Нигредо

      Остаток жизни их, почуяв смертный час,

      Два факела зажжёт, огромные светила,

      Сердца созвучные, заплакав, сблизят нас,

      Два братских зеркала, где прошлое почило.

      (CXXXI. СМЕРТЬ ЛЮБОВНИКОВ)

             Утро началось с хаоса.       Чонгук едва успел переступить порог отделения, ещё не сняв шинели, когда к нему бросился дежурный писарь Георгий Ли — молодой мужчина азиатских кровей — взъерошенный, с лихорадочным блеском в глазах.       — Ваше благородие! — выдохнул он, размахивая пачкой бумаг, словно веером. — Наконец-то! Вы должны поспешить… Посыльные все прибывают и прибывают!       — Что случилось? — Чонгук нахмурился, стягивая перчатки. Голова снова побаливала, спалось ему тревожно.       — Письма, ваше благородие! Эти странные письма! — Писарь понизил голос до отчаянного шёпота. — Их получили все. Ну… то есть… очень многие!       Чонгук замер, ощутив бегущий по спине холодок. Объявление, поданное старшим коллегой в «Санкт-Петербургские ведомости» вышло в понедельник утром. Минуло всего два дня.       — Сколько человек? — резко спросил он, направляясь к лестнице быстрым шагом.       — Да и не сосчитать толком. — Писарь семенил следом, перебирая бумаги. — Посыльных уже прибыло душ двенадцать, не меньше. От князя Волконского, от графа Шереметьева, от…       — Подожди. — Чонгук остановился так резко, что Георгий чуть не врезался в него. — Волконский? Шереметьев?       — Да, ваше благородие. И ещё барон Врангель, и сенатор Тимирязев, и генерал Кавелин…       С каждым именем лицо барона бледнело всё сильнее. Это были не просто представители столичной знати, а столпы общества, люди безупречной репутации, чьи имена отсутствовали в списках Ким Сокджина и Липранди, и чьё участие в чём-либо подобном было немыслимо.       — Кто-то ждёт лично? — спросил Чонгук, уже предчувствуя ответ.       — Господин Безобразов Михаил Александрович. Уж полчаса как прибыл, — писарь сглотнул. — Кричал, требовал немедленной аудиенции, топал ногами… Еле успокоили. Пообещали, что вы сейчас подойдёте. А ещё княгиня Гагарина прислала записку, что непременно пожалует после полудня…       Чонгук прикрыл глаза, массируя переносицу. Голова заболела ещё сильнее. Это была западня. Умная, изящная западня.       Кто-то — убийца, его сообщники, неважно — за вчерашний день разослал письма. Множество писем. Десятки, может быть, даже сотни. Людям, которые не имели никакого отношения к делу. Просто чтобы создать шум. Поднять панику. Чтобы растворить настоящих получателей — действительно причастных к Обществу — в толпе невинных разъярённых и перепуганных аристократов.       — Где господин Мин? — спросил он, направляясь к кабинету.       — Его высокоблагородие ещё не прибыли.       — Как только прибудет, сразу ко мне, — велел Чонгук. — И пригласите этого… Безобразова.       Он едва успел скинуть шинель и опуститься в кресло, когда дверь распахнулась с такой силой, что задребезжали стёкла в шкафу.       Михаил Александрович Безобразов полностью оправдывал свою фамилию. Ворвался в кабинет, как озверелый бык — крупный, краснолицый, с всклокоченными волосами. Владелец нескольких имений в Тульской губернии, человек, известный своей прямотой и вспыльчивым нравом.       — Что за безобразие?! — рявкнул он, не утруждая себя приветствием, и ударил тростью по полу. — Какого чёрта мне присылают угрозы?       — Прошу вас, господин Безобразов, успокойтесь, — Чонгук поднялся, стараясь сохранить спокойный тон, — присаживайтесь, Михаил Александрович. Желаете ли чаю или кофе? Расскажите по порядку…       — Да какой порядок? — Тот всё же опустился в кресло, но продолжал воинственно размахивать тростью. — Получаю сегодня утром письмо! Без конверта, без обратного адреса, одни инициалы какие-то! Ч.Р.! А там… там такое понаписано!       Он полез во внутренний карман сюртука, извлёк измятый лист и швырнул его на стол. Чонгук решил повременить с кофе. Осторожно взял бумагу, развернул…       Почерк был знакомый. Не перепутаешь. Но текст…       «Михаил Александрович,       мне известно о Ваших посещениях особого заведения на Васильевском острове. О Ваших… предпочтениях. Думаю, супруге будет небезынтересно узнать, чем Вы занимаетесь по четвергам».       — Это ложь! — гаркнул Безобразов, и лицо его побагровело. — Чистейшая ложь и клевета! Я по четвергам в Английском клубе провожу время, там полсотни свидетелей!       Чонгук молча кивнул, перечитывая строки. Да, скорее всего это была ложь. Наглая и грубая. В отличие от писем настоящим членам Общества, где загадочный Ч.Р. обещал прийти за их жизнями.       — Ваше благородие, — Георгий просунул голову в приоткрытую дверь, — там ещё… экипаж прибыл.       — Сейчас, — отрезал Чонгук.       Он посмотрел на Безобразова, который тяжело дышал, сжимая набалдашник трости.       — Михаил Александрович, это действительно клевета. Мы займёмся этим делом. Можете не беспокоиться.       — Не беспокоиться? — взвился тот. — Я требую охраны! Вы обещали охрану! Кто знает, что этот умалишённый выдумает дальше! Может, и убить меня попытается!       — Мы примем все необходимые меры, — обещал Чонгук, чудом сохраняя остатки терпения и ровный тон. — Оставьте письмо у нас. И если получите ещё что-либо подобное…       — Ещё? Ну знаете ли! — вспыхнул Михаил Александрович, резко поднялся и вышел, громко топая и крича что-то о падении нравов и некомпетентности Третьего отделения.       Едва дверь за ним закрылась, Чонгук опустился в кресло и уронил голову на скрещенные руки.       Гениально. Дьявольски гениально!       Ч.Р. разослал ложные письма. Может быть, вообще всем представителям высшего света, чьи адреса можно было найти в адресной книге. Посеял панику, заставил половину Петербурга требовать защиты. И теперь невозможно было понять, кто получил настоящее письмо с реальными угрозами, а кто попал под раздачу случайно.       Настоящие жертвы могли спрятаться в толпе невинных. Могли не прийти вообще. Или, наоборот, прийти и пылать возмущением, как Безобразов.       А Третье отделение захлебнётся в потоке жалоб, требований, истерик…       

❋❋❋

      Традиционный чай в тот день не пили, было некогда. Отвечали, успокаивали, обещали принять меры.       К обеду обоих следователей вызвал к себе Василий Андреевич Долгоруков, бывший в ту пору главноуправляющим отделения. Он не кричал, не топал ногами, но отчитывал так, что хотелось провалиться сквозь землю. Закопаться в эту землю, возложив на себя веночек. Казавшаяся вначале удачной идея стала величайшей глупостью.       Юнги слушал его, опустив глаза в пол и время от времени крупно вздрагивая. Накануне он промёрз, всю ночь проворочался. Образ мальчика из письма наплывал на лицо Чимина и скорбно сводил бровки. Утром Юнги едва смог себя поднять, приехал значительно позже обыкновенного и застал настоящий бедлам.       Это была его идея.       Идея, по комментарию Его Высокопревосходительства, способная прийти в голову «только слабоумным дегенератам или злоумышленникам, решившим изнутри подорвать работу отделения».       Следователи вернулись в кабинет, и Чонгук позволил себе прислониться спиной к плотно закрытой двери.       — Ваше благородие, — негромко позвал он, когда сердце слегка угомонилось, — нужно выпить чаю. Пообедать нам сегодня, стало быть, не светит, но чаю обязательно. Сейчас я всё сделаю, садитесь.       — Если мы его найдём, удавлю лично, — тихо пообещал Юнги, бессильно опустившись в кресло. А получив чашку горячего чая, пробормотал: — Спасибо, ваше благородие. И… простите, Бога ради. Я вас подвёл.       — Полноте. — Чонгук опустился напротив. — Я даже не останавливал вас, потому как идея была отличной. Кто же мог подумать…       Он сделал несколько глотков, прикрыв глаза, и постарался сосредоточить всё своё внимание на вкусе и терпкости чая.       — Нас пока не отстранили от дела, а значит, не время для самобичевания. Нужно работать. Разбираться с этим… потопом. Может быть, среди всех этих людей найдётся кто-то… не случайный. Будем сверять списки. Проверять каждое письмо. Искать зацепки. Быть может, убийца где-то ошибся, поторопившись. Даже самые умные люди совершают ошибки, ваше благородие. Нам ли не знать?       — Мне никогда не приходилось работать так, чтобы не знать, где свои, а где враги, — признался Юнги. Чашку он опустошил, но продолжал перекатывать в пальцах, вбирая остатки тепла с фарфоровых стенок. — А здесь… Этот убийца, что всегда на шаг впереди… Кто-то… рядом, мешающий нам найти улики. Только в вас я уверен, голубчик. Только в вас…       Он тяжело вздохнул, остановившись взглядом на стене, а потом вновь вздрогнул.       — Надо работать… Из этого моря до ночи бы выбарахтаться.       Уже смеркалось, когда Юнги отложил очередное письмо. Пора было зажигать керосиновые лампы.       — Я отойду ненадолго, — предупредил он. — Надобно отправить записку.       Записку с извинениями и небольшой букетик в Мариинский театр. Желанное свидание не складывалось, и это тоже тяжёлым камнем легло на сердце Юнги.       

❋❋❋

      Тяжёлые шторы в гостиной были плотно задёрнуты, в камине потрескивали дрова. Напротив друг друга в креслах сидели двое.       — Слышали новости? — спросил первый, и голос его звучал почти весело, с едва уловимыми нотками торжества. — Весь город гудит.       Его собеседник сам разлил по бокалам вино и протянул один.       — Блестящая идея! Мне об этом поведали уже с десяток человек. Все в смятении чувств, в переживаниях, все ждут от властей решительных действий. Посмотрим, как господа следователи выйдут из этого щекотливого положения.       Он негромко засмеялся. Всё вокруг запутывалось, спираль закручивалась, но он видел впереди ясные цели.       Отпив вина, первый откинулся на спинку кресла, вальяжно и свободно закинул ногу на ногу.       — Они захлебнутся в этом потоке, — пророчествовал он. — Будут проверять каждое письмо, каждого посетителя. Составлять списки, сравнивать почерки. Стоит ли говорить, что некоторые из них намеренно написаны иначе?       — Ах, хитрец! — в голосе второго звучало восхищение. — Что же, пока они заняты бумажной волокитой, нанесём ещё один удар.       На столик между ними лёг конверт.       — Инструкции, распорядок дня, план здания. Не мне вам напоминать, что с ними следует сделать, когда вы всё запомните. Но я об этом прочту уже в газетах. Мне надобно уехать.       Первый взял конверт, отставив бокал на столик. Сорвал печать одним точным движением и вчитался в содержимое, расплываясь в улыбке.       — Он совсем не ожидает. Что ж, так будет даже интереснее. Не переживайте, езжайте. Я справлюсь. Как всегда.       Ему хватило менее десяти минут, чтобы зафиксировать в памяти каждую строчку и чёрточку на бумагах, а потом он поднялся и подошёл к камину. Помедлил пару мгновений, глядя в огонь, затем бросил туда бумаги вместе с конвертом. Через какое-то время от них остался лишь пепел.       — Партию в шахматы? — предложил он, обернувшись ко второму. В отблесках пламени его лицо казалось почти демоническим. — Или не расстраивать вас перед отъездом?       — Извольте, если вы не торопитесь.       Улыбка тронула губы второго. Каждая схватка за доской будоражила ум и кровь.       Но, признаться, именно вместе, объединив усилия, они были непобедимы. Уж точно не по зубам Третьему отделению.       

❋❋❋

      Чонгук отправил его светлости послание с благодарностью за цветы ещё в среду утром. Но увидеться с ним вышло только в субботу вечером — и снова как будто целая вечность прошла. Мучительно долгая вечность, сковавшая его усталостью, разбитостью, бессонницей в тяжёлых думах. Как только Чонгук получил приглашение на Миллионную, так даже размышлять не стал. Подхватил Юнги, которого Тэхён тоже жаждал видеть на ужине, и прибыл с ним на порог князя.       Чимин, прибывший чуть раньше, жадным взглядом впился в Юнги, но тотчас заволновался — вид у господина Мина был такой, что ему впору не ужинать, а сразу в постель, причём без всяких заигрываний, пока не поспит часов двадцать.       — Ваша светлость, — выдохнул Чонгук, уже по традиции целуя княжескую руку. — Благодарю вас за приглашение. Я… истосковался по вам до безумия.       — Господи, помилуй! — ахнул Тэхён. — А я-то думал, что у меня была тяжёлая неделя… На вас обоих смотреть без слёз невозможно! Простите, мы на минуту…       Он буквально за руку вывел Чонгука из гостиной, а в полумраке кабинета прижал собой к стене, обнимая и утыкаясь носом в волосы над ухом.       — Мне нужно… — пробормотал он. — И вам тоже.       Одна его ладонь лежала на затылке Чонгука, ласково ероша волосы и оберегая от соприкосновения с деревом панелей, другая — на талии, и весь он был тёплый, сильный и такой же истосковавшийся.       Крепкие руки Чонгука сомкнулись за его спиной, а прерывистый тяжёлый выдох коснулся кожи шеи. Знакомый аромат — духи из лавки господина Кима, сам Тэхён — выключил мир за пределами этих объятий. Не было больше писем, хаоса, отчётов, недовольного начальства и переволновавшейся знати.       Осталось только тепло, близость, нужная обоим, ласковые руки и дыхание у виска.       — Сегодня… позвольте мне остаться с вами до утра? — попросил Чонгук через несколько минут. — И его благородие тоже не отпускайте. Он едва на ногах держится, я за ним присматриваю.       — Если будет нужно, уложу вас обоих по бокам от себя, — без улыбки сказал Тэхён. — Но сначала накормлю.       Он не коснулся поцелуем, но смотрел так, словно уже стягивал с Чонгука рубашку. Однако ограничился строгим сюртуком, избавив барона от него, едва они вернулись в гостиную.       — Я передумал, — заявил он, расстёгивая собственный китель. — Будем ужинать без церемоний. Григорий! Подай гостям домашнее!       Верный камердинер явился на зов, но прежде чем выполнить просьбу, он надсадно и сухо закашлялся в кулак, стараясь сдержаться.       Тэхён сам завернул Чонгука в мягкий бархатный шлафрок, завязал пояс с кистями. Приятная к ладоням ткань словно настраивала на отдых и сон. От воротника едва уловимо пахло самим Тэхёном.       Юнги, мучительно оправдывавшийся перед Чимином за невозможность приехать раньше, наконец поднял взгляд от носков его туфель.       — Это вопиющая вольность, — пробормотал он, но Тэхён уже подавал ему что-то расшитое серебристой нитью.       — Это тепло, удобно и свободно. Чимин, вы присоединитесь?       — С удовольствием! — отреагировал тот, а скоро облачился в княжескую домашнюю одежду и смеялся: — У вас, оказывается, ширина плеч такая внушительная! Или это у меня не слишком выдающаяся?       Кажется, его неделя прошла куда лучше, чем у прочих собравшихся. Чимин был лёгким, улыбчивым и невероятно ласковым. Едва они уселись за стол, взял на себя заботу о тарелке Юнги, то и дело подкладывая в неё что-то и уговаривая попробовать ещё кусочек.       — Только не мясо, — предупредил тот. — Не спрашивайте, но…       С собственных рук, кожи, волос всё ещё чудился отвратительный въевшийся запах. Юнги знал, что его нет, но это знание ничуть не спасало.       Григорий, выставлявший в этот момент на стол блюдо с рыбой, вдруг замер, и его плечи мелко затряслись от очередного приступа кашля. Он поспешно отступил в тень, прижимая к губам платок.       — Конечно, — Чимин тут же отодвинул подальше блюдо с ветчиной, заменив его на рыбу. — Со сметаной и пряностями… Очень вкусно! Тэхён, передайте мои комплименты вашей кухарке и познакомьте меня с ней! Я, признаться, страшно люблю готовить и стараюсь расширять список рецептов.       Чонгук посматривал на него и невольно вспоминал о том письме. Об образе, надолго поселившемся в памяти. О мальчике-азиате с балетной выправкой… Чимин его напоминал просто потому, что других азиатов среди танцоров Чонгук не видел. Театры он посещал ещё реже, чем пышные светские приёмы. Это была понятная, но с огромной долей вероятности неверная ассоциация.       Хотя бы потому, что Чимин никак не походил на человека, пережившего такой кошмар.       Он был светлым и привлекательным, кокетливым и соблазнительным — даже Чонгук это замечал, он же не слепой. Вероятно, он бы позволил развить себе мысли о привлекательности Чимина, если бы не был так увлечён Тэхёном.       А сейчас Чонгук просто наблюдал, как танцор заботится о Юнги, ловко отвлекая его рассказами о театре, улыбаясь легко и непринуждённо… Живой, светлый человек, который явно влюблён и не скрывает этого.       Нет. Чимин не мог быть тем мальчиком.       Чонгук потянулся за бокалом, решительно избавляясь от этой мысли. Нужно было от неё отделаться. Иначе он сойдёт с ума, если начнёт видеть жертв проклятого Общества в каждом встречном.       Юнги, кажется, оживал, согретый ласковыми и игривыми улыбками, а уж когда подали суп — грибной, густой и наваристый — сам слабо заулыбался.       — Верите ли, такая неделя, что ни есть, ни спать толком не мог.       — Верим, — припечатал Тэхён. — По вам видно, по обоим! Вы у меня выйдете из-за стола, только когда потребуется расстегнуть жилеты!       — Помилуйте, ваша светлость, — выдохнул Чонгук, впрочем, не отказываясь от еды. — Мы верно уснём прямо за столом. А спать сидя очень неудобно. Говорю как человек, занимавшийся этим всю прошедшую неделю. Спина меня уже проклинает.       — Вы слишком много работаете, — ласково пожурил Чимин, подливая всем вина. — Что у вас там такое происходит? Его светлость князь Ким Намджун мне о каких-то письмах поведал, но я, признаться, ничего не понял.       — Это просто кошмар! — Юнги непроизвольно передёрнул плечами. — Никогда больше не напишу ни единого письма! У меня портится настроение от одного вида писем!       — В следующий раз, когда буду вас приглашать на ужин, выложу дату и время цветами перед зданием, — очень серьёзно пообещал Тэхён.       — Наши коллеги подобного не оценят, — покачал головой Чонгук, но на лице мелькнуло что-то похожее на улыбку. — И давайте, пожалуйста, не будем об этом. У меня нет абсолютно никакого желания обсуждать эти письма. Согласен разговаривать даже о балете, но не о… делах.       — Приношу свои искренние извинения, — повинился Чимин, мимолётно проведя по плечу Юнги. — Тэхён, прошу вас, поведайте нам ещё какую-нибудь забавную историю из вашего детства? Желательно, чтобы господин Мин тоже был замешан в вашем рассказе.       — С удовольствием… — легко откликнулся Тэхён. — Однажды мы прочитали «Последнего из могикан»…       Его рассказ был живым и задорным, в лицах и на разные голоса, и немного погодя Юнги расслабил плечи и начал поправлять его… Вскоре смеялись все, а Тэхён уже вспоминал новую историю.       — Мне нужен совет, господа, — куда более серьёзно признался он, когда они вернулись в гостиную и он устроился на подлокотнике кресла Чонгука. — Мне надобно найти невесту. Довольно спешно.       — Что? — Чонгук резко обернулся к нему и тотчас выдохнул: — Как… невесту?       — Батюшка изволил познакомить меня с шестнадцатилетней графиней и потребовал жениться. — Губы Тэхёна скривились. — Этот вариант я даже не рассматриваю. Но жениться придётся, и лучше уж я определюсь с кандидатурой сам.       Воцарилась тишина. Даже Чимин, что-то ласково мурчащий в волосы Юнги, прислонив его голову к своему плечу и перебирая тяжёлые пряди, затих. Чонгук смотрел на Тэхёна снизу вверх, бледнея.       — Я… не… очень хорошо разбираюсь в дамах, — наконец сказал он и отвёл взгляд, плотно сжимая губы.       — Я тоже, и присутствие в моей гостиной трёх очаровательных мужчин, двух из которых я целовал, это подтверждает, — отозвался Тэхён. — Мне ничуть не нравится это требование… Но я не могу его проигнорировать. Неважно, к кому стремится моё сердце, я должен дать роду наследника.       — Затянуть помолвку, пока юной княжне не исполнится хотя бы двадцать, не вариант? — уточнил Юнги, поневоле выныривая из блаженной сытой сонливости.       — К сожалению, нет. И она мне просто не понравилась, хоть и очаровательна внешне.       Все снова помолчали, пока Чимин наконец не произнёс:       — Я могу помочь.       — Это как? — заинтересовался Юнги. В конце концов, матушка тоже не потеряла надежды его женить и стоило бы собрать информацию на будущее.       — Среди балерин, как я понимаю, невесту можно не искать, — пояснял Чимин, вновь возвращаясь к ласковому перебору его прядей, — но поклонниц у меня много. И хороших знакомых, которые могут подобрать подходящую. Какие у вас критерии, Тэхён?       — Не моложе двадцати… — Тэхён, как всегда в задумчивости, опустил уголки губ. — Безупречного происхождения. Лучше из азиатского дворянства.       — Хочешь девицу? — уточнил Юнги, и на недоумевающий взгляд Тэхёна уточнил: — Или тебе подойдёт молодая вдова?       — Этот вариант я буду готов рассмотреть, — согласился тот. — Не скажу, что это принципиально.       — Я понял, — кивнул Чимин, — попробую поспрашивать. — А затем игриво улыбнулся. — Жаль, что у меня нет сестры, Тэхён. Я бы представил вам её в первую очередь! А теперь расскажите, когда это вы с господином Мином целовались?       Чонгук опалил его взглядом, но приличия не позволяли озвучить то, что вертелось на языке.       — Нам было лет по семнадцать, — заговорил Юнги прежде, чем Тэхён успел хоть слово молвить. — Мы были в имении. Его светлость князь Ким решил, что нас давно пора приобщить к взрослым радостям и отправил в баню с девицами из челяди. Мы оба смущались, отводили глаза, а потом… как-то обнаружили себя в поцелуе. Это пугало нас меньше, чем девичьи округлости.       — Перед тем, как идти, мы дали друг другу слово, что кого-нибудь непременно поцелуем, — лениво добавил Тэхён. — И сдержали его друг на друге.       — Ах, это был первый поцелуй! — заулыбался Чимин, чуть разрумянившись. — Хорошо, что вы не настолько смущались после, чтобы прекратить вашу дружбу. Я… ох, нет, лучше вам этого не знать!       — Смущались мы недолго, — засмеялся Тэхён. — Чего не знать, Чимин? Признавайтесь, раз уж мы тут так откровенничаем.       — Нет-нет, — запротестовал Чимин, потянувшись к бокалу на столике. — Это… это слишком странно. Вы меня тотчас прогоните. Даже несмотря на то, что тогда мной двигало чистое любопытство, мне и десяти не было.       — Вы поцеловали своего балетмейстера? — предположил Чонгук, не уследив за языком.       — О, ваша милость! — Чимин посмотрел на него почти испуганно. — Что вы такое говорите? Ему было лет пятьдесят! Куда это годится?       — Рассказывайте, Чимин, — поощрил Юнги. — Никто вас не прогонит.       — Я… — Тот заёрзал, заметно волнуясь, но всё-таки выдохнул почти шёпотом: — Поцеловал своего… брата.       Чонгук подавился и облился вином.       — У вас есть брат? — изумился Тэхён. Засуетился, подавая Чонгуку салфетку, но очень скоро вернул Чимину заинтригованный взгляд. — Вы никогда об этом не говорили. Где он сейчас?       — Не знаю. — Чимин прижался к Юнги, словно испугался, что тот такие признания не оценит. — Он ушёл из дома, когда отец запил. Сказал, что пойдёт зарабатывать. И больше… не вернулся. Простите, зря я об этом вспомнил. Иногда я думаю, что он знает обо мне, приходит в театр и просто смотрит на меня из зала. Порой мне даже чудится, что я его вижу в толпе… Надеюсь, что он вырос хорошим человеком, а не сгинул где-нибудь в море, отправившись служить во флот. Мне проще думать, что он жив, просто не хочет о себе напоминать. После того глупого поцелуя Тэмин со мной почти месяц не разговаривал. А мне очень хотелось выразить свои чувства! Я был ребёнком! Видел, как папа целует маму, и мне показалось, что это… самый верный способ выразить то, как я его люблю…       — Он тоже занимался танцами? — тихо спросил Юнги. Всю расслабленность, к которой он так стремился этим вечером, из взгляда словно вымыли влажной тряпкой. — Сколько ему было лет, когда он ушёл?       — Пятнадцать, — ответил Чимин и обвёл всех взглядом. — Вы ведь не осуждаете меня? Правда? Потом я очень долго ни с кем не целовался…       — Вы сами сказали, что были ребёнком, — заметил Чонгук, вглядываясь в него. — Так ваш брат танцевал, господин Пак?       — Конечно! — кивнул тот. — Матушка прививала любовь к танцам и музыке нам обоим. Мы вместе ходили в балетную школу.       — Конечно, мы вас не осуждаем, — удерживая горечь в голосе, проговорил Юнги. — Что удивительного в том, что любовь и симпатию дитя выражает лаской?       Он притянул Чимина ближе, поглаживая его по плечу. Мальчик из письма окончательно обрёл черты Чимина. Наверное, они были очень похожи. Сказать о том, что Тэмин мёртв и на дне Финского залива, было никак невозможно. Пусть Чимин сохранит свою надежду…       Из столовой снова послышался надсадный лай кашля — камердинер пытался навести порядок.       — Григорий, микстуру выпей! — в полный голос крикнул Тэхён в темноту коридора. — И иди уже спать, бога ради! Сами всё приберём.       

❋❋❋

      — Ваше благородие, — позвал Чонгук перед тем, как они всё же решились ложиться спать. На часах было уже около двух. — Вы ведь подумали о том же, о чём и я? О брате господина Пака…       — Боюсь, это мог быть он, — кивнул Юнги. — Мальчик с улицы, которого никто не будет искать… Ужасная участь, чудовищная!       — Вы не скажете ему, да? — спросил Чонгук, окуная руки в тёплую воду. — Но могли бы спросить… Вдруг он вспомнит что-то? Приметы, точную дату, когда брат пропал…       — Да что нам это даст? Это события давних лет. Только разбередит воспоминания, — возразил Юнги. — Не хочу ему говорить. Пусть надеется. Даже такая хрупкая надежда лучше, чем отвратительные подробности этого дела.       — Ваши спальни рядом по коридору, — сообщил Тэхён, когда все покончили с умыванием. — А вас, господин Чон, я положу рядом и буду охранять ваш сон.       — Добрых снов, — мягко пожелал Юнги. Ему бы хотелось посидеть с Тэхёном вдвоём, хоть с четверть часа. Может быть, даже просто молча, ничего не говоря, но успокаиваясь от того, что вновь и вновь терзало его. Но он видел, как смотрел на Тэхёна Чонгук, как тот сам осторожно ластился к барону, и не смел вмешиваться.       

❋❋❋

      — Господи боже! — перепугался Чимин, наконец закончивший с умыванием и шедший рядом с Юнги по коридору. Звук, разносящийся откуда-то из его конца, напугал его прежде всего неожиданностью. Но когда он повторился, Чимин заулыбался, догадавшись о его природе. — Камердинер его светлости храпит ещё громче, чем кашляет!       — Да, Григорий поначалу… пугает, — улыбнулся и Юнги, придерживая его за плечи. — Но из спальни его почти не будет слышно…       Он остановился у первой двери и, осторожно переплетя их пальцы, поднёс к губам.       — Мне… пожелать вам добрых снов и проститься?       — Вы сейчас пошутили? — очаровательно нахмурился Чимин. — Более всего на свете я хочу раздеть вас и обнять под одеялом. Уснуть в ваших объятиях, Юнги… Или чтобы вы уснули в моих. Крепко и сладко. Спокойно…       — Я… — Юнги смутился. — Вы правда этого хотите? Нынче вечером я не способен на что-то большее… Вы действительно хотите уснуть со мной рядом?       — Почему вы так сомневаетесь? — уточнил Чимин и плавно затянул его в спальню, ловко приоткрыв в неё дверь — даже не глядя. — Разве вы ещё не поняли, что… нравитесь мне? Что я соскучился по вашему присутствию, по вашему запаху и теплу? Что ж… я покажу. Я попробую показать…       Он раздевал Юнги плавно, аккуратно, но с такой нежностью на него при этом смотрел, что можно было расплавиться под его руками. Раздевался и сам — куда быстрее и стремительнее, не позволяя Юнги помочь.       — Вы очень устали, — продолжал он, притягивая Юнги к своему плечу уже под одеялом. — И всё, что я бы хотел сейчас с вами сделать, я претворю в жизнь в другой раз, более подходящий. А сейчас я наконец замолчу и буду просто обнимать вас. Всю ночь. Спите, Юнги. Спите, мой волк.       Тот шептал что-то согласное и ласковое, обхватив Чимина поперёк груди. Им наконец овладевал покой. В этой близости — без страсти — было столько глубины, что сбивалось дыхание. Но покой брал верх над сердечным волнением, и Юнги провалился в сон.

❋❋❋

      — Ваша светлость, — тихо сказал Чонгук в княжеской спальне, — вы… простите меня?       Тэхён, неумолимо притягивающий его на себя и покрывающий лицо мелкими поцелуями, замер на миг.       — За что, милый?       — За то, что я не смогу радоваться вашей женитьбе, — пояснил Чонгук, отчаянно жмурясь. — Не смогу улыбаться и желать вам счастья. Не смогу это изобразить. Как и почувствовать.       — Вы думаете, я этому рад? — тоскливо спросил Тэхён. — Я чувствую себя в ловушке. Сковать свои чувства, свои желания — или обманывать, нарушая святость брачной клятвы. Как ни посмотри, это не тот путь, которого бы я хотел для себя. Но мне придётся, милый…       — Давайте сбежим, — горячо предложил Чонгук, ощущая, как чужая тоска сжала его сердце, и тут же желая её уничтожить. — Куда-нибудь далеко. Где нас никто не найдёт, не обяжет ни к чему, где вы будете свободны. Мы будем.       Тёплые ладони барона обняли князя, а через мгновение они оба лежали лицом к лицу, на боку.       — Да куда же мы сбежим? — зашептал Тэхён, ошеломлённо заморгав от этой мысли. — А как же сыновний долг, присяга? Здесь же вся жизнь моя, Чонгук… Что вы такое говорите, мой хороший?       Он глубоко, прерывисто вздохнул и крепче обвил Чонгука.       — Всё как-нибудь разрешится… Но от вас я не отступлюсь. Мы уже нарушили столько запретов, будет ещё один.       — А если я… не смогу? — выдохнул тот, сцепляя пальцы за его спиной. — Делить вас с кем-то, жить с этим, принимать то, что дома вас ждёт жена. Я не знаю, смогу ли я, справлюсь ли, мой князь… Сейчас при мысли о подобном во мне поднимается что-то настолько тёмное, что даже меня это пугает.       Тэхён помолчал, прижимаясь губами к его виску, а потом выдохнул:       — У нас есть время привыкнуть к этой мысли. У нас обоих. Сейчас нам обоим тяжело, но… время лечит всё.       — Я не женюсь никогда, — тихо сказал Чонгук, поймав его губы в плен тёплого, но какого-то отчаянного поцелуя. — Когда-то думал, но точно нет.       — Милый мой… — Тэхён обнимал его всё крепче, сильнее. — Вы мне так нравитесь… Я, верно, влюблён в вас. Но я не оставлю службу. Куда мы можем поехать? Во Францию, в Италию? И что мы там будем делать? Чем занимать свои дни на чужбине? Я сопьюсь или проиграюсь в карты лет через пять… Я не мыслю себя без дела. Простите, Чонгук. Нам обоим лучше… смириться.       — Влюблены? — переспросил тот, вглядываясь в его лицо в полумраке спальни. Всего одна свеча догорала на столике у окна. — Скажите ещё раз, мой князь. Повторите, пожалуйста!       — Я влюблён в вас, — повторил Тэхён, бархатнее, ниже, весомее. Повторить это оказалось легче, чем сказать впервые. И дальше слова полились свободнее. — Я очарован вашими глазами. Вашей прелестной серьёзностью. Меня манят ваши губы, кисти, ваше скульптурное тело. Всё в вас разжигает во мне незнакомый огонь. Я хочу держать вас в руках целую вечность, целовать, касаться повсюду и принимать ваши ласки. Хочу смешить вас и видеть, как вы улыбаетесь. Хочу согревать вас, проводить с вами вечера и делиться мыслями. Так вы мне запали в душу, Чонгук!       Сердце барона затрепетало, точно птица, хлопавшая крыльями в крепких ладонях, слова застряли где-то в горле, а в глазах… почему-то защипало. Он стиснул Тэхёна ещё крепче, охнув ему в плечо, но ответил не сразу.       — Я тоже, — наконец признался. — Я тоже в вас влюблён. До того, что не могу думать ни о чём другом. Пишу отчёты — думаю о вас. Смотрю в окно — думаю о вас. Листаю книгу — думаю о вас… Вы ворвались в мою жизнь и перевернули её, Тэхён. Так легко и играючи, что я даже испугаться не успел. Не воспротивился, не закрылся. Невозможно от вашей светлости закрыться, вы же… В вас столько тепла и очарования, сколько ни в ком другом я не видел. И красоты, и стати, и лёгкости. Я влюблён в вас и…       Он не договорил. Принялся покрывать лицо князя поцелуями — лоб, виски, скулы, уголки губ. Никакой невесты сейчас точно не существовало, Чонгук не хотел о ней думать. Сейчас он целовал Тэхёна — отрывисто и горячо, а в губы — глубоко и медленно, ладонями оглаживая широкую спину.       — Я не думал, что так выйдет, — между поцелуями проговорил Тэхён. — Но не жалею. Никогда не хочу пожалеть о нас. Сколько бы оно ни длилось, это чувство прекрасно…       В груди разливалось восхитительное тепло, и хотелось продолжать целоваться до самого рассвета, но усталость всё же брала своё, веки тяжелели…       — Спокойной ночи, Тэхён, — ласково прошептал Чонгук, устроившись на спине и притянув его к себе на плечо. — Утром мы сможем позавтракать вместе, никуда не торопясь…       — Доброй ночи, мой славный, мой Чонгук… — сладко отозвался тот. Его голова была тяжёлой, но это была самая приятная тяжесть на свете.