, казалось, был глух к этому хору. Он разглядывал эти узоры, находил в них сходство со следами отчаянных царапин на тонкой, бледной коже. Детям здесь делать было нечего. Эти лабиринты хранили тайну, за которой не стоило следовать. Когда прозвучал первый звонок, он ощутил, как сердце невольно дрогнуло, занесло кульбитами какого-то животного страха. Рука потянулась к трубке, обхватив основание мозолистыми пальцами. Он не запомнил, как уха коснулся хрипловатый, но полный воодушевления голос. С тех пор ночной покой нарушали протяжённые монологи, которые, однако, скрашивали часы, проведённые на посту. Голос заполнял пустоту, вытесняя шёпот стен. Провод, туго завитый, тянулся к низу стены, что была огорожена рабочим столом. Эта трубка стала единственным мостом в мир, где не пахло металлом, потом и старой пиццей. Однажды Бишоп не услышал чужой болтовни. Вместо оживлённого рассказа о технических спецификациях или забавном случае из жизни лишь ровный гул пустоты. Винсент замер, прислушиваясь. Из глубины тишины, донеслось сдавленное дыхание. А потом голос, но уже иной, лишённый прежнего энтузиазма: «…Это Скотт. Скотт Коутон. Слушай… там… в записях…» Слова обрывались, тонули в помехах, словно их пережёвывали тупые металлические зубы. На следующий день звонок повторился. Скотт, уже более собранный, словно и не было той странной паузы, объяснял новые инструкции для ночной смены. Он стал навязчивым спутником, призраком в проводах, вскидывающим руку, когда на его слушателя находила резкая хандра. Его голос, когда-то просто фон, теперь стал испещрён надломленными нотками, резкой дрожью, скрежетом. Несмотря на его нрав и возможность держать себя в руках, сейчас задушевное отчаяние импульсами доносилось из телефона. На минуту Винсенту показалось, что предмет окунули в ещё свежую кровь, а голос наполнялся отчаянными булькающими звуками, но размышления прервал скрип с того конца: «Не забывай проверять камеру 3… Звуки из вентиляции могут быть обманчивы… Фредди особенно активен после полуночи…». Бишоп улавливал фальшь в тоне, едва заметную дрожь, когда Скотт говорил об аниматрониках. Этот человек знал что-то. Что-то, что заставило его голос покрыться тонкой ледяной коркой страха, которую не мог растопить даже искусственный энтузиазм. Винсент начал ловить себя на мысли, что ждёт этих звонков не для инструкций. Он действительно думал, что окончательно умер. Мученик, оставшийся в темноте с собственными демонами, приходил в сознание лишь от одного отрезвляющего голоса. Должно быть, его мозг окончательно сгнил, если тот, кто крепко держал его от падения вниз со скалистой пропасти, растлённой его же воображением, – какой-то идиот, нашедший свою ораторскую искусность в душной и тёмной коморке, за стенами которой его ждали железные пасти полуметровых созданий. Кем был этот невидимый наставник на том конце? Кто напоминал ему о том, что он всё ещё является человеком? Винсент начал искать ответы в самом здании. Листая пожелтевшие служебные журналы в тесной каморке под лестницей, он наткнулся на короткую заметку о несчастном случае несколько лет назад. Сохранилась даже фотография: молодой человек с упрямым подбородком и усталыми, но живыми глазами — Скотт Коутон. В заметке говорилось о «трагической случайности с обслуживающим оборудованием». Бишоп долго смотрел на снимок, потом на черноту затуманенного окна кабинки, где едва угадывалось его собственное отражение. Их объединяло одно и то же место. И, возможно, одна и та же участь. Голос, который, вероятно, тоже застрял здесь, в петле из проводов и воспоминаний, теперь искал себе замену. Или компаньона. Он действительно думал, что умер. Но звуки и образы, выступающие из темноты этих четырёх стен, являли собой очертания, формы, смысл. Концепция смерти не отступила. Она просто обрела новую болочку, которая делала ему больно, сдавливая итак измученные лёгкие. Однако теперь смерть стала чем-то материальным, частью мира живых, осознанием, благодаря которому Винсент и понимал, что он всё ещё существует здесь; обрекал себя на чувства, эмоции, постижение собственного «я», и это не могло не воодушевлять. Но звонки стали меняться. Скотт начал заговаривать о вещах, которых не мог знать. Однажды ночью, после особенно подробного рассказа о том, что происходит в подсобке за кухней, Винсент положил трубку. Он не пошёл проверять двери. Медленно ощутил, как раскалённые иглы проникают в его голову, протыкают череп насквозь, смешивая мозг в кашу. Непреодолимая тревога скатывалась от кончика языка к самому животу, оседая там твёрдым и горячим комом. Бишоп думал о чувстве полной беспомощности, когда ткань его бытия начала рассыпаться в прах, а мысль, что это всего лишь его помутневшее сознание, стала въедаться в подкорку, создавая ещё более пущую тьму. Никого здесь не существовало, кроме него. Как другой человек мог читать его собственные мысли, находясь так далеко? Выгравировать одни и те же слова, будто пытался влиться в доверие растаявшего перед его открытостью слушателя. Тянул через вязкую темноту, что въелась в его тело, стала неотрываемой тканью, которую Скотт выжигал, липко прилегал к неестественной коже, наживо проникая сквозь неё в самое сердце. И Винсент осознал, что больше спрятаться от собственного сумасшествия было негде. Будто назло, у его спины послышался знакомый, хрипловатый шёпот, на этот раз исходящий не из динамика, а прямо из темноты: «Проверь Камеру 1, Винсент. Я думаю, там кто-то есть». Последствия его небольшого пребывания за пределами комнаты охраны, а именно в собственном сознании, неизмеримым грузом легли на гнилое сердце, в то время как глаза забегали по помещению, но обнаружили лишь мрак. Винсент не повернулся. Ледяная волна прокатилась от основания черепа до поясницы, заставив каждый мускул сжаться в болезненном спазме. Шёпот висел в воздухе, густой и влажный, как испарения от только что пролитой крови. Он исходил не из одного источника, а будто сочился из самой штукатурки, из щелей в полу, из решётки вентиляции над головой. Парень медленно, с трудом разжал закоченевшие пальцы и шагнул к камере наблюдения. Экран, испещрённый зёрнами старых помех, мерцал. Камера 1. Пиццерия, главный зал. Сцена пуста. Нет. Не пуста. На краю экрана, в самом углу, где тень от сцены падала гуще всего, стояла едва различимая фигура. Неподвижная, тёмная, с неестественно склонённой головой. Это не был Фредди. Контуры были смазаны, расплывчаты. Винсент придвинулся к монитору, почти касаясь лбом холодного стекла. Фигура не шевелилась. Но ему казалось, он чувствует её взгляд, устремлённый сквозь линзы камер прямо в его зрачки. Из динамика на столе, с тихим шипящим щелчком, полился голос Скотта. Но теперь он звучал иначе — не из телефонной трубки, а отовсюду сразу, накладываясь на шёпот из коридора: «Они не любят, когда на них смотрят слишком пристально, Винсент. Отводи взгляд. Это правило.» Бишоп рванул от монитора, сердце колотилось где-то в горле, затопляя уши гулом. Он снова уставился на экран. Угол был пуст. Там ничего не было. Только пыль и тень. Но запах изменился. Приторный запах старой крови теперь висел в кабинке охраны, смешиваясь с запахом страха и пота. Он исходил от него самого. Его руки дрожали так, что он не мог попасть кнопкой, чтобы переключить камеру. В ушах пульсировало. Тук-тук-тук... Звонок. Он вздрогнул всем телом, отбросив стул. Трубка лежала на месте. Он поднял её, и тишина в ней была гуще, чем когда-либо. Слабый выдох донёсся с того конца: «Они знают, что ты видел. Фокси любит играть в догонялки. Не давай ему долго смотреть на тебя из темноты коридора. Закрывай левую дверь. Закрывай, Винсент. Когда услышишь пение… уже будет поздно.» Связь прервалась. Бишоп стоял, прижимая холодный пластик телефона к уху, пока в нём не зазвучали лишь короткие гудки, отбивающие такт его собственного сердца. Он бросил трубку. Его взгляд упал на мониторы. Камера 4B. Коридор слева. В самом конце, у поворота на сцену, мелькнул рыжий силуэт. Крюк блеснул в тусклом свете аварийной лампы. Фокси не бежал. Он просто стоял, повернув голову в сторону камеры, будто позируя. Его единственный глаз, казалось, светился изнутри. Тук-тук-тук. Стук теперь доносился из-за левой двери. Тихий, насмешливый. Винсент в панике щёлкнул переключателем. Мотор взвыл, дверь с лязгом поползла вниз. Стук прекратился. На мониторе коридор был пуст. Но напряжение не спадало. Он был в ловушке. Кабинка охраны, когда-то его единственное убежище, стала клеткой. Бишоп лихорадочно переключал камеры. Кухня — тихо. Кладовая — пусто. Камера 3. Вентиляция. В объективе что-то шевельнулось. Что-то большое, пушистое и тёмное, заполнявшее собой трубу. Мелькнула рука, не лапа, а именно человеческая рука, бледная и исцарапанная, с неестественно выгнутыми пальцами. Она скользнула по металлу и исчезла. «Бонни… Он часто там…» — прошептал голос прямо над его плечом. Бишоп закричал. Резкий, сдавленный звук, больше похожий на лай. Он отшатнулся, ударившись спиной о стену. В кабинке никого не было. Только он, мерцающие экраны и всепроникающий, тошнотворный запах. Часы показывали 3:00 А.М. До конца смены целая вечность. Его разум, и без того потрёпанный годами одиночества и видениями смерти, начал трещать по швам. Тени на стенах кабинки оживали, принимали знакомые очертания: скрюченная фигура в металлическом гробу, пустые глаза. Он слышал не только шёпот Скотта, но и другие голоса. Они были детскими, тонкими, полными недоумения и боли. Они шептали из динамиков, звали его по имени, просили отпустить их. «Я не могу, — хрипел он в пустоту, сжимая голову руками. — Я не... я… Я не делал этого…» Звонок снова заставил его вздрогнуть. Он не хотел поднимать трубку. Но его рука, предательская, холодная и мокрая от пота, потянулась к ней сама. «Они идут на запах страха, Винсент, — голос Скотта был теперь безжизненным, монотонным, как заученный текст. — Он сладкий. Ты пахнешь… Тебе нужно проверить дверь справа.» Бишоп послушно взглянул на правую дверь. На мониторе там было пусто. Он переключил камеру на главный зал. Сцена была пуста. Тишина. Густая, тяжёлая, давящая тишина, в которой только тикали часы и гулко стучало его сердце. Тихий, искажённый смешок прямо в ухо из всё ещё поднятой трубки. И скрежет. Скрежет металла по металлу. Медленный, неумолимый. Он доносился и из трубки, и из-за правой двери. Ближе. Ближе. Ближе. Винсент замер, глядя на дверь. У него не осталось сил двигаться, не осталось сил дышать. Тело не отзывалось на команды, пришла пульсирующая головная боль, под рёбрами всё сжалось в безобразный узел. Скотт не звонил ему все эти ночи. Скотт звал его. И вот он здесь. Загнанный. Разбитый. Следующая запись в журнале несчастных случаев, чья фотография будет смотреть пустыми глазами со страницы, пока новый дурак в форме ночного охранника не найдёт её и не задумается, глядя в чёрное стекло, на своё собственное отражение. Скрежет стих. Наступила абсолютная тишина. Даже часы, казалось, замерли. Было так больно, так невыносимо плохо, что Винсенту хотелось полностью укрыться в это забытьё, отделиться от мышц, суставов, связок. Едва заметная вспышка жизни столпом света блеснула в его глазах и... ... из динамика на столе, чистым, ясным, почти родным голосом, прозвучало: «Привет? Э-э… Привет! Рад, что ты поднял трубку!» И он вновь скользнул в темноту. Его трясло, как осиновый лист, пальцы судорожно впивались в ладони, вызывая такую необходимую на данный момент боль. Ощущения выскакивали резкими искрами и гасли, словно уголь; давили на глаза, вынуждая зажмуриться и окунуться во мрак, где нет ни боли, ни страданий, ни воли. Винсент закрыл глаза. И тихо, беззвучно рассмеялся, чувствуя, как последние осколки его рассудка со звоном разлетаются в кровавую пыль. Смех перешёл в рыдания, но слёз не было. Только пустота. Та самая пустота, которую он когда-то запечатлел в остывающих глазах другого. Теперь она была в нём. Он вновь сжал трубку в трясущихся руках и застыл с ней у уха. Боль раскалывала голову надвое. Парень метался внутри, выныривал лишь на короткие мгновения и осколками распадался по холодному полу. Бишоп завалился вперёд и упёрся лбом о стену, слушая собственное сбитое дыхание. Он пытался. Правда пытался вернуться в сознание, но ощущал собственную беспомощность перед мелькающими отсветами лампы, поэтому ему оставалось только напрячь слух. Голос из динамика звучал так знакомо, так по-человечески, что на секунду пробил бетонную стену его безумия. Он узнал эту неуверенную, но доброжелательную интонацию. Это был тот самый первый звонок. Не призрачный шёпот из прошлой недели, а самый первый. Тот, что он получил три года назад, когда только устроился. Тогда Скотт Коутон был не призраком в проводах. Он был живым, уставшим, но держащимся парнем в такой же синей униформе «Freddy Fazbear's Pizza». Старшим смены, пусть и ненамного. Он и нанял Бишопа, увидев в изгое с пустыми глазами хоть какие-то рабочие руки. «Рад, что ты поднял трубку!» — продолжал голос, и Винсенту почудился скрип стула в их общей, заваленной запчастями комнате. «Э-э… Смотри, мне нужна помощь с панелью управления у Фредди. Мне сказали, ты ковырялся в таких. Не хочешь подработать ночью? Денег немного, но… тише будет. Без детей.» Так всё и началось. Сначала молчаливое враждебное соперничество. Винсент, угрюмый и замкнутый, с руками, которые понимали металл лучше, чем людей. Скотт, ответственный до занудства. Они спорили о методах ремонта, о подозрительных сбоях в программах, о том, откуда в суставах Бонни берётся влажная, тёмная грязь, пахнущая медью. А потом… потом был инцидент. Не несчастный случай с оборудованием, как позже писали в отчётах. Это была ловушка. Костюм-призрак, который не числился в инвентаре. Они нашли его случайно, в запертой подсобке за кухней. Скотт, вечный исследователь, полез внутрь с фонариком. Винсент тогда остался подальше от входа. Он слышал, как Скотт что-то бормотал про странные ремни и замки… а потом резкий, сухой щелчок. И тишину. Он рванул к двери, но та заклинила изнутри. Он кричал, бил по замку, пока не разбил кулаки. А с той стороны доносился только слабый, нарастающий скрип металла и едва слышный, прерывистый стон. К утру, когда приехала смена и взломали дверь, они нашли только неподвижный, холодный костюм, запертый изнутри так, как будто его никогда и не открывали. А внутри… Винсент не посмотрел. Но он знал. Он видел это каждый раз, когда закрывал глаза. Его не уволили. Кто-то должен был обслуживать аниматроников. И кто, как не он, знавший правду? Внутри этих оболочек не просто шестерёнки и провода. Они двигаются не только из-за сервоприводов, ведь дети, чей смех когда-то записывали на плёнки, теперь тихо шепчутся в тишине, когда замирает музыка. Они насильно стали частью этого гнилого эксперимента. Скотт стал для него не просто коллегой. Он стал последней нитью, связывающей его с миром, где можно было злиться, спорить, даже доверять. А потом эта нить порвалась. И Винсент остался один. С пустотой внутри, с шёпотом в вентиляции и с знанием, которое разъедало его изнутия, как кислота. Он не сломался сразу. Он просто начал рассыпаться по частям. С каждой ночной сменой. Звонки, эти протяжённые монологи, полные страха и намёков… это не Скотт зовёт его. Это он сам. Его собственное разбитое сознание проигрывало старые записи, смешивало обрывки реальных разговоров со Скоттом с параноидальными кошмарами. Призрак в проводах был эхом его собственной вины. Скотт пытался его предупредить тогда, в последний момент. А он не спас. И теперь наказанием стала эта бесконечная ночь, где мёртвый друг был и мучителем, и единственным якорем. «Привет? Ты меня слышишь?» — голос в трубке звучал обеспокоенно, по-настоящему. Таким, каким он был в ту последнюю неделю их совместной работы, когда Скотт начал замечать странности, стал слишком часто смотреть на камеры наблюдения, вздрагивать от скрипов. «Винсент? Слушай, тут кое-что… Я проверял старые журналы... Они… Они же мертвы?» Винсент уронил трубку. Она ударилась о пол с глухим стуком. Голос из динамика тут же исказился, превратился в знакомый, леденящий шёпот, наложенный на далёкие детские рыдания: «Проверь дверь. Проверь дверь сейчас.» Он не стал смотреть на монитор. Он знал, что там. Фредди будет в конце правого коридора. Бонни за левой дверью. Его мозг, даже разбитый горем, помнил паттерны, алгоритмы их движения. Он был механиком. Он их чинил. Он знал каждую шестерёнку, каждый изношенный сервопривод, который издавал тот самый скрежет. И он знал, что двигает ими теперь не только программа. Часы показывали 4 А.М. Он медленно поднял голову и посмотрел прямо на чёрный квадрат окна, ведущего в главный зал. Там, в густой тени, горели две тусклые точки. Жёлтые, немигающие. Фредди смотрел на него. Не на камеру. На него. И Винсенту вдруг стало ясно. Скотт был первым звеном в цепи. Теперь его очередь. Бишоп потянулся к переключателю правой двери. Рука не дрожала. Внутри была только ледяная, всепоглощающая усталость. Он слышал скрежет когтей прямо за створкой. Слышал прерывистое, механическое дыхание. «Я иду, Скотт, — прошептал он в мерцающую темноту. — Подожди меня там, у панели управления. Мы… мы всё починим.» И он отпустил переключатель. Дверь осталась открытой. Снаружи послышался довольный, низкий гул, словно откликнулся старый, ржавый механизм. И тихое, многоголосое хихиканье, доносящееся из каждого динамика, из каждой щели, из самой глубины его сломанной, всё ещё живой, всё ещё стонущей от боли души.