Когда ты не был здесь

      Звонок Роуз Лэндри поставил Илью в уязвимое положение. Все дни, которые мысленно он отсчитывал до их совместной встречи, он шерстил интернет в поиске информации, которая, возможно, даже поверхностно сможет соединить нити связи между всеми персонажами, которые маячили в голове. Проснувшись, в голове возгоралась мысль. Засыпая, угли тихо трещали между собой на задворках сознания. Внутренний гул не утихал ни на секунду, лишая Розанова единственного возможного пространства для отдыха.              Илья Розанов, Шейн Холландер, Макс Грейвс, Роуз Лэндри, Мисс Мишель.              Прикосновения находили себя едва уловимыми: в дерганых воспоминаниях, в обрывках фраз, в замыленных картинках.              Не было ни одного четкого понимания: что делать перед тем, как состоится встреча; что делать во время нее и какие вопросы стоит задавать; каким он станет после того, как ему скажут что-то, что намеревалось содрогнуть его явственность изнутри. С этими ощущениями он жил на протяжении всех дней, буквально избегая прямого зрительного контакта с Шейном.              Что-то происходило внутри него иной раз, когда он засматривался на эти карие глаза чуть дольше положенного. Реальность периодически смешивалась с иллюзией возможного. А боль после этого, как свежая рана, ныла в затылке. Но непостижимо абсурдно было осознание, что его относительно стабильное состояние держится лишь благодаря ему. Благодаря Шейну, который напоминает поесть, который заправляет постель, иногда, когда может, готовит кофе по утрам. Он не исчезает и всегда находится рядом, лишь изредка выводя из равновесия сердечный ритм.              Такими были дни ожидания. Таким же и было утро четверга.              Туманность, сошедшая на траву, держалась до полудня. Ровно как и спокойствие Розанова. Словно по будильнику он вскочил и начал что-то бубнить себе под нос, выводя из вихря мыслей отдыхавшего Холландера.              — Ты мельтешишь, — констатировал факт Шейн.              Розанов ответил что-то по-русски, махнув рукой, открыл ноутбук и начал выписывать для себя. Несколько минут Шейн заинтересованно наблюдал за действиями Ильи, вглядываясь в него со стороны дивана, а потом рискнул встать и пройти за спину.              Шум кириллицы ударил в мозг, и он не сразу осознал, что многие из букв, которые Илья выводил на белом листе бумаги своего ежедневника, были ему знакомы. Не так, как французский алфавит или уж тем более английский, но понимание букв оставалось на языке. Глаза перескакивали со строки на строку, стараясь уловить смысл, а вопрос уже сошёл с губ на выдохе:              — Что ты делаешь? — Шейн сощурился и чуть наклонился вперед.              — Я записываю.              — Это я вижу, но что именно ты записываешь?              — Я хочу быстро задокументировать всё то, что нам известно на данный момент, чтобы потом, если я забуду, у нас было хоть что-то на руках.              Шейн поджал губы, следя за тем, как Илья нахмурил брови.              — Почему на русском?              Илья ответил не сразу. Он оценивал, насколько его мысль идет в ногу с безумством, творившемся вокруг. Он поднял свой взгляд. Россыпь веснушек на переносице Холландера ярко подмигнула ему, а тревога карих глаз обволакивала его зеленые. В этом танце он не смог держать в себе и толику тайн.              — Просто, если… — он задержался и отвёл глаза. – Ну, если я каким-то образом действительно имею проблемы с головой, будет разумным с моей стороны, если все мои записи будут на моём родном языке.              — Ты боишься, что забудешь английский? — рискнул предположить Шейн.              — Я надеюсь, что мои опасения никогда не подтвердятся, но это страховка, которая будет для меня ключом.              Розанов выглядел измученным постоянной работой. В его прошлой жизни изо дня в день он получал волны удовольствия от одного шага на льду. Он изредка возвращался головой в прошедшие события его жизни, где толпа ревела лишь от одной его кривой улыбки. Он был богом льда. И даже сквозь вечные перелёты из страны в страну, сквозь бесконечные матчи и интервью в этом не было измождения. Это была та жизнь, которую он проживал с полным осознанием своего настоящего предназначения. На тот момент не было сомнений в его завтрашнем дне. Всё было чётко расставлено по полкам. А трофейная комната наполнялась не столько наградами, сколько эмоциями, которые он получил от очередного города и очередной команды, которая продула им со свистом.              Где-то внутри спрятаны были года соревнований между ним и Холландером. И Илья сильно жалел, что его организм его подвёл. Он тянулся к этим ощущениям и хотел вновь понять: каково это — стоять напротив Шейна на льду. Был ли он так же очарователен, как в своём домашнем худи, стоя за плитой? А может, его хоккейный интеллект, о котором трубили во всех газетах, впервые пошатнул уверенность Розанова в своей исключительности?              Так или иначе, сейчас его окружало другое положение дел. А тянуться к прошлому, хоть и забытому, был удел слабых.              И Илья лишь шёпотом думал о том, что скорее всего он и есть тот слабак.              Так прошел ещё час. Шейн молча сидел напротив, буравя взглядом то лист бумаги, то макушку Розанова. А Илья с вымученной тщательностью и трудолюбием выводил на бумаге буквы, которые были его бронёй.              Раздался звон мобильного телефона. Резко и без предупреждений он ворвался в безмятежную накинутую тишину. Шейн на секунду вздрогнул от неожиданности, а Илья лишь недовольно потянулся рукой к своему смартфону, уже заранее понимая, кто на том конце провода стоит.              На экране мобильника высветилось название клиники, на приём которой он был записан на сегодняшний вечер.              Он нехотя провёл пальцем по экрану и прислонил телефон к уху.              Лёгкое шипение и спокойный голос девушки раздавили динамик, когда она произнесла:              — Добрый день, мистер Розанов. Сегодня вы записаны к Доктору Вилсон на приём в четыре часа дня. Подскажите, вас ждать?              На кончике языка зудело желание вновь придумать глупое оправдание его пропуска приёма. Проспал? А, может быть, заболел? Тогда для правдоподобности предстоит пару раз кашлянуть перед тем, как начать говорить. Но вместо этого он выдавил из себя.              — Добрый день, да, я приду.              Сам не веря тому, что сказал, он закусил нижнюю губу, возвращая себя.              — Тогда ждём вас. Врач настоятельно рекомендовал воздержаться от металлических украшений. Также напоминаю о том, что с собой вам нужно захватить удостоверение личности. До встречи.              Не успев выслушать возражения, девушка-администратор положила трубку, оставив за собой череду протяжных гудков.              Лёгкое осознание реальности происходящего гуляло по дому, дотрагиваясь своими длинными пальцами то до Розанова, то до Холландера.              Те в свою очередь ещё раз подчеркнули друг другу важность встречи с Роуз и возможную важность посещения врача. Последнее хоть и было частью прикрытия, о котором требовала Роуз, но также для Шейна было одной из важных деталей текущего дня. Он видел, как с каждым днём Илья исчезает, бледнеет. И он не мог выказать свои беспокойства вслух без риска быть посланным.              Розанов испытывал лёгкое раздражение от того, что ему нужно это всё делать и играть свою роль. И даже при условии его согласия без внешнего сопротивления это не отменяло внутреннее. Формальность. Так он себе повторял.              Уже в машине по пути в Оттаву он ещё раз прокрутил в голове разговор с Максом. Он всплыл без приглашения, вновь вторгаясь в ход мыслей. Илья сжал руль сильнее, чем это было необходимо, приземляя себя в моменте.              Он знал, что, мучая себя, прокручивая в голове одно и то же, он не достигнет новой правды. Это не было похоже на игру. Никакой квест не сравнится с этим. Это похоже на гонку, где Илья сильно отставал по своим значениям.              Илья, вновь бормоча себе под нос, двигался машинально, уже зная наизусть все повороты, кочки и ямы.              Но его не отпускало. Было в Максе что-то большее, чем просто фигура. Формулировка «Близкие друзья», как острое лезвие, хлестала горло Розанова, лишая того единственного, чем он мог управлять. Его голос.              Илья резко переключил передачу, мучая себя вопросами и домыслами. Он остановился на светофоре, импульсивно припадая к своему телефону. Когда экран загорелся, загорелось и чувство досады. Он не тешил себя никакими уведомлениями, но возможность в очередной раз увидеть подтверждение Роуз было крайне важно в моменте максимальных сомнений.              Он удалил ее номер телефона так же, как она и приказала ему сделать. В её голосе сочилась досада, проскакивал страх. Осторожность, с которой она разговаривала, наводила на мысли.              Он двигался по дороге слишком быстро для человека, который избегал больничных палат и запаха спирта.              Но мысли уже было не остановить.              Больше всего он испытывал некоторую тревогу не за себя, а за того, кто остался сидеть в тихом ожидании. Он боялся даже на секунду представить себе каково это быть окруженным стенами, за пределы которых ты не можешь выйти. Ощущал ли Шейн, что тот в тюрьме? Был ли Илья для него надзирателем?              Он старался смахнуть назойливую мысль, держа руль прямо и уверенно.              Когда он оказался прямо перед дверьми клиники, шагнул неуверенно. Его отталкивало само осознание, что сейчас предстоит на ходу придумывать ответы. Но это было частью игры, в которой он проигрывал.              Помещение внутри встретило его отнюдь не так, как раньше. Тяжёлый и спёртый кислород прошёлся по лёгким, оставляя после себя лёгкое помутнение. С ним быстро расправились администраторы и сопроводили к кабинету. Будто он не знал дороги. Он держался ровно. Только дрожащие кончики пальцев выдавали его отношение к окружающему.              Доктор Вилсон коротко кивнула, увидев на своём пороге пропавшего пациента. Лишь на миг на лице мелькнула улыбка, которая скрылась под блеском тяжелых очков. Она поприветствовала Илью, предлагая тому сесть.              Илья не опоздал. Он был уверен в своих действиях. Когда лифт вёз его наверх, он наспех придумал историю его пропажи. Повторил и укоренил. Обрисовал деталями. Прикопаться было не к чему.              Кабинет пах стерильно и слишком пусто. Кресло слегка хрустнуло, когда Илья присел на него, держа спину слишком ровно.              Доктор Вилсон не спешила, перебирая его карту. Она быстро что-то отметила, подчеркнула и только после этого подняла на него взгляд. Было нечто выжидающее в этой тишине.              — Вы пропустили несколько записей, — спокойно отметила она.              Илья пожал плечами, посмотрел в окно.              — Я был… — дома расследовал тайное явление призрачного соседа, — я был занят.              — Настолько, что через раз, а то и реже, могли ответить на звонки?              Отчитывание Ильи Розанова, как маленького ребёнка, – это то, что не входило в его планы. На первый взгляд весь построенный в голове диалог разрушался.              — Ну, сейчас то я здесь, — коротко и безэмоционально отрезал он.              По кабинету прошла пауза. Доктор Вилсон поджала губы и кивнула, словно приняла этот ответ как временный, а не окончательный. Она сощурилась прежде, чем начать свою мысль.              — Хорошо, Илья. Я поняла вас. Давайте тогда не будем тратить ваше драгоценное время, — она открыла чистый лист бумаги в карточке Ильи, взяла ручку. — Как вы себя чувствуете в последнее время?              — Нормально.              — Можете насытить ваш ответ подробностями, — мягко попросила женщина, смотря на Илью из-под очков.              — На данный момент это тот ответ, который я честно могу вам дать.              Доктор Вилсон склонила голову, оценивающе.              — Бывают ли у вас приступы головных болей?              — Ну, да.              — Насколько часто? — она сделала короткую запись.              — Иногда, — ответил Илья. А затем добавил: — Может, раз или два в неделю. Я не считал.              — А головокружения?              Розанов задумывался чуть дольше, чем стоило в этом кабинете.              — Да, тоже иногда бывают.              — Потеря концентрации?              Илья негромко хмыкнул себе под нос.              — Я думаю, что этот вопрос не несет в себе смысла?              Женщина вмиг обрела большую заинтересованность.              — Почему вы так считаете?              — Потому что у всех бывает потеря… как вы сказали? Контрацепции? — слово слетело прежде, чем он смог его остановить, отчего он рассмеялся.              Доктор Вилсон знала, что её пациент родом из России. У нее за плечами был богатый опыт общения и ведения иностранцев. Подобные конфузы уже не смущали её. Она лишь поддержала Розанова своей лёгкой улыбкой, чуть поправляя его.              — Концентрации.              — Да, точно! Извините, — искренне протараторил русский. — Все рано или поздно с ней сталкиваются.              — Но, если вы взглянете назад, можете ли вы сказать, что сейчас вы сталкиваетесь с ней чаще, чем раньше?              Илья замолчал, окунаясь. Он последовал указанию врача и действительно обернулся назад, стараясь анализировать своё поведение и свои последние недели, месяцы жизни.              Он стыдливо отвёл глаза.              — Я не знаю.              Вилсон не стала давить, просто сделала короткую запись в карте, не давая повода для паники.              — А что насчёт провалов в памяти? Насколько мне не изменяет память, вы жаловались на это.              Илья слишком заметно замер, словно олень под светом фар. Его дыхание прекратилось тут же, как был озвучен вопрос. И даже будто сердце пропустило удар.              — Нет, — ответил он резко.              — Вы уверены?              — Ну, я бы заметил, — отшутился Илья.              — Не всегда, — спокойно парировала она. — Чаще всего это замечают окружающие.              — Но дело в том, что у меня нет их.              — Провалов в памяти?              — Окружающих.              Между ними повисла лёгкая пауза. Казалось, что Илью поверхностно подвергли опасения врача, но тем не менее Доктор Вилсон не изменилась никак в лице. Она лишь сделала очередную попытку обратиться к правде.              — Хорошо, тогда я спрошу иначе, — она вооружилась ручкой. — Были ли у вас моменты, когда вы не могли вспомнить недавние события? Это может быть что угодно: разговор, действие, принятое решение.              Илья сжал челюсть. Движение желваков привлекло внимание врача.              — Нет.              Она глубоко вздохнула.              — В последнее время сталкивались ли вы с дезориентацией?              Илья помахал головой из стороны в сторону, теряя смысл отвечать вслух. Он перебирал пальцы левой руки правой.              — А трудности с подбором слов?              Розанов усмехнулся, обрушивая голову на спинку кресла.              — Вы сейчас серьезно?              Он же не пятилетний ребенок или не старик. Он здоровый двадцатипятилетний лоб.              — Абсолютно.              Илья провёл рукой по лицу, смахивая усталость.              — Иногда, — подтвердил он нехотя, — из-за усталости. Ну, и из-за того, что английский не мой родной язык.              Снова запись.              — Имеются ли нарушения сна?              Он кивнул.              — Сложно засыпаете или просыпаетесь среди ночи? Что из этого?              — Оба варианта.              Доктор Вилсон тихо угукнула и принялась делать новую запись. Белый лист бумаги уже наполовину был исписан.              — А тревожность?              — Нет.              За дверью послышался скрип, отвлекая Илью от допроса.              На место его вернул взгляд женщины. Прямой и уверенный.              Он смотрел в ответ. Секунда. Две.              — Ладно, — сдался он, — иногда.              — Может, были приступы панического состояния?              — Нет.              Снова ложь прозвучала быстро. Как ультразвук, он пронесся по кабинету, улавливая на себя всё внимание. Врач не стал комментировать это.              Доктор Вилсон взглянула в окно, которое было затянуто шторами. Кабинет освещали тёплые лампы. Настольная была как предмет декора, но тоже принимала участие в освещении кабинета.              — Хорошо, — тихо сказала она, возвращаясь к Илье. — Учитывая собранный анамнез и то, что вы описываете, — она выдержала паузу. — Я настаиваю на МРТ.              Илья раскрыл глаза.              — Зачем?              — Чтобы исключить органические изменения, — старалась она успокоить своего пациента.              — Чтобы исключить что? Какие изменения?              Неожиданно для него самого английский язык предстал незнакомцем вдали.              — Последствия травмы. Возможны микроструктурные повреждения. Может быть, даже ранние дегенеративные процессы.              Илья безрадостно усмехнулся, смотря в потолок.              — Вы сейчас меня пытаетесь напугать, — в защите выставил он.              — Отнюдь. Я пытаюсь не пропустить то, что можно пропустить, если вы продолжите игнорировать обследования.              Илья тупо уставился в потолок, не осмеливаясь опустить взгляд. Его пальцы блуждали друг по другу в тревоге, которую уже не имело смысла скрывать.              — Это обязательно? — сухо спросил он.              — Да.              — Когда нужно будет приехать?              — Вы уже.              — В смысле?              — Вы уже записаны на приём. Мой. И на МРТ в том числе.              Илья заметно напрягся. Сквозь зубы он произнес:              — Без моего согласия?              — С учетом того, что вы не выходили на связь и игнорировали прописанные вам сессии, — да.              Доктор Вилсон действовала аккуратно. Она прикрыла папку.              — Что ж, — размялся Илья, — да будет так, как угодно моему врачу.              Он действительно не хотел язвить или показывать всплеск негативных энергий. Но всё то прикрытое напряжение вдруг в секунду вырвалось на волю. Встретив сопротивление со спокойным тоном врача, Илья всё никак не мог успокоиться.              — Это займет около двадцати-тридцати минут. Во время того, как вы будете лежать в аппарате, вам нужно быть максимально неподвижным. Должна предупредить, что будет довольно шумно. Но как отзываются многие пациенты, они находят некоторое успокоение в ритме работы МРТ.              — Насколько шумно? — поинтересовался Илья.              — Я думаю, что достаточно для того, чтобы принести дискомфорт. Для того, чтобы его локализовать мы дадим вам беруши.              Илья отстраненно кивнул.              Далее последовала череда формальных вопросов о наличии металлических пластин, кардиостимуляторов, клаустрофобии. Розанову казалась вся эта ситуация до ужаса нелепой. И он не понимал, кого стоит благодарить: появившуюся из ниоткуда Роуз Лэндри или себя за то, что так отчаянно избегал необходимого.              Доктор Вилсон предупредила о том, что в случае, если Илье станет плохо или тревожно, у него будет кнопка, которая способствует немедленной остановке исследования. Врач настоятельно рекомендовал, чтобы Илья не терпел и сразу проинформировал её, если ему станет плохо.              Полнейший абсурд.              Илья не из тех, кто терпит. Более того, он тот, кто заставляет терпеть.              Всё, что крутилось в голове, — это желание быстрее закончить этот цирк, чтобы сбежать и больше никогда не возвращаться. Если Роуз понадобится очередное прикрытие, пусть выберет вариант менее травматичный и наиболее привлекательный, иначе Илья просто не придёт на встречу.              Насколько в этой встрече была заинтересована сама Роуз, Илья не понимал. Или не хотел понимать. Каша в голове обрела осязаемый облик.              В момент, когда он зашёл в кабинет, где проходило дальнейшее исследование, на него обрушился холод. Стерильность помещения скрипела в воздухе, яркий свет давил на глаза. Инструкции врачей проносились мимо, но тем не менее на каждый ответ Розанов коротко кивал.              Его уже переодели в больничную одежду. Вновь уязвимость нахлынула на него, проходясь крупной дрожью.              Никаких металлических предметов быть не должно. Никаких рисков.              Так объясняли врачи. Но тем не менее, когда его укладывали в сам аппарат, его тело реагировало достаточно ярко. Фиксация, которая укутывала его с ног до головы, не позволяла тому испытать мурашки, которые просились на волю. А просьба не двигаться была словно издёвкой.              Пластиковая поверхность была холодной и чужой. На голову надели что-то вроде рамки. Фиксатор, как позже объяснили ассистенты. Он был лёгким, но достаточно плотным для осознания того, что шевелиться непозволительно. В уши намеренно вставили беруши, которые со звонким шорохом проскользнули внутрь канала.              — Готовы?              Илья не ответил. Да и не мог, ведь фраза едва ли напоминанием долетела до него. Он устремил взгляд вверх, полностью отсутствуя в моменте.              Стол резко задал направление и плавным движением уносил Илью внутрь. Потолок вмиг исчез за узким белым и гладким цилиндром. Воздух вокруг не изменился, но лёгкие противились.              Звук по голове ударил резко, отчего Илья почти вздрогнул.              Так шумел аппарат МРТ.              ТУК ТУК ТУК              Металлическим и безжизненным биением он оседал внутри. Беруши оказались бесполезными, сразу же сникая под сопротивлением звона. Возникало ощущение, будто по телу Ильи раздавались глухие удары.              Он сморгнул.              Постарался себя успокоить.              «Ничего страшного», — подумал он. — «Это просто аппарат».              ТУК ТУК ТУК ТУК              Розанову показалось на миг, что ритм, который его окружал, сбился. Он старался сосредоточиться на выравнивании своего дыхания.              Вдох, а затем выдох.              Все казалось слишком: громко, близко, внутри.              ТУК              В памяти вспыхнули воспоминания, как спичка в темноте. Рука, сжатая в кулак, взмыла в воздухе, а затем обрушилась глухим ударом по коже.              ТУК ТУК              В страхе Илья закрыл глаза, что сулило ещё большую ошибку. Темнота деформировала звук. Делала удары ближе. Громче. В этой тьме не оставалось ничего, кроме него самого.              ТУК ТУК ТУК              Парень попытался пошевелить пальцами, чтобы привычно вернуть себя в реальность, но это действие было под запретом. Нельзя было делать задуманного. Голова его зафиксирована, как и тело. Но сейчас он был отделён от этого состояния.              Так ли себя ощущал Шейн? Будучи прикованным в том доме? Не способный делать определенные действия, потому что… потому что что? Они были под запретом? Если так, то кто его установил?              Грудь Ильи вмиг сжалась, а вдох дошёл не до конца, оставаясь где-то в середине своего пути. Губы Розанова предприняли попытку искривиться, но он быстро себя отдёрнул, запрещая. Звук внутри и снаружи не останавливался, набирая свои обороты.              Глухие удары деформировали в ритм, который был до боли знаком. Слишком хорошо, чтобы окунаться в него.              ТУК              Удар.              ТУК              Ещё один.              Внутри Ильи что-то сдвинулось, освобождая место забытому. Воспоминание заставило сердце сорваться. Слишком быстро и резко оно обрушилось волной. Его грудная клетка не успевала. Воздух терялся. Руки начали холодеть, а пальцы неметь.              Илья сделал над собой усилие в попытке вдохнуть ещё глубже, чем он мог, но не получилось. Досада удерживала его тут, но изнутри подсасывало.              ТУК ТУК ТУК ТУК              Он раскрыл глаза. В нескольких сантиметрах от его лица располагался безжизненный белый пластик. Выхода не было видно. Илья постарался проглотить накопившуюся слюну, но и это у него не получилось.              Резко горло сжалось, будто кто-то его душил.              Воспоминание о маме, как пощёчина, вернуло его в то самое место, где отец, словно отбивая ритм, оставлял синяки на белоснежной коже. Ирина сохраняла своё лицо, старалась привести аргументы, но Григорию это было уже не важно. Теряя свою маскулинность в глазах окружающего мира, он вымещал свою злость на матери своих детей. И иной раз заставлял их же за этим наблюдать.              «Чтобы выросли нормальными мужиками», — объяснял он.              И нанося очередную травму, он заставлял Илью кричать от невозможности прекратить мучения. Ирина сдерживала крики, чтобы не напугать своих детей, но иногда всё же один вырывался, и он оставался в памяти мерзким напоминанием о том, почему Григорий Розанов не заслужил почестей при погребении собственного тела.              Мысль о том, что надо выбираться, вырвалась влагой на глаза.              Илья дёрнулся, но фиксатор его удерживал, что стало последнею точкой. Розанов сжал кнопку настолько сильно, что мог поклясться, что услышал треск. Прошла ровно секунда, и никаких изменений не последовало. Затем вторая. Третья. Ничего. Звук не прекратился. Картинка перед глазами становилась ярче. Сердце колотилось в такт. Илья рванул сильнее.              Только после этого чей-то голос издалека сказал «СТОП», после чего стол дёрнулся. Вызволяя Илью наружу, он катился издевательски медленно.              Илья уже не мог контролировать собственное дыхание. Каждый вдох, который он делал, ощущался, словно рывок.              Он не сразу понял, что был уже снаружи, приходя в себя. Онемение катализатором держалось на теле. Но только тогда, когда он смог понять, что потолок вновь стал высоким, а воздух обычным, его тело начало обретать веру.              Его достаточно быстро освободили из фиксирующих материалов, выпуская наружу его панику. Он старался не разрыдаться прямо тут на столе, но напряжение его выдавало. Он впервые за много лет почувствовал себя в ловушке, из которой не было выхода. И что самое досадное — эту ловушку он провернул сам с собой.              Слишком много вокруг. Слишком много снаружи.              Доктор Вилсон вышла аккуратно и неуверенным движением коснулась плеча Ильи. Тот в явной агрессии смахнул руку, грозно смотря на неё в ответ.              — Что вам, чёрт побери, всем от меня надо? Неужели так сложно оставить меня в покое?              Он не думал о том, что говорит в данный момент. Вместо него вышло то, что он укрывал под семью замками. Его агрессия лилась и лилась, словно ручей, который впадал в реку отчаяния.              — Илья, — тихо начала женщина, — мы закончили. Ты дотянул до конца.              Розанов прыснул от смеха.              — Теперь вы довольны?              Он резко встал со стола и устремился в комнату. Одежда лежала аккуратно на стуле. Мыслями он старался вернуть себя домой, замечая, что его брюки были недостаточно хорошо проглажены. Персоналу здесь точно нужно было поучиться у Шейна в профессионализме укладывания вещей и заботы обо всём вокруг. Он честно старался не дать себе волю на всё, что испытывал в данный момент. Но его хватка ослабла. Он не мог более этому противостоять.              Он быстро оделся, расплатился в фойе за предоставленные услуги (или травмы, как подумал Илья) и буквально убежал прочь, обещая себе, что больше никогда в жизни сюда не вернется. Вся эта затея с самого начала была нелепой. Её реализация была страшным недоразумением. Которое он по ошибке допустил. Теперь всё, что ему оставалось, это постараться переварить обретенный опыт и отпихнуть эти чувства на второй план.              Улица оказалась на удивление тихой. Не такой буйной, как это происходило обычно в столице Канады. Внутренне он всё ещё ощущал слабость. Но всё это меркло перед предстоящей встречей. Пусть он и выжат без остатка, он натянет на себя самую премилую улыбку, если это хотя бы на каплю приблизит ему к полезным данным.              Кофейня «Локвуд», которую для встречи выбрала Роуз, была почти пустой. Тёплый свет обрамлял стены вокруг. Тихий гул голосов проходил сквозь столики. До него изредка доносился звук кофемашины, которая без остановки работала на радость гостям. Он стоял недолго от входа, прицениваясь к столикам. А затем уверенно прошёл вперед, усаживаясь за столиком у окна. Прежде всего с этого места открывался вид не только на вход, но и на происходящее снаружи. Обеспечив себя полным контролем, он положил перед собой телефон и посмотрел на время.              15:58              Он пришёл вовремя.              Исходя из собственной привычки, он заказал кофе. Для него было важным занять свои руки.              Первые десять минут пронеслись незаметно. Он не следил за временем и просто отдыхал после перегруза собственного сознания. Иногда он смотрел на дверь, но в основном на улицу. Разглядывал прохожих за окном. Каждый раз, когда звенел колокольчик на входной двери, он импульсивно возвращался обратно. Но иной раз это была не Роуз. Девушка, мужчина, ребенок. Кто угодно.              Он делал короткие глотки, стараясь пить редко. Проверял свой телефон на наличие уведомлений. Но пока ничего не предвещало беды. Лишь ожидание.              Через сорок минут он уже начал считать. Просто потому, что себя больше нечем было занять. Вечный скроллинг интернета не приносил ничего полезного, а находиться просто так он не любил. Было слишком много информации для того, чтобы он успел её усвоить.              Спустя час ему стало интересно, сколько ещё в его положении «нормально» ждать.              Он посмотрел на время.              17:00              Он поджал губы и потёр подбородок. Кофе был допит. Вдогонку он заказал круассан и ещё один напиток, но уже чёрный чай. Злоупотреблять в его положении кофеином было преступлением. Так обычно говорил Шейн, когда видел намерения Ильи зарядить турку ещё одной порцией молотого кофе.              Илья старался задуматься о причине такого неэтичного опоздания. Возможно, тому виной стали задержки на встрече, о которой раз упоминала Роуз Лэндри в разговоре. Или какой-то форс мажор, который требовал немедленного её присутствия. Но она же в таком случае должна была бы его предупредить. Ведь так?              Розанов стал замечать людей вокруг.              У окна стояла пара. Они громко смеялись и поправляли друг на друге невидимые крошки. Девушка трогала парня за руку, и тот охотно принимал её руку в свою. Одним взглядом он одаривал её глубиной заботы, что чувствовалось даже сквозь расстояние.              Розанов отвернулся и посмотрел на бариста, который протирал стойку. Один и тот же участок был дочиста натёрт и почти блестел. Илья поставил сто баксов на то, что если он взглянет на неё, то увидит собственное отражение.              И тут кто-то зашёл. Прохладный воздух зашагал вместе с посетителем. Илья метнул свой взгляд и посмотрел на дверь. Но это была не она.              Спустя ещё тридцать минут он дотянулся до антресоли тревожных мыслей. А что, если это очередная игра? Если Макс допустил себе мысль, что способен тягаться с Ильёй, то что останавливало Роуз поступить таким же образом? Что если она придёт спустя два часа, рассмеется тому, что Илья, как верный пёс, всё ещё сидит и ждёт её, поболтает с ним, не давая ничего важного, и рассыпется в воздухе?              Это тяготило и уносило.              Илья уже перестал смотреть на часы, просто существуя.              На экране вспыхнуло уведомление, которое никак не было связано с Роуз. Он лишь посмотрел на имя. Убедил себя в его бесполезности. И снова посмотрел в окно.              Безэмоциональная мысль о том, что Роуз может и не прийти вовсе разлетелась спустя два часа. Факт того, что она могла так безответственно поступить с Ильей, не отпускал его. Зацепился клешнями и свис вниз. Илья не сразу начал злиться, из-за чего упустил момент, когда на город постепенно начала спускаться темень.              Бариста подошёл к соседнему столику, начал собирать посуду. Где-то вдали щёлкнул выключатель, и свет стал холоднее.              Илья поднял глаза, перед ним стоял высокий крепкий блондин с черным фартуком на своём теле.              — Мы скоро закрываемся, — сказал парень.              Возникло ощущение, будто его окунули в чан с ледяной водой и вытащили обратно. Он неспешно встал, отчего стул тихонько скрипнул. Илья остановился у выхода, оглянулся. Он на всякий случай проверил помещение. Вдруг она сидела за другим столиком? Вдруг пришла раньше? Вдруг это всё — огромное недоразумение.              Но это была чистая правда.              Роуз не пришла.              Дорога домой была тихой. В голове была пустота. Тонкой пленкой она обволокла Розанова и дотянула с ним до самого дома. Когда он заворачивал на подъездную дорожку, сумерки уже вовсю разыгрались. Только уличные фонари успешно противостояли этой темени.              Ватными и уставшими ногами он ввалился домой, обеспокоенный Шейн тут же оказался у порога. Илья не сказал ни слова, раздеваясь.              — Как всё прошло? — уточнил Шейн, замечая сникшее состояние русского.              Розанов помотал головой и закрыл глаза. Почти вслепую он прошёл в свою комнату, обрушиваясь на кровать.              — Тебе бы помыться, — легко отшутился Шейн, стараясь разрядить обстановку.              Он остановился в проходе, не решаясь зайти. Возникло ощущение, что, если он сделает ещё один шаг, его тот же час прогонят, чего он не хотел.              — Тебе бы перестать мямлить и лечь рядом, — парировал Илья.              Удивленный резкой сменой настроения Шейн прошёл внутрь, ложась на кровать.              Тихое сопение Розанова раздавалось эхом по комнате. Лучи луны мягко ложились на спутанные кудри. Усталость глаз ярко проглядывалась даже сквозь темноту в комнате.              — Она не пришла, — тихо, почти шёпотом произнес Розанов.              — Кто?              — Роуз не пришла, — досада в голосе отчетливо доносилась.              Шейн дёрнул руку в желании провести ею по спине. Успокаивающий дружеский жест. Но он уже привык себя одёргивать в явном желании пойти против своих внутренних установок.              — Она написала что-то?              — Нет, — всё так же тихо продолжил Илья. Подушка, на которой он лежал, немного заслонила его рот, из-за чего звук голоса был немного смят. — Она не пришла. Я прождал её три часа.              — Оу.              Илья сделал над собой мимолётное усилие, но приступил к тому, что рассказал всё Холландеру. Он уже почему-то давно потерял смысл в утаивании очевидного. Он рассказал и про клинику, и про то, как Доктор Вилсон настаивала на проведении МРТ. Единственное, чего он не упомянул, – это то, с чем он столкнулся в самом аппарате. Здесь отличилась его тяга к тому, чтобы уберечь Шейна от того, что в теории может принести боль.              Рассказ про Роуз не затягивался. Он ограничился лишь коротким рассказом о том, какой там вкусный кофе и то, как его кинули, не предупредив.              Был в этом закон подлости, который преследовал их по пятам.              Всё так или иначе идёт под откос, особенно в моменты, когда они готовы на ясность явлений.              Илья затих. Затих и Шейн.              Ритм их дыхания слился в симфонию, укомплектовывая всё в единый механизм. Едва заметно на своей щеке Илья ощутил тепло ладони. Он не спешил открывать глаза, в страхе развеять иллюзию.