Лучше бы я умер...

Тот самый день. Никто бы и не подумал, что какой-то хилый очкарик так метко сможет уколоть своего оппонента в лице Бабурина. Семён без сил рухнул в сугроб под одной из сосен, бесконечно стелившихся во все стороны. Ему уже не было дела, насколько далеко он от них. От одышки голова кругом шла. Бабурин жадно хватал холодный воздух ртом, обжигая им горло и лёгкие. «В школе тебя выцепим, хрюньдель! Горло тебе перережу, слышишь?!» — Сука-а-а... – выдавил Сёма и залился тихим рыданием. Да он же... Он же всё для них, блять. Любой каприз, любое «дельце» — на всё решался без вопросов. Даже вину на себя часто брал. Сколько херни в свою сторону терпел, сколько нытья их выслушивал — то о бабах, то о родаках. Сигареты эти ебучие, чтоб бабушка лишний раз за голову бралась и весь вечер соседке в соседней комнате причитала, что это она во всём виновата. И что в итоге? Как только уже Сёме понадобилась помощь, так смылись. И не просто так: разменяли на лоха, коих лично не раз по школе прессовали, а его самого с говном смешали. Почти буквально, оглядываясь на вероятное состояние дублёнки. — Не выцепите, блять... Рука в кармане сжала очки, масные пальцы скользнули по линзам. Им ещё этого слепого фраера под ручки везде водить. Педики, блять. Как самому Бабурину из леса выруливать, он даже не думал. Да и возвращаться не было никакого резона. Хрен с курткой. Синяки-то он бабке как объяснит? А их даже не с десяток будет. Мандраж — штука хитрая: так и не скажешь, насколько дела дрянь, пока наконец в себя приходить не начнёшь. Пока он чувствовал только сильные пульсации практически везде по телу, куда приходились пинки. А если она разбираться пойдёт? Сёму снова накрыл ручей слёз. А она после старой школы будет. Разнервничается вся, допытываться будет. Да и что она сделает? Администрация школы и без того тактически не замечала большинство бесчинств на своей территории, а за ней — тем более. А с матерями этих гнид дела иметь ещё бесполезнее. Да и в любом случае он после этого будет слывать стукачём, а жизнь у таких ещё хуже, чем была у него в прошлый раз. Хотелось просто исчезнуть. Чтобы всё решилось само собой, а его наконец-то оставили в покое. Люди и собственные мысли... Раздался мягкий хруст снега. В нескольких шагах остановился мужчина в тёмном пальто. Явно не по грибы да ягоды тут ошивался. Но смотрел не в сторону Семёна, а на следы на снегу, потом лишь перевёл взгляд на мальчика. Лицо дядьки было простое, совершенно непримечательное. — Боже мой... Жив? – спросил он обычным, но встревоженным голосом, слегка хрипловатым. – Совсем отбитые, что ль? Так отпинать человека... Он не подходил ближе, руки из карманов не вынул. — Я вон шёл, крики слышал. Думал, разборки. А это... Это не разборки. Это подлость. Мужчина наконец сделал ещё один мелкий, нерешительный шаг. — Встать-то можешь? Или ребро отбили? Сёма поднял голову на незнакомца, мягко говоря, в шоке от того, насколько незаметно он к нему подобрался. Ещё и посреди леса. Он молча слушал, изредка шмыгая носом, не польщённый таким сюсюканьем с ним, здоровым лбом, но про «подлость» этот мужик верно подметил. — Да... Нормально всё, хф-ф... А вы кто? Мужчина кивнул, словно ожидая этого вопроса. Его взгляд скользнул куда-то за Семёна, будто проверяя, не вернулись ли те парни. — Да кто... Пётр Михайлович. Я у Владимировича, лесника нашего, в гостях был. Ты, наверное, его знаешь, бородатый такой. Старый мой знакомый, я вот теперь пробираюсь. Завернул поглубже в лес, дорогу сократить. Старая привычка — везде срезки искать. И наткнулся. А тебя как звать? Бабурин был без понятия, о ком Пётр Михайлович говорил, но то, что у него была здравая причина шататься в дебрях ночью, убирало лишние подозрения. Он уселся поудобнее на снегу, ещё не решившись на подъём, и принялся рассматривать нового знакомого. — Семён. Бабурин. — Ну что, Семён... Лежать-то на снегу, это, знаешь, прямой путь к воспалению лёгких, а бабушке такой сюрприз нужен? – он произнёс это без упрёка, с лёгкой усталой усмешкой. Но откуда он её знает? – Давай-ка так. Я тебя до опушки доведу, до первой тропинки. Оттуда тебе и домой рукой подать. А я к себе. И ты цел, и мне спокойнее — не придётся потом по всей тайге искать, если, не дай бог, с тобой тут что-то случится. Идём, что ли? Снег-то уже и за шиворот набивается. В животе мужчины тем временем что-то дрогнуло — тихий, скользкий спазм голода, но не в желудке, а где-то в самой сердцевине существа. Это было едва уловимо, лишь лёгкая волна тепла, разлившаяся по сосудам. Бабушку знает? А имя зачем тогда спрашивал? Может, не знал, как Сёма выглядит? Ну, раз знает и её, и где он живёт, то знает, куда идти. А то сам мальчик, если честно, касаемо своего местонахождения и маршрута домой уверен не был. Бабурин встал и сразу ощутил на себе все тяготы быть побитым. Из-за резкого подъёма в глазах на секунду потемнело, а потом заныло всё, что только могло: ноги, спина, плечи, руки. Захотелось бахнуться назад и сидеть так до завтра, но Семён, как истинный мужчина, стойко промычал на боль и лишь пару раз ойкнул, пока разминался. — Осторожнее, не торопись. Он не стал помогать Семёну подниматься, выдерживая дистанцию, но первый шаг сделал сам, указывая направление. Тот самый путь, что действительно вёл к опушке и тропинке на посёлок, — поначалу. — Ну, пошли, наверное..? – процедил мальчишка. И они зашагали. Мужчина держался на полшага впереди, прокладывая дорогу в снегу, чтобы мальчику было легче. — Ну как, всё нормально? – спросил он через пару минут, оборачиваясь. Семён задыхался и еле перебирал ногами, хотя они только начали идти. Лишь хмыкнул. Топал, следуя следам от протектора ботинок, размера на четыре больше, чем у него самого. Левой-правой, левой-правой. Эх, никогда Бабурин не любил физру... Михайлович всё вёл, но он в какой-то момент поймал себя на мысли, что эта компания ему по душе. На секунду Сёма будто забыл, почему пять минут назад рюмсал в чащобе. Мужик казался не крупным, но крепким. Рядом с ним было... Безопасно, что ли? Голос раздавался чуть приглушённо в морозном воздухе: — Самое страшное — первый рывок. Потом организм понимает, что опасность миновала, и перестаёт ныть. Внутри у Петра что-то тихо ликовало. Он вёл его. Шаг за шагом. Снег хрустел под их ногами, создавая иллюзию общего ритма. Каждый тяжёлый вздох Семёна был музыкой. Мужчина внимательно, почти незаметно, слушал дыхание за своей спиной. Сбивчивое, прерывистое от усилия. Его собственное дыхание оставалось ровным, но в такт шагам в его сознании метрономом стучала одна-единственная мысль: «Мой. Уже почти мой». Возбуждение бушевало. — ...Тут, кстати, срезать можно. – он указал чуть в сторону, где сосны стояли гуще. – Короче будет. И ветер меньше достаёт. Не боишься немного глубже уйти? Там тропка оленья хорошая, накатанная. Он предложил альтернативу, оставив выбор. Но озвучил её так, что правильный, разумный ответ был очевиден: кто ж в такую погоду захочет идти против ветра? Над этим предложением о тропинке Сёма даже не раздумывал. Чихать он хотел на непогоду, но перспектива дойти быстрее весьма радовала, даже при том, что разговор с бабушкой это тоже приблизило бы. — Давайте. – буркнул уже порядком усталый Бабурин. — Ну и хорошо. – отозвался Пётр Михайлович, и в его голосе прозвучала новая, едва уловимая нота — гулкая, будто из пустоты внутри него. Он пропустил Семёна вперёд жестом, который мог сойти за вежливость. Но истинная причина была иной. Теперь он шёл сзади... Каждый шаг мальчика, каждое покачивание его корпуса, каждый взгляд — всё это было как на ладони. Голод, тихий и острый, перестал быть метафорой. Он стал физическим ощущением — лёгкой дрожью в кончиках пальцев, спрятанных в карманах, жжением в икрах, будто мышцы уже готовились к рывку. Он чувствовал тепло, исходящее от этой уставшей, побитой фигуры впереди, как чувствуют жар от печи. С ракировкой Семён топал уже менее уверенно. Из-за высокого снега на нетоптаной тропке ноги приходилось задирать выше, и сам то и дело оборачивался на знакомого или прислушивался — идёт ли он следом. И он шёл, точно в такт Бабурину. Руки дядьки горели — ему хотелось не просто прикоснуться, а ощутить плотность, сопротивление, живую тяжесть. Ощутить его беспомощность, немощность. Он шёл молча, потому что любые слова сейчас могли сорваться не с тем тоном. Вдыхал воздух, в котором витал пар от дыхания Семёна, и ему казалось, что он различает в нём вкус — медный и сладковатый, от детского пота и страха. Это сводило с ума. А потом, сквозь частокол стволов, забился свет. Не рассеянный жёлтый отсвет фонарей посёлка, а белый и резкий, почти немигающий. Он резал глаза, ложился на снег тенями. Пётр Михайлович знал, что это. Его сердце ударило один раз, сильно и глухо, как будто пытаясь вырваться из клетки и побежать с Бабуриным вперёд, навстречу этому свету. Жажда стала невыносимой — сухой комок встал в горле. Ещё немного. Совсем немного. Может быть, этот мальчишка сделает всё за него? Сам дойдёт до причины этого света... Или узнает его? Среди тёмных стволов сосен видны были лишь им подобные силуэты, и до определённого момента мальчика терзали сомнения, что где-то он-таки сбился с курса. И тут вдалеке показался свет. У Сёмы как от сердца отлегло. Вот и подтверждение, что всё хорошо и совсем скоро к нему вернутся тревоги мирские. Но с каждым шагом ближе что-то в нём казалось неправильнее и неправильнее. А с чего бы это фонари на их сельских улицах, где из установленных и так светит дай бог половина, так ярко освещали путь? Почему свет такой? Да и такое чувство, что он там только один стоит. Бабурин стишился, стал всё осторожнее топать к источнику освещения. Нет, что бы это ни было, оно висит слишком низко как для фонарного столба. Мальчик завис в замешательстве. Точно не улица. А что тогда? И на кой Пётру Михайловичу вести его сюда... Галотан. Или просто «водичка». Это было слово, которое тихо билось в висках мужчины в такт шагам. Ласковое название для вещества в маленьком пузырьке. Несколько капель на хлопковую тряпочку — и мир жертвы сужается до запаха миндальной горечи, а потом гаснет. Пока Семён в замешательстве пялился на подозрительный свет, Пётр Михайлович совершил два отточенных движения. Левая рука — платок из кармана. Правая — пузырёк. Капля. Ещё одна. Ткань жадно впитала прозрачную жидкость. И тут всё, что копилось, взорвалось. Контроль лопнул. Чердак у мужчины снесло окончательно. Слюна обильно выступила на губах, он сглотнул, и этот звук показался ему оглушительным. В ушах зазвенело. В висках застучала горячая кровь. Каждая клетка тела кричала от нетерпения. Он видел только эту спину впереди, эту уязвимую шею, которую ещё надо было постараться найти под складками кожи, этот миг растерянности — идеальный, последний миг неведения. Сейчас. Резкий, мощный рывок вперёд. Сапог грубо провалился в снег. Левая рука в перчатке впилась в плечо Семёна, прижимая его к себе. Правая рука с пропитанным платком взметнулась вверх. Ладонь с тряпкой с силой прижалась к лицу мальчика, захватывая и нос, и полуоткрытый от ужаса рот. Химическая, сладковато-горькая волна ударила в обоняние. Назрел пик. Долгожданный вкус. Всё произошло настолько молниеносно, что Сёме понадобилось несколько секунд на осознание ситуации. Серые глазки широко распахнулись, отчаянный крик заглушила тряпка, которую мужик плотно прижал к его лицу. Бабурин забился, затрепыхался в попытке выбраться, подбить ногу напавшего своей, из-за чего сам потерял равновесие. Вцепился одной рукой в рукав пальто, другой — в ладонь, державшую его за плечо, но мужик и впрямь был крепким. Тело билось с ранее неведомой силой, в панике, с размашистыми вздохами, криками, пока земля всё дальше уходила из-под ног. Семёна одолевала мышечная слабость: чем больше он вырывался. Усталость? Не осталось сил после сегодняшнего? Как не вовремя. Он понимал: если не будет сопротивляться, живым отсюда наверняка не уйдёт. Но тело Бабурина бесповоротно и ожидаемо предавало его — мышцы наливались свинцом, дыхание становилось вязким и густым от едкого химического запаха. Его крики, глухие и захлёбывающиеся, только распаляли Петра Михайловича. — Ха-ха-хах! – его голос сорвался на визгливый хохот, который вырвался наружу, сорвав все внутренние затворы. Он смеялся, задыхаясь, чувствуя, как слёзы от смеха застилают глаза. Тяжёленький. Ох, и тушка же... Бабушка хорошо кормила! Мужчина, почти теряя равновесие под рывками мальчика, перехватил его, обвивая захватом вокруг грудины. Каждая судорога Семёна, каждый судорожный вздох, пропитанный химикатом, вызывал новый взрыв ликования. Сквозь хриплый смех он наклонился и прижал влажную щеку к виску жертвы. Тащить его ещё... Но игра стоит своих свеч! Он сдавленно кашлянул, взвалив на себя ещё больший вес обмякшего тела. Его разум, затуманенный экстазом, уже рисовал картины: как он волочит это бесчувственное, грузное тело по снегу, оставляя глубокий след. Как потом... Потом будет разделка — тяжёлая, медленная, требующая сил работа с мясом. От этой мысли смех прорвался с новой силой — дикий, неуправляемый. Мир перед глазами плыл. Калейдоскопом крутились совсем чёрные деревья, серый снег и яркий свет впереди. Сёма уже не владел своим телом, оставалось лишь беспомощно наблюдать, будучи запертым в нём, как по швам спадают руки, как всё, что отделяет его от свободного падения, — хватка Михайловича. Как же он так умудрился? Слышал же и от бабушки, и от учителей, даже от одноклассников о маньяках. Почему он был уверен, что ему это нипочём? Что это где-то там, далеко, у знакомых знакомых. А оно вон как... Бабурин опустил взгляд, а за ним и веки. Последнее, что помнит, — тепло, прижавшееся к виску. Шапка, наверное, спала, ибо почувствовал он это на контрасте с январским холодом, окутывающим немытые рыжие волосы... «Всё, родимый, всё... Спи». Голос растворился в липкой, сладковатой тьме. Последним ощущением было это чужое дыхание над ухом, свист ветра... Потом — ничего. Но произошёл резкий скачок во времени, и Семён очнулся.