Эгрегор

Библиотека Вольтури не была похожа на библиотеки людей. Карлайл понял это ещё в первый свой визит — несколько столетий назад, когда Аро принял его с той особой, почти театральной теплотой, которую старый вампир умел включать по желанию. Тогда Карлайл был молод по меркам бессмертных, жаден до знаний и наивно верил, что Вольтури — это порядок. Структура. Что-то похожее на справедливость. Сейчас он стоял в том же зале и думал, что библиотека Вольтури — это не хранилище знаний. Это хранилище прецедентов. Каждый документ здесь существовал потому, что кто-то когда-то сделал что-то, выходящее за рамки известного. И Вольтури это зафиксировали. Аккуратно, подробно, без лишних эмоций — так, как фиксируют не историю, а инструкцию. Карлайл провёл здесь уже три дня. Официально — по приглашению Аро, который хотел обсудить «положение дел на севере». Неофициально — потому что Аро всегда хотел чего-то большего, чем говорил вслух, и Карлайл достаточно хорошо его знал, чтобы это понимать. Эсме не знала, где он. Он сказал — Европа, дела. Это было правдой. Просто не всей. Он нашёл эти бумаги случайно. Это было важно — именно случайно, потому что Карлайл привык доверять случайностям меньше, чем большинство людей, и именно поэтому, когда они происходили, он обращал на них особое внимание. Он искал медицинские записи семнадцатого века — Аро разрешил ему работать с архивом в те часы, когда старый вампир отдыхал. Стопка нужных документов лежала на третьей полке слева. Карлайл потянулся к ней — и задел соседнюю папку. Та упала. Листы рассыпались по каменному полу бесшумно, как всегда бывает в слишком тихих местах. Он собрал их автоматически, не читая. Сложил обратно. И уже собирался поставить папку на место, когда взгляд зацепился за слово в верхней строчке первого листа. Переменная. Он остановился. Слово было написано от руки, старыми чернилами, на латыни. Вокруг него — никаких украшений, никакого контекста. Просто заголовок, и под ним — аккуратный, почти канцелярский текст. Карлайл медленно опустился в кресло у стола и начал читать. Первый случай датировался тысяча шестьсот сорок вторым годом. Франция, небольшой город к северу от Лиона. Молодая женщина — по описанию абсолютно обычная, крестьянка, никаких особых примет — внезапно изменила поведение настолько радикально, что соседи решили, что в неё вселился демон. Священник, которого позвали на помощь, написал подробный отчёт. Женщина говорила на языках, которых не знала. Вела себя как человек, оказавшийся в незнакомом месте — не пугалась, а изучала. Спрашивала странные вещи. Умерла через два месяца — не от болезни. Просто остановилось сердце. Вольтури добавили к отчёту священника одну строчку, тем же аккуратным почерком: «Тело освободилось преждевременно. Новая переменная не удержалась». Карлайл перевернул страницу. Второй случай — тысяча семьсот девятнадцатый год, Англия. Мужчина, тридцати лет. Выжил после тяжёлой лихорадки, которая должна была его убить, и вышел из неё другим. Родственники говорили — не просто другим, а чужим. Он не узнавал жену, но при этом ориентировался в городе лучше, чем раньше. Знал вещи, которых не мог знать. Прожил ещё семь лет — долго по меркам подобных случаев. Вольтури снова добавили строчку: «Переменная адаптировалась. Исход — стабильный. Причина смены — неустановлена». Карлайл сидел неподвижно. Таких случаев в папке было девятнадцать. Разные страны, разные эпохи, разные обстоятельства. Но в каждом — одно и то же: человек, который был одним, внезапно становился другим. Не безумие, не болезнь — что-то более точное и более необъяснимое. Вольтури наблюдали за этим на протяжении столетий и не вмешивались. Только фиксировали. И в каждом случае использовали одно слово. Переменная. Карлайл закрыл папку и некоторое время смотрел на обложку. Как врач, он понимал термин буквально: переменная — это элемент, который меняет систему. Не разрушает её, не заменяет — именно меняет. Уравнение остаётся тем же, но результат уже другой. Как вампир, проживший почти четыре столетия, он понимал другое: Вольтури не заводят папки на явления, которые считают незначительными. Он открыл папку снова и прочёл последнюю строчку последнего документа — самого свежего, датированного тысяча девятьсот восемьдесят седьмым годом, Япония: «Переменная вошла в систему в момент критического сбоя. Исходная единица — устранена. Новая переменная — функциональна. Наблюдение продолжается». Карлайл медленно выдохнул. Исходная единица устранена. Это был их язык. Аккуратный, стерильный, лишённый веса. За этой строчкой стоял человек — живой, настоящий, — который в какой-то момент просто перестал существовать. И вместо него пришёл кто-то другой. В то же тело. С тем же именем. Он подумал о Белле. Мысль пришла неожиданно — не как вывод, а как укол. Он сам не понял, почему именно сейчас, именно она. Просто подумал. Вспомнил последний раз, когда видел её — неловкую, упрямую, слишком человеческую Беллу Свон, которая смотрела на его семью с тем особым выражением, в котором страх и доверие существовали одновременно. Она осталась в Форксе. Эдвард сказал, что она в порядке. Карлайл осторожно положил папку на стол и посмотрел на неё ещё раз. Переменная входит в систему в момент критического сбоя. Он не знал, почему эта фраза не отпускает его. Не знал, что в этот момент в маленьком доме в Форксе девушка с именем Беллы Свон сидит у окна и смотрит сквозь стекло взглядом, который никогда не принадлежал Изабелле Свон. Не знал, что исходная единица уже устранена. Он просто сидел в библиотеке Вольтури, держал в руках папку, которую нашёл случайно, и думал, что случайностей не бывает. А потом аккуратно поставил папку обратно на полку — не на то место, откуда она упала, а чуть дальше, чтобы можно было найти снова — и вернулся к своим документам. Снаружи Вольтерра молчала, как молчат города, которые слишком много помнят. Он уже собирался уходить, когда дверь библиотеки открылась. Аро не входил в комнату — он появлялся в ней. Карлайл давно заметил эту особенность: старый вампир двигался так, будто пространство заранее готовилось к его присутствию. Ни звука шагов, ни предупреждающего движения воздуха. Просто в какой-то момент он уже был здесь — в светлом одеянии, с руками сложенными перед собой, с той улыбкой, которая никогда не менялась и именно поэтому никогда не вызывала доверия. — Карлайл, — произнёс он с той теплотой, которая звучала как оригинал, но была искусной копией. — Ты всё ещё здесь. Я рад. — Аро. — Карлайл слегка наклонил голову. — Я как раз заканчивал. — Не спеши, — мягко сказал Аро, скользя взглядом по столу. — Я не люблю, когда старые друзья торопятся уйти. Это заставляет меня думать, что я плохой хозяин. Он подошёл к столу неторопливо, почти лениво — так ходят те, кто давно перестал куда-либо спешить. Его взгляд остановился на папке, которую Карлайл только что поставил на полку. Остановился — и скользнул дальше. Слишком быстро. Карлайл это заметил. — Ты нашёл что-то интересное? — спросил Аро всё так же легко. — Медицинские записи семнадцатого века, — ответил Карлайл ровно. — Именно то, что искал. — Разумеется. — Аро улыбнулся чуть шире. — Ты всегда знаешь, что ищешь. Это одно из твоих редких качеств, мой друг. Большинство людей — и вампиров — находят совсем не то, за чем пришли. Он произнёс это легко, почти небрежно. Но Карлайл слишком хорошо знал Аро, чтобы не услышать в этой небрежности второе дно. — Иногда случайные находки оказываются полезнее запланированных, — сказал Карлайл осторожно. — О, безусловно. — Аро сделал плавный жест рукой, словно соглашался с чем-то само собой разумеющимся. — Мир полон счастливых совпадений. Или несчастливых — зависит от точки зрения. Он подошёл к окну. За стеклом Вольтерра лежала в вечерних сумерках — черепичные крыши, узкие улицы, жёлтый свет в окнах домов. Живая, тёплая, ничего не подозревающая. — Ты давно не навещал нас, Карлайл, — произнёс Аро задумчиво, глядя на город. — Мир меняется быстро. Иногда слишком быстро даже для нас. — Ты имеешь в виду что-то конкретное? Аро медленно повернулся. В его глазах было то выражение, которое Карлайл видел редко — не хитрость, не расчёт, а что-то более старое. Что-то, похожее на усталость. — Ты слышал когда-нибудь об Ордене? — спросил он. Вопрос прозвучал так же легко, как и всё остальное. Именно это насторожило Карлайла сильнее всего. — В общих чертах, — ответил он после короткой паузы. — Религиозная инквизиция. Охотники. — Охотники, — повторил Аро с лёгкой усмешкой, будто слово было одновременно точным и недостаточным. — Да, можно назвать и так. Они предпочитали другое слово, но суть та же. Он снова отвернулся к окну. — Они были интересными людьми, — продолжил он после паузы, и в его голосе появилась та особая интонация, которую Карлайл слышал, когда Аро говорил о чём-то, что когда-то его удивило. По-настоящему удивило — что само по себе было редкостью. — Очень методичными. Очень... осведомлёнными. Иногда даже чрезмерно. — Они были опасны? — Для нас? — Аро чуть качнул головой. — Не более, чем любые другие охотники. Но они знали кое-что, чего не знает большинство. — Он сделал паузу. — Они понимали, что мир имеет швы. Карлайл молчал, ожидая продолжения. Но Аро улыбнулся — той самой улыбкой, которая означала конец темы — и плавно отошёл от окна. — Впрочем, это старая история, — сказал он легко. — Ордена больше нет. Всё, что имело начало, имеет конец — даже самые убеждённые хранители порядка. — Что с ними случилось? Аро посмотрел на него с мягким любопытством — так смотрят на ребёнка, который задал вопрос, ответ на который взрослые давно решили не давать. — Ничто не исчезает полностью, Карлайл, — произнёс он наконец. — Люди уходят. Идеи остаются. А иногда — и кое-что помимо идей. Аро невзначай, как в знак поддержки, прикасается к руке Каралайла на долю секунды, и забирает ее. Он снова улыбнулся и направился к двери. — Отдыхай. Завтра у нас ещё много о чём поговорить. Дверь закрылась так же бесшумно, как открылась. Карлайл остался в библиотеке один. Он долго смотрел на полку — туда, где стояла папка с единственным словом на обложке. Потом перевёл взгляд на дверь. Мир имеет швы. Он не знал, что именно Аро имел в виду. Не знал, случайно ли старый вампир зашёл именно сейчас, именно когда папка была сдвинута со своего места — а Аро наверняка знал, где что стоит в собственной библиотеке с точностью до миллиметра. Не знал, почему в конце разговора у него осталось отчётливое ощущение, что Аро пришёл не рассказать. А проверить — слышал ли Карлайл уже что-нибудь. И то, что он не слышал, Аро, судя по всему, устроило. Карлайл взял пальто со спинки кресла и медленно направился к выходу. Он достал телефон и несколько секунд смотрел на экран. Потом убрал обратно в карман. Звонить Эсме было не о чем. Пока — не о чем. Но слово не отпускало его всю дорогу до отведённых ему покоев, тихо и настойчиво, как строчка из документа, которую невозможно дочитать до конца. Переменная.

***

Белла не спала. Это не было проблемой для человеческого организма — скорее привычкой, которую она приобрела задолго до того, как всё пошло не так. Она помнила эти ночи из своей прежней жизни: долгие часы в комнате в Форксе, бессонница, окно, за которым бесконечный дождь, и ощущение, что время течёт слишком медленно. Сейчас было похожее утро — нет, не утро, три часа ночи, тот мёртвый час, когда даже самые стойкие люди сдаются сну. Чарли спал этажом ниже, и его дыхание было ровным, тяжёлым — дыхание человека, который устал за день и не привык просыпаться посреди ночи. Белла сидела на подоконнике в своей комнате, колени подтянуты к груди, лоб прижат к холодному стеклу. Снаружи — темень, редкие фонари, мокрый асфальт. Форкс не меняется после полуночи. Она не думала ни о чём конкретном — это было неправдой, но она научилась себя обманывать, маленькая ложь, чтобы не сойти с ума. Не думала о том, что её тело больше не чувствует так, как должно. Не думала о лесе, который снился ей каждую ночь. Не думала о Джаспере, который смотрел на неё так, будто видел не её. Вместо этого она слушала тишину. И поэтому услышала шаги. Они были слишком лёгкими для человека. Слишком намеренными для случайного прохожего. Шаги остановились под её окном — не у двери, не у дороги, а именно там, откуда её было видно, если смотреть снизу вверх. Белла не шевельнулась. Она знала, кто это. Не видела — знала. Её тело реагировало на его присутствие быстрее, чем разум: учащённый пульс, чуть сбитое дыхание, тепло, которое не имело отношения к комнатной температуре. Джаспер. Он не стучал. Не звал. Просто стоял под окном и смотрел на её силуэт за стеклом. Белла ждала. Полминуты. Минута. Потом он прыгнул. Бесшумно, легко — как будто законы физики были для него скорее рекомендацией, чем обязательством. Окно не скрипнуло, когда он приоткрыл его ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь. Он приземлился на пол рядом с кроватью и замер. В темноте его глаза не светились — вампиры контролировали это, если хотели. Сейчас он не хотел. Он был почти человеком в этой полутьме: высокая фигура, светлые волосы, лицо, которое Белла научилась читать за последние недели. — Ты не спишь, — сказал он тихо. Не вопрос. — Ты знал, что не сплю, — ответила она так же тихо. Он сделал шаг к подоконнику. Второй. Остановился в полуметре, не приближаясь больше. Слишком близко для знакомых. Слишком далеко для тех, кто доверяет друг другу. Белла не пошевелилась. Лоб всё ещё прижат к стеклу, колени подтянуты. Она знала, как выглядит со стороны — маленькая, уязвимая, почти ребёнок. Но внутри не было уязвимости. Только усталость и странная пустота, которую она не умела назвать. — Эсме уехала в Европу, — сказал Джаспер. — Знаю. — Она не сказал зачем. — Она не обязана. Джаспер помолчал. В этой паузе было что-то большее, чем просто тишина — он подбирал слова, и Белла это чувствовала. Джаспер всегда подбирал слова, когда дело касалось её. С другими он был другим — легче, мягче, почти небрежно. С ней он был осторожен. — Можно? — спросил он, кивнув на край подоконника. Она чуть сдвинулась, освобождая место. Он сел рядом — достаточно близко, чтобы плечо почти касалось её плеча, но не касалось. Как будто боялся, что прикосновение обожжёт. Какое-то время они просто сидели. Дождь за окном почти кончился, осталась только сырость и редкие капли, стекающие по стеклу. — Ты снова смотрела в лес, — сказал Джаспер. Не вопрос — снова утверждение. — Откуда ты знаешь? — Потому что каждый раз, когда ты смотришь в лес, твоё сердце бьётся иначе. Она повернула голову и посмотрела на него. В полутьме его лицо казалось вырезанным из слоновой кости — красивое, неподвижное, но глаза живые. Слишком живые для вампира. Слишком внимательные. — Ты следишь за моим сердцем? — спросила она ровно. — Я слежу за всем, что ты делаешь, Белла. Он произнёс её имя мягко, почти бережно. Но в том, как он это сделал, было что-то, что заставило её внутренне сжаться. Будто он проверял — его ли это имя. Будто искал в нём что-то, чего не находил. Белла отвернулась к окну. — Иногда мне кажется, что ты ждёшь от меня чего-то, чего я не могу дать, — сказала она тихо. — Не жду. — Врёшь. Джаспер усмехнулся — коротко, без веселья. — Может быть, — признал он. — Но это не значит, что я не рад тебя видеть. Белла почувствовала, как что-то дрогнуло внутри. Не тепло — она почти перестала чувствовать тепло. Но что-то другое. Что-то, похожее на облегчение. — Ты мой друг, Джаспер, — сказала она. Слова прозвучали проще, чем она ожидала. — Единственный здесь, кто не делает вид, что всё в порядке. Единственный, кто не требует от меня быть вашей Беллой. Я не знаю, что со мной случилось. Я не знаю, почему я чувствую себя так, будто смотрю на мир через толстое стекло. Но ты — единственный, кто не пытается меня починить. Ты просто рядом. И для меня это значит больше, чем ты можешь понять. Джаспер замер. На долю секунды — Белла почти не заметила бы, если бы не привыкла к его неестественной неподвижности. Но Джаспер замер. Как будто её слова были ударом, от которого он не ожидал защиты. — Твой друг, — повторил он медленно. — Ты так меня называешь. Друг. Он произнёс это слово так, будто пробовал его на вкус, будто оно было написано на незнакомом языке. — А ты не согласен? — спросила Белла. В её голосе впервые за долгое время промелькнуло что-то похожее на неуверенность. Он не ответил сразу. Смотрел на свои руки — белые, неподвижные, лежащие на коленях. — Я не знаю, правильно ли это, — сказал он наконец. — Друг. Для того, что я чувствую... это слишком маленькое слово. Белла моргнула. В темноте комнаты его лицо казалось одновременно очень старым и очень молодым. — Что ты чувствуешь? — спросила она. Джаспер поднял голову и посмотрел на неё в упор. — Твоя пустота такая громкая, что она заглушает всё остальное. — Он сделал паузу. — И я не знаю, что с этим делать. Потому что та, кем ты была... она чувствовала. Слишком много. Слишком ярко. Слишком больно. Я помню это. Я помню каждую эмоцию, которая исходила от тебя. От настоящей Беллы. И теперь я сижу рядом с тобой, и я не чувствую почти ничего, и это сводит меня с ума. Но при этом... при этом я не могу уйти. Потому что даже в этой пустоте ты — единственное, что кажется мне настоящим. Белла молчала долго. Так долго, что Джаспер, видимо, решил, что она не ответит. Он уже открыл рот, чтобы сказать что-то — извиниться, наверное, или уйти, — но она опередила его. — Эти слова ведь не для меня, — сказала она ровно. — Они для нее. Внутри меня — пустота, Джаспер. Не депрессия, не отчаяние, не шок. Просто... пустота. Как будто кто-то взял и выключил рубильник. И иногда я думаю, что это навсегда. И иногда я думаю, что это к лучшему. Потому что, когда я была живой — по-настоящему живой, — это было слишком больно. И я не хочу возвращаться к этой боли. Белла вздыхает. — Но я хочу... я хочу, чтобы ты остался. Потому что ты единственный, кто не требует от меня чувствовать. Ты просто сидишь рядом. И этого достаточно. Она посмотрела на него — прямо, без страха, без надежды. — Ты мой друг, Джаспер. Я не знаю, кем она была раньше, и не знаю, кем я стану потом. Но сейчас, в эту минуту, ты — единственный человек, которому я верю. И если для тебя слово «друг» слишком маленькое... придумай своё. Но не уходи. Джаспер смотрел на неё так, будто видел в первый раз. Будто всё, что она сказала, перевернуло что-то внутри него — что-то, что он сам не знал, существует. — Ты уверена в этом? — спросил он. Голос его был хриплым, почти человеческим. — Да, — сказала Белла. И в этом «да» не было ни секунды сомнения. Он кивнул — один раз, медленно, как будто принимал решение, от которого зависело всё. — Тогда я буду рядом, — сказал он. — Пока ты не перестанешь в этом нуждаться. И даже после. Он протянул руку — и на этот раз не остановился в сантиметре. Его пальцы коснулись её пальцев — лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого по телу Беллы пробежала дрожь. Не страх. Не желание. Что-то более древнее — узнавание. — Друг, — сказал Джаспер тихо, пробуя слово на вкус. — Хорошо. Пусть будет друг. Но знай, Иза: для меня это слово значит гораздо больше, чем для большинства людей. И если ты называешь меня так... я сделаю всё, чтобы быть достойным этого. Они сидели так ещё долго — плечо почти касается плеча, окно, за которым медленно светлеет небо, и тишина, которая больше не была пустой. Джаспер не задавал вопросов. Белла не давала ответов. Они просто были рядом — два сломанных существа, которые нашли друг в друге что-то, чему не было названия. Когда первые лучи солнца коснулись крыш Форкса, Джаспер встал. — Я вернусь завтра, — сказал он. — Зачем? — спросила Белла, хотя знала ответ. Он посмотрел на неё сверху вниз. В этом взгляде было что-то, от чего пустота внутри неё дрогнула. Не заполнилась — просто дрогнула, как первый лёд на весенней реке. — Потому что ты не должна сидеть в этом доме одна, — сказал он. — Потому что ты не знаешь, что случилось летом. А я знаю. И когда ты будешь готова — я расскажу. Не сейчас. Не завтра. Но когда-нибудь. А пока... пока я просто буду рядом. Если ты этого хочешь. — Хочу, — сказала Белла. Он прыгнул в окно так же бесшумно, как вошёл. Через секунду его уже не было — только чуть приоткрытая створка напоминала о том, что он вообще здесь был. Белла осталась на подоконнике одна. Сердце стучало слишком быстро — единственная эмоция, которую её тело ещё умело производить без разрешения. Она подумала о том, что Джаспер назвал её другом и что для него это слово оказалось одновременно и даром, и проклятием. Она подумала о том, что он сказал про лето — «перестанешь называть меня другом» — и о том, что он боится её воспоминаний больше, чем она сама. Она подумала о лесе, который смотрел на неё каждую ночь. И впервые за долгое время Белла не знала, что делать дальше. Не потому, что у неё не было плана — планов у неё никогда не было. А потому, что в груди, под рёбрами, там, где раньше была боль и страх и любовь, сейчас было пусто. И это пустое место, как ни странно, болело больше всего. Оно болело тихо, монотонно, как зуб, который давно пора вырвать, но всё никак не доходят руки. Оно болело ровно настолько, чтобы не дать ей уснуть, но не настолько, чтобы закричать. Белла сидела на подоконнике, смотрела на светлеющее небо и думала о том, что, возможно, эта пустота — не болезнь. Возможно, это просто пауза. Возможно, где-то глубоко внутри, под слоями чужой памяти и собственного непонимания, она всё ещё есть — та Белла, которая умела чувствовать. И возможно, Джаспер — единственный, кто может помочь ей вернуться. Или единственный, кто поможет ей принять то, что возвращаться некуда. Она не знала, что хуже. Но знала, что завтра он придёт снова. И этого было достаточно, чтобы дожить до завтра.

***

Белла не заметила, как уснула. Она сидела на подоконнике, смотрела на светлеющее небо — и в какой-то момент провалилась в темноту без снов. Без леса, без гончих, без окровавленной девушки. Просто пустота. Разбудил её Чарли. Не голосом — он не кричал. Он просто открыл дверь в её комнату и замер на пороге. Белла почувствовала его взгляд сквозь сон — тяжёлый, обеспокоенный, по-отцовски пристальный. — Ты в порядке? — спросил он. Белла моргнула. Стекло под щекой было тёплым — солнце уже поднялось. Она не помнила, когда закрыла окно после ухода Джаспера. Или он сам закрыл? — Да, — сказала она. Голос звучал хрипло. — Всё нормально. Чарли не поверил. Она это знала — по тому, как он переминался с ноги на ногу, как сжимал кружку с кофе в руке. — Ты всю ночь просидела у окна? — спросил он. — Не всю. — Белла. — Я сказала, всё нормально, — повторила она твёрже. Чарли помолчал. Потом кивнул — так, как кивают, когда не согласны, но не хотят спорить. — Завтрак готов, — сказал он. — Спускайся, когда надумаешь. Он закрыл дверь. Белла услышала его шаги на лестнице — медленные, осторожные. Он не хотел оставлять её одну, но не знал, что делать. Она тоже не знала. Она спустилась через полчаса. Чарли сидел за кухонным столом с газетой, которую не читал. Перед ним остывал кофе. На плите — сковорода с яичницей, уже холодной. — Я разогрею, — сказал он, когда Белла вошла. — Не надо. Она села напротив. Чарли отложил газету и посмотрел на неё — долго, в упор, как смотрят на человека, которого боятся потерять. — Ты похудела, — сказал он. — Нет. — Похудела. И глаза... — он запнулся, подбирая слово. — Уставшие какие-то. Белла ничего не ответила. Она не знала, что сказать. Внутри неё было пусто — именно так, как он сказал. Пустота, которую не спрятать за улыбкой или за «всё нормально». Она хотела не заботить Чарли проблемами, которые касались его дочери. Чарли вздохнул. Потянулся к ней через стол и накрыл её ладонь своей — большой, шершавой, тёплой. — Я понимаю, что ты переживаешь из-за Эдварда, — сказал он тихо. — Но ты должна есть. Ты должна... как-то жить дальше. — Я живу, — сказала Белла. — Ты сидишь в своей комнате и смотришь в окно. Это не жизнь. Она не стала спорить. Потому что он был прав. Чарли убрал руку и отодвинул кружку. — Знаешь, — сказал он, глядя в окно, — я вчера поздно вернулся. Думал, ты спишь. Но свет в твоей комнате горел. — Я забыла выключить. — И я видел тень. На окне. Кто-то был с тобой. Белла замерла. Чарли не смотрел на неё. Он смотрел на улицу, на мокрый асфальт, на серое небо — куда угодно, только не на неё. — Я не хочу лезть в твою личную жизнь, — продолжил он осторожно. — Ты взрослая. Но если ты с кем-то встречаешься... я хочу знать, кто это. Для твоей же безопасности. — Никто не встречается, — сказала Белла ровно. — Тогда кто был у тебя в комнате в три часа ночи? Она не знала, что он видел. Тень. Силуэт. Джаспер прыгал в окно — но Чарли не мог видеть вампирскую скорость. Только тень на занавесках. — Это была Джессика, — сказала Белла. — Подруга. Она заходила поговорить. Чарли наконец повернулся к ней. В его глазах было сомнение. — В три часа ночи? — Мы не высыпаемся по ночам, — сказала Белла. — Это стало привычкой. Чарли покачал головой. Он не поверил — но не стал настаивать. Он вообще редко настаивал, когда дело касалось её. Слишком боялся, что она закроется окончательно. — Ладно, — сказал он. — Но если что... я здесь. Ты знаешь. — Знаю. Она встала из-за стола. Не потому, что хотела уйти — просто сидеть стало невыносимо. Чарли смотрел на неё так, будто видел чужого человека. И он был прав. Она и была чужим человеком. — Я пойду в душ, — сказала Белла. — Яичницу разогреть? — Не надо. Она вышла из кухни, не оглядываясь. На лестнице остановилась. Прислонилась лбом к стене. Внутри — пустота. Снаружи — Чарли, который любит дочь, которой больше нет. Белла подумала о том, что когда-нибудь, возможно, она расскажет ему правду. О том, что Белла Свон умерла в лесу двадцать третьего сентября. О том, что её тело теперь занято кем-то другим. Но это будет не сегодня. Сегодня она просто поднимется к себе, сядет на подоконник и будет смотреть на лес. Ждать ночи. Ждать Джаспера. Ждать ответов, которых у неё нет. Чарли остался на кухне один. Он смотрел на остывшую яичницу, на нетронутую газету, на пустой стул напротив. — Что с тобой, ребенок? — спросил он тихо, зная, что никто не ответит. В доме было тихо. Только часы тикали на стене, отсчитывая время, которое больше никого не ждало.