Горький Шоколад, а если распробовать?...

Фотопрактика проходила в студии с высокими потолками и софтбоксами, готовыми к работе. Преподаватель, уставший мужчина с седой бородкой, объяснял основы работы с импульсным светом. Арсений слушал вполуха, прислонившись к стойке с зонтом. Его взгляд блуждал по залу, пока не наткнулся на Леру. Она была в своей стихии. Сосредоточенная, с камерой в руках, она выстраивала кадр, где Сава, с его голубыми глазами и хищной стрижкой, изображал то ли философа, то ли бандита. Она что-то говорила ему тихо, поправляла отражатель, и в ее движениях не было ни капли той дрожащей ярости, что была в коридоре. Была уверенность. Компетентность. Та самая, которой, как он смутно осознавал, ему не хватало. Отец мог купить ему лучшую камеру на рынке, но купить видение кадра — нет. — Арсений! — голос преподавателя выдернул его из наблюдений. — Ты с нами? Разделитесь на пары для отработки портретной съемки. Один — фотограф, другой — модель. Потом поменяетесь. В аудитории зашумели. Лера автоматически обернулась к Матвею, но тот уже ловил взгляд рыжеволосой девчонки с соседнего ряда. Алина и Сава уже схватились в буйную пару, где Алина явно намеревалась снимать Саву в максимально нелепых ракурсах. И тогда Арсений, движимый импульсом, который сам не мог объяснить, сделал шаг. — Лера. Будешь моей моделью? — сказал он громко, на всю аудиторию. Гул стих. Все застыли. Матвей замер с полуулыбкой на лице. Вика, уже настроившая камеру, резко подняла голову, ее карие глаза расширились от недоверия. Саша фыркнул, будто подавился воздухом. Лера медленно опустила камеру. Ее каре-серые глаза сузились, изучая его лицо на предмет издевки. — Ты сбрендил? — спросила она без эмоций. — Задание есть задание, — пожал он плечами, стараясь сохранить небрежность, но внутри все напряглось. — Или ты боишься, что я сделаю тебя на снимке страшной? Не волнуйся, портить и так безнадежное — не в моих правилах. Старая тактика. Перейти в нападение. Сработало. Вспышка гнева метнулась в ее глазах. Она поставила свою камеру на стол с таким звонким стуком, что преподаватель вздрогнул. — Хорошо, — ее голос был ледяным. — Только потом не плачь, когда я буду тебя снимать. Придется искать ракурс, который скроет отсутствие мозгов. Он усмехнулся, будто и хотел этого. Они отошли к свободному софтбоксу. Воздух между ними сгустился, стал вязким и колким. — Встань там, — Арсений махнул рукой к центру белого фона, сам начиная крутить насадку на осветителе. Руки действовали автоматически, хотя внутри все было сжато в тугой комок. Лера встала, скрестив руки на груди. Ее поза кричала о вызове, о полной закрытости. «Отлично, просто прекрасно», — язвительно подумал он. — Можешь расслабиться? — пробурчал он, глядя в видоискатель. Ее лицо, искаженное гримасой презрения, заполнило кадр. И даже таким, злым и отстраненным, оно… — Расслабляться рядом с тобой — себя не уважать, — парировала она. Он нажал на спуск. Щелчок. Еще один. Кадры получались технически правильными, но мертвыми. Пустыми. Такими же, как большинство его работ. Красивая картинка без души. Раздражение, глухое и знакомое, заклокотало в нем. — Что, сыночку директору даже сказать модели, как встать, не приходит в голову? — Лера не выдержала тишины. — Ждешь, что я сама буду изображать томный взгляд? — А у тебя есть другие выражения лица, кроме вечно обиженной мыши? — вырвалось у него. Она резко шагнула к нему, выходя из света. — Обиженная мышь? Это тот, кто визжит папе при каждой царапине? Тот, кто мусорит, потому что знает, что есть дворник? Ты даже в съемке не можешь без подсказки папочки! Ты просто пустое место в дорогой одежде, Арсений! Он опустил камеру. Маска спала. В его глазах горел тот самый огонь, который она раньше видела только в их драках. — А ты кто, чтобы меня судить, а? — его голос упал до опасного шепота, чтобы их не слышали другие. — Ты с самого начала, как появились Вика и Саша, повела себя так, будто я тебе что-то должен! Будто я твоя собственность! Я нашел других людей, с которыми мне интересно, и ты тут же начала строить из себя жертву! Ты первая начала кидаться оскорблениями! Первая вцепилась мне в волосы в девятом, когда я просто посмеялся над твоей дурацкой прической! Лера остолбенела. Она не ожидала такого. Не ожидала, что под слоем дерзости и сытой уверенности таится… своя больная правда. — Ты посмеялся над тем, как я оплакивала смерть своей собаки, Арс! — выдохнула она, и голос у нее задрожал. — Ты назвал мои слезы «истерикой двоечницы»! После этого что я должна была делать? Целовать тебя в щеку? Он замолчал, отвел взгляд. Его пальцы сжали корпус камеры так, что кости побелели. Он это помнил. Помнил ту глупую, жестокую фразу, сказанную напоказ новым друзьям, чтобы казаться круче. Помнил, как потом ненавидел себя, но подойти извиниться — не хватило духа. А потом было уже поздно, война зашла слишком далеко. — Я… — он начал и запнулся. Признание застряло в горле комом. — Да пофиг. Какая разница. Вращайся, как хочешь. Все равно ничего путного не выйдет. Он снова поднял камеру, но теперь его руки дрожали. И когда Лера, все еще бледная от гнева и этих внезапно вытащенных воспоминаний, повернулась к нему боком, глядя куда-то вдаль, он увидел не «обиженную мышь». Он увидел девушку с прямыми волосами цвета горького шоколада, с упрямым подбородком и глазами, в которых смешались боль, злость и непонятная тоска. И он нажал на спуск. Щелчок. В этот раз кадр был другим. В нем была история. — Время! — прокричал преподаватель. — Меняемся! Они молча поменялись местами. Теперь Лера с камерой, он — на фоне. Она смотрела на него через объектив, и ее взгляд был холодным, сканирующим. Она не стала просить его сменить позу. Она просто ждала. И под этим безжалостным, изучающим взглядом его бравада начала трескаться. Ему стало неловко. Не по себе. Он хотел скрестить руки, закатить глаза, сделать свою обычную ухмылку — но не мог. Он стоял, чувствуя себя раздетым догола. И в его глазах, которые она видела в видоискателе, не было агрессии. Там было что-то потерянное, смущенное и усталое. Ее палец дрогнул на спуске. Она сделала кадр. Потом другой. Не думая о технике, о композиции. Просто ловя это неуловимое, новое выражение на лице своего заклятого врага. — Готово, — тихо сказала она, опуская камеру. Они не смотрели друг на друга, расходясь к своим компаниям. Напряжение между ними не исчезло. Оно стало другим. Более сложным. Более опасным. Вечером, загружая снимки в компьютер, Арсений замер перед последним кадром. На нем была Лера. Не орущая фурия, не жалкая жертва. Сильная. Уязвимая. Настоящая. Он долго смотрел на фото, потом, стиснув зубы, переместил его в папку «Удалить», но так и не нажал кнопку «Очистить». А Лера, разглядывая на своем ноутбуке портрет Арсения, не могла оторваться от его глаз. Там не было сытой спеси. Там было что-то, что напомнило ей того мальчишку из детства. Того, кто когда-то защищал ее. Она закрыла ноутбук с резким щелчком. Ничего не изменилось. Он — сын директора. Она — та, кто вечно попадает под раздачу. Но трещина появилась. И в эту трещину заглянуло что-то, от чего сердце забилось чаще — не от злости, а от чего-то другого, пугающего и неизвестного. На следующий день, когда Арсений проходил мимо ее стола, он, не глядя, швырнул на него маленькую шоколадку. Не молочную. Горькую. 85% какао. Лера подняла голову, но он уже уходил, что-то громко рассказывая Саше. Она перевернула плитку в пальцах. Ни записки, ни слова. Просто шоколад. Она фыркнула, сунула его в карман. Глупо. Бессмысленно. Но съела она ее только на большой перемене, прячась ото всех в заброшенной аудитории на третьем этаже. И он был горьким. Но послевкусие было странно… долгим.