Нигредо

      О, созерцай, душа: весь ужас жизни тут

      Разыгран куклами, но в настоящей драме

      Они, как бледные лунатики, идут

      И целят в пустоту померкшими шарами.

      (CI. СЛЕПЫЕ)

             Во вторник на дачу господина Липранди было решено ехать вместе. Чонгук предложил для этих целей свой экипаж с верным Еремеем. Чтобы успеть обернуться за день, выезжать собирались прямо с утра, и Юнги прибыл к квартире напарника одновременно с корзиной благоухающих тёмно-красных роз, доставленной посыльным.       Это заставило Юнги задуматься, стоило ли прислать Чимину цветы, но не помешало необидно подтрунивать по дороге над смущённым Чонгуком.       — Во всём виноват господин Пак, — пробормотал тот, однако цветы ему так понравились, что захотелось взять их с собой.       Разумеется, Чонгук не стал этого делать, оберегая от мороза, лишь мечтал поскорее поблагодарить его светлость за столь красочный сюрприз. Пальцы его машинально теребили край перчатки, а взгляд то и дело терялся где-то в пространстве — верный признак того, что мысли барона витали далеко от экипажа и предстоящей поездки.       В голове уже складывались слова благодарственной записки — изящные, но не слишком откровенные, достаточно тёплые, чтобы выразить признательность, но не настолько, чтобы можно было истолковать неверно.       Однако желаннее было поблагодарить князя лично… Поцелуями. По одному за каждый цветок.       Иван Петрович Липранди уже ждал их у парадной. Он устроился в карете напротив следователей, позволил Юнги замотать шкурами свои колени и прикрыл глаза. Вид у него был уставший, как у человека, которому не удалось поспать ночью.       Они уже миновали Нарвскую заставу, когда Иван Петрович нарушил тишину:       — Дача нынче ночью сгорела.       — Как сгорела? — ошарашенно вздрогнув, спросил Чонгук.       — Огнём сгорела, — вздохнул Липранди. — В ночи человек приехал доложить. На пожарище едем.       — Господи боже… — выдохнул Чонгук и переглянулся с Юнги. — Второй пожар в нашем деле, ваше высокоблагородие!       — А теперь думайте, кто знал, куда и зачем вы собирались сегодня, — предложил Липранди. Потрясённым произошедшим он совершенно не выглядел, только уставшим от бессонной ночи.       Юнги поджал губы.       — Его превосходительство Василий Андреевич, — начал он. — Ему мы докладывали. Кто-то из коллег мог слышать наш разговор с бароном.       — Неужто даже в отделении теперь нельзя ни о чём говорить? — нахмурился Чонгук и перевёл взгляд в окошко. Все долго молчали, думали, пока он не произнёс: — Его светлость… Ему я тоже рассказывал.       И вид у него был такой, что он сам готов воспламениться — не то от стыда, не то от ненависти к себе за излишнюю разговорчивость. Ну ведь только-только перестал подозревать!       — Ну тогда уж и господин Пак, — заметил Юнги с таким видом, будто эта случайная информация никак не могла быть использована кем-то из ближнего круга, но замер. — Он принимает покровительство от князя Ким Намджуна, а князь получил письмо и обращался в отделение.       Чонгук перевёл на него взгляд.       — Полагаете, что он… может быть с этим связан? Ваше высокоблагородие, вы точно не знаете, что такого произошло в их семье, что положило конец родственной близости между кузенами?       — Это не связано с Тэхёном, — поправил его Юнги. — У Ким Намджуна возникли разногласия с дядей, насколько я понимаю. С князем Ким Джихуном. И я толком ничего не знаю.       — Простите. — Чонгук опустил плечи, разжал напряжённые пальцы, терзающие перчатку. — Я не понимаю, что происходит… Но, думается мне, за нами следят. За каждым нашим шагом и действием. Этот пожар… может быть случайностью, но в этом деле многовато случайностей, не находите? Кто за всем этим стоит? Кто-то, кого мы знаем или же совсем не видим? — Он задумчиво помолчал и произнёс уже тише: — Иван Петрович, мне очень жаль, что вы лишились дачи. Надеюсь, что сгорело не всё. Вы говорили кому-то, что собираетесь туда? Кто там вообще находился?       — Я не говорил об этом даже своей супруге, — усмехнулся Липранди. — Случайность? Определённо нет. Те люди, что за этим стоят, ждали только намёка о том, где я могу хранить документы. Дважды за последние несколько лет в мой дом попадали грабители. Им не удалось ничего найти, но известие о даче стало путеводной звездой. Пусть, пусть, здание изрядно обветшало, её пора было перестраивать. Мои люди живут в отдельном флигеле, они не должны были пострадать. Что же, вы вернётесь в столицу глубоко разочарованными, господа.       Юнги кивнул, по-птичьи склонив голову к плечу, и полюбопытствовал:       — А письмо-то где, Иван Петрович? Не поверю, что вы были бы так хладнокровны, сгори оно в огне.       — С собой, — просто ответил Липранди, похлопав себя по груди. — Вы сможете ознакомиться с ним, когда мы будем возвращаться. Свет сейчас не для чтения.       Чонгук посмотрел на него с искренним уважением. Юнги с господином Липранди был знаком давно и тесно, а барону только предстояло убедиться в его удивительной прозорливости и способности сохранять ценные улики даже в тех условиях, когда на них шла охота.

❋❋❋

      Едва экипаж остановился у ворот, навстречу ему заспешил пожилой мужик в заношенном тулупе.       — Ваше высокоблагородие! — запричитал он, низко кланяясь, едва в ноги Ивану Петровичу не падая. — Не углядел, батюшка, не уберёг! Господи, прости меня, старого дурака!       — Видел что? Всё рассказывай, когда, как… — потребовал Липранди.       От дома, некогда просторного и приветливого, остался один остов. Верные крестьяне его тушили, сбегались с вёдрами и корытами, но две стены выгорели начисто. Остальное почернело и обуглилось, казалось, тронь — и рассыплется золой под пальцами. Насмешкой природы над этим бедствием светило редкое в начале февраля солнце.       Сторож принялся сбивчиво объяснять: проснулся от лая собак, выглянул, а дом уже полыхает. Сбежался народ из соседних дворов, но было поздно. Жаром так пышет, что не подступиться.       — До того ничего необычного не заметили? — спросил Чонгук, осторожно ступая по обледенелому снегу. — Чужих? Посторонних звуков?       — Никого, барин, — покачал головой сторож. — Тихо было. Я вечером обход делал, как положено. Собаки у меня зря не лают, но чужого почуют сразу. А тут загалдели, да поздно…       — Затоптали, конечно, всё, пока тушили… — Юнги шёл следом. — Следов уж не найти…       Он обернулся: Липранди показательно топал ногами, хватался за грудь и талантливо ругался на четырёх языках разом, пугая сторожа.       Чонгук осторожно приблизился к тому, что ещё вчера было крыльцом. Ступени почернели, перила обуглились и частично осыпались. Пепел и зола устилали пол толстым слоем. Достав платок, барон прикрыл нос и рот от едкого запаха.       — Осторожнее, барин! — предостерёг сторож. — Там местами ещё тлеет.       Но Чонгук уже переступил через обугленный порог, стараясь не задевать шинелью обгоревших балок. Что-то влекло его вперёд, в черноту, толкало в спину…       — Ваше благородие, — сдавленно окликнул его Юнги, остановившись в сенях. Он тоже прижимал к носу платок и вид имел такой, словно к горлу подступала тошнота. — Здесь… горело живое…       Отставной штабс-капитан Мин знал этот запах, плотно смешанный сейчас с пожарищем. Однажды вдохнув его, забыть было невозможно.       — Чувствую, — коротко согласился Чонгук, оглянувшись через плечо.       Но сторож уверял, что в доме никого быть не могло, а с запахом это никак не вязалось.       — Иван Петрович! — окликнул Чонгук, в столь страшных условиях пренебрегая почтением. — В какой стороне был кабинет?       — С вашим ростом, — тот прищурился, — от сеней пятнадцать шагов прямо, шесть направо.       — Вот ведь… неблагодарная работа! — зашипел Чонгук, с трудом пробираясь сквозь ещё тёплые балки. Под ногами что-то хрустело, осыпалось, проваливалось. — Пять… шесть…       Перед глазами всё чернело, воздуха не хватало — дым ещё не выветрился до конца, висел плотной завесой, — но барон с упрямством пробирался вперёд, пачкаясь, ругаясь себе под нос, оглядываясь, чтобы потом выбраться…       Наконец он заметил что-то похожее на книжный шкаф — обуглившийся, покосившийся. Книги на провисших полках превратились в бесформенные чёрные комья. А рядом, под массивной обрушившейся балкой, виднелась нога… Пятка торчала из проеденного — точно зверем! — огнём сапога; кость белела драгоценным камнем во всей окружающей черноте.       — Господи, помилуй, — Чонгук закашлялся. — Нашёл! Ваше благородие… Нашёл! Здесь… труп.       — Я туда не пойду, — страдальчески зашептал Юнги, но шёл следом, как обречённый на казнь. Рука метнулась к горлу, стиснула острые грани орденского креста с мечами под чёрно-красным бантом. Боль отрезвила: ничего нового он здесь не увидит. — Помогите, голубчик.       Под графитом золы балка краснела изнутри и это, верно, могло быть красивым, если бы не обстоятельства. Общими усилиями её удалось сдвинуть в сторону, и крохотные искорки рассыпались по бокам.       — Здесь всё может снова полыхнуть, — мрачно предрёк Юнги. — Господи боже, да что же за мерзкое дело!       Он опустился на колено, вызволяя человека, который нашёл свою кончину в огне. Несмотря на предобморочное состояние, руки Юнги были твёрдыми, а голос вернул чёткость.       — Горожанин, был одет в пальто или шинель. Сапоги… из хорошей кожи. Роста выше среднего. Лицо… не опознать.       Чонгук присел рядом, стараясь дышать как можно реже. Огонь безжалостно обошёлся с телом — кожа обуглилась, черты стёрлись, остались лишь пугающие очертания того, что было человеком.       — Нужно выбираться отсюда, — прохрипел Чонгук, чувствуя, что задыхается. — И дождаться полиции…       — И выпить, — подхватил Юнги, с трудом поднимаясь на ноги. — Пойдёмте.       Судя по слоям золы и пепла, несчастный задержался у сейфа в книжном шкафу, который ему удалось вскрыть. Бумаг было слишком много, а потому он не смог их вынести и отсматривал на месте, рискуя жизнью? Как бы то ни было, один он был или с кем-то, попытка замести следы и уничтожить компрометирующие письма стоила поджигателям одной жизни.       Едва они оказались за пределами пожарища и отошли на несколько шагов, Юнги всё же расстался со своим завтраком. Хотелось обтереть лицо снегом, но всё здесь пахло костром и горевшей плотью. И воздух, и снег, и собственная шинель.       — Ради бога, давайте отойдём подальше, — попросил Юнги, вернувшись, и Липранди подхватил его, мертвецки бледного, под руку.       — Пойдёмте, — приговаривал он. — Посидим в сторожке, выпьем чаю…

❋❋❋

      Сторожка была небольшой, но тёплой. Савелий засуетился, затопил печку пожарче, подкинув берёзовых поленьев, поставил самовар. Чонгук быстро снял испачканную шинель и перчатки. Лицо его тоже было чёрным от сажи, но взгляд оставался сосредоточенным, а после нескольких глотков воды слегка прояснился.       — Что он искал? — Чонгук обернулся к Ивану Петровичу. — Позвольте взглянуть на письмо?       — Выйди-ка ненадолго, — велел Липранди сторожу, а когда они остались втроём, вытащил из внутреннего кармана сюртука несколько сложенных листов и протянул следователям.       Это не было отчётом в полной мере, скорее, это можно было назвать письмом, где факты и наблюдения были перемешаны с выводами, предположениями и болью. Боли в этих листах было много.       Липранди умело и мастерски внедрял своих людей в клубы, тайные общества и революционные кружки. Автор письма, кем бы он ни был, являлся одним из таких людей. Он медленно, шаг за шагом, подбирался к изъеденному пороком сердцу этого объединения. Слова, намёки, подозрения, какие-то отдельные действия — всего этого было мало. Нужны были факты, имена и доказательства. План увенчался успехом, ему удалось побывать в форте.       Мелким и твёрдым почерком он расписывал дорогу на яхте, строения форта, ужин, что им подавали… С тщательной скрупулёзностью описывал детей, что им привели…       Здесь почерк менялся. Смятение, ужас, отрицание были не только в словах, но и в каждой букве.       «Не отмыть мне никогда рук своих, Господи! Не вымолить прощения! Едва глаза закрою, вижу, вновь и вновь вижу их лица…»       — Он покончил с собой, — негромко сказал Липранди, глядя в окно.       Чонгук вздрогнул, но кивнул и снова потянулся к листам. Первое прочтение прошло как в тумане — глаза ещё раз хотелось промыть ледяной водой, избавиться от пепла, от шума в голове…       Строчки вновь пробегали перед глазами, вызывая образы — точно живые, явившиеся в тесную сторожку под взор упорного следователя.       «Привели их уже после ужина, когда разлилось вино и развязались языки. Больше десятка душ. Мальчики и девочки, иные ростом едва доходили до края столов. Одеты в чистое, белое, словно на заклание. Бледные, перепуганные. Но все до единого безмолвны, точно языки им повырывали.       Один мальчишка сразу приковал моё внимание. Сам весь дрожал, а девочку за спиной прятал. Тонкий, изящный, с особой выправкой, что бывает у танцоров балета. Глаза тёмные, азиатского разреза. Волосы цвета воронова крыла. Губы пухлые, до крови искусанные.       Возраст сложно указать достоверно, однако им всем не было больше четырнадцати. Совсем ещё дети.       Когда граф С. велел мальчишке отступить в сторону, тот не послушался, сжимая руки в кулаки. Лишь ниже опустил голову. Удар пришёлся по лицу с такой силой, что мальчишка едва устоял на ногах. Девочка испугалась, заплакала, в угол забилась. Её скоро увели. А потом и мальчишку выволокли, следом за графом. Крики их, доносившиеся из коридора, доселе в ушах звенят…»       — Ваше благородие, — севшим голосом произнёс Чонгук. Руки его тряслись. Язык плохо слушался, прилипая к нёбу. — Вы… прочитайте, пожалуйста!       Юнги принял у него очередной лист. От каждого слова на плотной бумаге, чуть стёртой на сгибах, мутило так, что хотелось вернуться на пожарище.       «На некоторых из них играли, определяя очередь. Кто-то возвращался быстро, кто-то проводил в комнате несколько часов…       … Я вновь и вновь просил вина… Я не знал, что человек способен столько выпить и сохранить память.       Господи, как бы я хотел её лишиться!»       — Там ведь… — Юнги сглотнул, чувствуя, что горло сводило спазмом. — Там не было выживших?       — По нашим данным, нет, — сухо отозвался Липранди. — Они хорошо зачистили следы.       — И готовы были зачищать их дальше, — мрачно подхватил Чонгук, глядя в стену. — До сих пор готовы. Даже ценой собственной жизни. Кто всем этим руководил? В письме нет никаких имён, всё расплывчато…       «Не всё», — пронеслось в его сознании.       Храбрый изящный мальчик всё ещё стоял у Чонгука перед глазами.       — Этого нам так и не удалось узнать. — Липранди с досадой ударил ладонью по столешнице, заставив подпрыгнуть кружки. — Кто стоял за этим? Кто организовал это Общество?       — Общество? — переспросил Юнги, и Иван Петрович кивнул.       — Общество эстетических наслаждений, вот как они себя называли.       — О… ЭН! — воскликнул Чонгук и тут же провёл ладонью по лицу, не замечая размазавшейся по коже сажи. — Да какая это эстетика? Чернь, сплошная чернь! На пожарище и то больше светлого! — запальчиво высказался он и схватился за спасительную кружку с ледяной водой.       — Ознакомились? — Липранди забрал письмо, вновь бережно сложил его и убрал в тот же внутренний карман. — Отдам, если дело дойдёт до суда присяжных, не раньше. Не обессудьте, господа, слишком много улик и свидетельств пропало из, казалось бы, самых надёжных мест. А теперь пишите…       Он сел, наконец, напротив, дождался, когда Юнги достанет карандаш и блокнот, и начал перечислять. Фамилии, имена, титулы, должности. Какие-то из них следователи видели в списке Ким Сокджина, какие-то были для них внове.       — Это те, кого мой человек смог назвать и чья причастность не вызывает сомнений, — закончил он, когда Юнги перевернул третий лист.

❋❋❋

      Полиции пришлось ждать больше двух часов. Савелий снова и снова ставил самовар, приносил хлеб и соленья, но есть никому не хотелось. Чонгук методично оттирал лицо и руки влажными тряпицами, пока кожа не заалела от усердия. Юнги сидел неподвижно, изредка переговариваясь с Липранди.       Когда наконец показался полицейский экипаж, все трое словно очнулись от тяжёлого забытья.       Пристав оказался человеком опытным и немногословным. Выслушал объяснения, коротко осмотрелся, отдал распоряжения. Двое молодых статных городовых, посланные в обугленные, но уже почти остывшие руины, вышли оттуда бледными и потрясёнными, но дело своё исполнили. Тело извлекали медленно, осторожно, боясь, что обуглившиеся останки рассыплются прямо в руках. Завернули в мешковину, притащенную из сарая, погрузили на телегу. Чонгук с Юнги стояли чуть поодаль, куря одну папиросу за другой.       После они вместе с полицейскими прочёсывали пепелище, разгребали золу, искали хоть что-то, что могло бы пролить свет на личность погибшего или обстоятельства пожара. Хотя, Чонгук больше записывал, фиксировал, а Юнги просто наблюдал.       Опрашивали соседей, немногочисленных в этих краях. Никто ничего подозрительного не видел и не слышал, проезжих чужаков не замечали. Лишь старуха из соседнего двора вспомнила, что несколько дней назад, ещё до сумерек, мимо проехали двое верхом. Но лиц не разглядела — далеко были, да и зрение уже не то.       Солнце уже клонилось к закату, когда формальности были наконец улажены. Пристав обещал прислать рапорт, тело отправили для освидетельствования, всех зевак, толпящихся за забором, предупредили о возможном повторном допросе.       Обратная дорога выдалась долгой и тягостной. Давно уже стемнело. Чонгук от усталости дремал урывками, проваливаясь в беспокойный сон, где смешивались обугленные балки, человеческие останки, белые детские одежды и искусанные до крови губы.       Ивана Петровича высадили из экипажа первым. Они попрощались коротко — день выдался слишком тяжёлым, сил уже не хватало.       — Ваше благородие, — тихо позвал Чонгук, когда они с Юнги двинулись дальше — на угол Гороховой и Фонтанки, — тот мальчик… из письма… вам никого не напомнил?       — Того, чьё имя я бы не хотел произносить в этот паскудный день, — далеко не сразу откликнулся Юнги. — Но я попробую спросить у него, не было ли случаев того, что в их школе пропадали дети… Тем более, азиатов среди танцоров не так уж и много… Хотя он вроде как в Москве жил в детстве.       В этот день не только называть имя, но даже думать о Чимине не хотелось, словно мерзость, гарь и копоть могли оставить на самой мысли о нём, нежном и светлом, пятна.       — Вот и мне… напомнил, — со вздохом сказал Чонгук. — Но, полагаю, это невозможно. Во-первых, там не было выживших. Во-вторых… он… совершенно не производит впечатление человека, который может убить.       Больше он не решился ничего говорить. Хотелось поскорее выкинуть из головы эти образы, перестать складывать их с живыми лицами. День выдался чудовищным. Нужно было отдохнуть, а уже утром взглянуть на всё с чистым разумом.       — Доброй ночи, ваше благородие, — пожелал Чонгук почти механически, когда Юнги выходил из кареты, и закрыл глаза до того момента, как верный Еремей доставил его на Фурштатскую.       Жан заохал, встретив барина, помог тому раздеться, неустанно носил горячую воду…       Тёмно-красные розы стояли в гостиной. Их благоухание наполняло комнату густым сладким ароматом. Чонгук подошёл ближе, провёл чистыми пальцами по бархатистым лепесткам. Они были прекрасны. Они были единственным, что заставило его забыть обо всём хотя бы ненадолго.       Перенеся корзину в спальню, Чонгук уткнулся в цветочное облако уже всем лицом. И просидел так не меньше часа, пока руки не перестали дрожать.