Когда ты не был здесь

      Гостиная мягко рассеивалась под их ленивыми движениями. Времени вокруг не существовало, и больше ничего не имело значения. Илья тихо мурлыкал, лежа на твёрдых коленях своего Шейна. Парень спокойными и мягкими движениями перебирал игривые локоны кудрей, которые требовали тщательного внимания. В обычной жизни для Ильи его прическа была способом манипулирования. Многие становились пленниками очаровательного светловолосого кудрявого мальчика. Но, тихо посапывая под уверенным натиском пальцев, Илья отметил, что сейчас стал предметом, которым манипулируют.              Ему вспомнился незатейливый мультфильм. «Рататуй», вроде. В этой картине одна небольшая крыса могла управлять главным героем, сидя под его поварской шляпкой. Именно так и ощущал себя Илья. Отпустив контроль и сбросив все внутренние настройки, он передал пульт управления его Шейну. Больше ничего не имело значения. Мир сузился до нескольких спален, гостиной и выходов во двор, чтобы покурить.              Ведь Шейн так сильно ворчал на сигаретный дым.              На большом экране дорогого телевизора сменялись картинки одна за другой. Илья буднично предложил Шейну провести некоторого рода киномарафон, который ненадолго сможет их отвлечь от всего на свете. Неяркие кадры сменяли друг друга, а Илья цеплялся за них взглядом. На текущий момент очередь марафона достигла фильма «Вечное сияние чистого разума». По далёким воспоминаниям Илья воспроизводил в голове то, как он со Светланой лежал так же в Бостоне после очередного матча. Они наверняка молчали, обмениваясь короткими комментариями. Этот фильм они смотрели много раз. Светлане были близки идея и концепция, а Илья просто наслаждался компанией и эдакой фантастической романтикой экранных взаимоотношений.              Ему нравилось то, как Светлана каждый раз могла откопать очередной скрытый смысл. Но в такие моменты он предпочитал слушать, не являясь активным участником диалога.              Текущий просмотр фильма отличался от тысячи таких же, но с другими людьми. Илья с выдохом мог оставить в прошлом необходимость цепляться за смыслы и включаться в процесс философии. Он мог расслабиться и получать удовольствие от поверхностного просмотра с перерывами на ленивые поцелуи.              — Ты вообще следишь за сюжетом? — спросил Шейн, теребя за ухо Ильи.              Илья резко вдохнул воздух и нахмурил брови. Он слегка поёрзал на коленях Шейна и неуверенно произнёс:              — Конечно.              Шейн коротко фыркнул. Илья не следил за сюжетом, Шейну это было известно. Он наблюдал в отражении зеркала, которое стояло поодаль, всякий раз, когда Розанов закрывал глаза дольше, чем на две минуты. И не то чтобы он злился. Скорее его чувства вызывали противоречивый спектр. И он не совсем понимал, за что ухватиться, когда Илья вновь начинал тихо мурчать на его коленях.              — Тогда скажи, что сейчас происходит.              То-то же. Шейн, довольный скорым разоблачением, приподнял брови в ожидании и слегка наклонил голову.              — М-м-м, — протянул Илья, — люди страдают?              — Илья! — возмутился Шейн. — Ты же совсем не смотришь!              Заявление вырвало легкий смешок из горла Розанова.              — Вы так похожи.              — Мы?              — Ты и Света, — он смазано указал пальцем на Шейна, а потом в сторону. — Ваше отношение к этому фильму достойно похвал.              Шейн задумчиво проглотил слова, устремляя своё внимание сначала на экран, а потом обратно на Илью, который чуть привстал торсом, откидывая свою голову на диван. Он коротко закрыл глаза, обдумывая в своей голове фразу. Длинные ресницы чуть затрепетали прежде, чем он чуть приоткрыл взор. Илья улыбнулся.              — Она бы такую лекцию прочитала мне.              В голосе звучала некоторая тоска по другу. Илья задумчиво замолчал, сложив на груди руки. Под влиянием ровного дыхания они то поднимались, то опускались.              — Скучаешь?              — По лекциям?              — По Светлане.              Илья не ответил сразу. Сначала взглядом он проследил за яркими волосами любовного интереса главного героя. Мысленно он примерил на себя несуразный образ буйства красок. Затем он всё же вернулся к Шейну.              — Это её любимый фильм, — ответил он, ускользая. — Но на этом моменте она всегда уходила пополнять тарелку с чипсами и приносила вдобавок ещё порцию газировки.              Шейн должен был поморщиться. В его голове вспыхнул образ его Ильи, который наверняка сидел со своей подругой в обнимку. История их взаимоотношений могла умалчивать физический контакт. Но украденные интимные моменты, свидетелем которых он стал, прямо указывали на его наличие. Так или иначе, вспыхнула гора пустых пачек из-под чипсов и газировки, и, несмотря на своё одностороннее отношение к этому всему, он ярко видел это перед собой. И, к своему удивлению, легко улыбнулся, словно на него напала ностальгия. Образ домашнего Ильи был достаточно притягателен.              — Почему? — искренне спросил Шейн.              — Она всегда считала, что здесь герой поступает по-идиотски, — коротко отметил Илья. — По её словам, он принимает импульсивные и эмоциональные решения, а потом удивляется, что они имеют последствия.              — Всё имеет последствия.              — Да, именно поэтому он и идиот.              — Что логично, конечно же.              — Она каждый раз говорила об этом, — добавил Илья на выдохе.              Он немного сполз по спинке дивана, касаясь головой плеча Шейна. Теперь касания друг друга становились такими правильными. Они не требовали осторожности и страха. Несли в себе бытовой характер, сохраняя явь нежности.              — Каждый? — удивился Шейн. — Это же сколько раз вы смотрели его?              Илья недолго молчал, считая количество просмотров.              — Не могу быть полностью уверенным, но раз тридцать точно.              — Тридцать?              Скрыть удивление было невозможно. Повышенная тональность и резкое движение телом выдали Шейна, отчего Илья недовольно поморщился.              — Тридцать, — пробурчал он. — Раз, два, три, четыре, тридцать.              — Это не раз, два. Это тридцать раз!              — И ты представь! Все тридцать раз она говорила, что он идиот.              В конце концов Холландер замолчал, хоть и продолжал удивляться. Каждую реплику он проецировал в своей голове тридцать раз, представляя, как это, наверное, было трудозатратно удивляться всем сюжетным поворотам, словно впервые. Но всё же это носило в себе некоторый шарм. Не сказать, что Шейн наверняка мог вспомнить, что смотрел этот фильм или другие ровно такое количество раз. Но он отметил для себя, что, если человек готов проживать одну и ту же историю снова и снова, значит он самолично обрекает себя на эти эмоции, ощущая потребность в их проживании.              Не будь Илья добровольным заложником оков Светланы, Шейн бы наверняка привёл в своей голове философскую параллель с тем, что происходит в фильме, и с тем, что Илья испытывает сейчас.              Фильм они не досмотрели. Как бы Илья ни старался убедить Шейна в том, что внимательно следит за сюжетом, его закрытые глаза и тихое сопение сдали его с потрохами. Шейн, правда, заметил уснувшего Розанова не сразу. Для этого потребовались пара проигнорированных фраз и кульминационных моментов на экране.              Тем не менее, Шейн осторожно поставил фильм на паузу, выводя плеер на главный экран. Широким и размашистым шрифтом было продиктовано название фильма. Он перевёл телевизор в спящий режим, стараясь сопровождать свои движения минимальным шумом. Сон для Ильи не был роскошью. Он спал часто и много, что, если честно, немного настораживало Шейна. Но он раз за разом убеждал себя, что, если Илья спит так часто, значит в этом есть настоящая потребность организма. Для него не было большим секретом, что Илья пережил огромный перегруз не столько информации, сколько эмоций. Неудивительно, что организм просил, нет, требовал остановку.              Шейн медленно привстал, поддерживая тяжёлую голову Розанова. Он хотел выпутаться из этих нуждающихся объятий. Первая — она же и последняя — попытка была обречена на провал, когда сонный голос Ильи, хныча, раздался рядом. Розанов схватился за грубую ткань кофты, потягивая её на себя.              — Прошу, не уходи, — просил он, всё требовательнее сминая в своих пальцах кофту.              И, когда Шейн кивнул этой потребности и уселся обратно, Илья чуть ослабил хватку, падая в сон всё глубже.              Такими были их дни.              Как страницы одной и той же книги, они складывались друг в друга, образовывая рассказ, конец которого был слегка смазан и непонятен. Илья просыпался всё реже. И каждый раз, когда его глаза открывались, рядом с собой он находил Шейна. Иногда Холландер сидел со своей скучной книгой в кресле, иногда у окна, наблюдая за ходом природы. Однажды Илья нашёл Шейна на кухне. Он бесцельно перебирал содержимое шкафчиков, строя определённую систему. Будь Шейн реальнее, Илья мог с уверенностью направить того на проверку к психологу. Но в текущем эпизоде он только наблюдал за ним, разгадывая тайну системы.              Первые минуты после пробуждения стали для Ильи ритуалом. Он не сразу открывал глаза. Не вспоминал дату. Первая мысль была о Шейне. Илья старался услышать его прежде, чем увидит. Это удавалось не всегда, ведь Шейн передвигался и существовал в рамках этого дома удивительно тихо. Но, когда всё же удавалось, он на слух пытался понять, чем тот занимается.              Никогда не угадывал.              Порой Розанов ловил себя на том, что стал чаще следовать за Шейном без всякой на то причины. Шейн мог зачем-то перейти из одной комнаты в другую, а Илья оказывался всякий раз недалеко.              Даже курить Илья стал меньше. Количество выкуренных сигарет уменьшалось с каждым днём. Объяснял он это глубоким уважением к мнению своего Шейна. Но внутри себя Илья понимал: каждый выход во двор – это несколько минут в одиночестве. И если раньше подобная мысль была ему забавна, то сейчас он необъяснимо ощущал тревожность.              Тревожила не мысль об одиночестве. Он не хотел терять драгоценные минуты рядом. Только Бог мог знать, сколько им отведено, и от этого осознания каждый раз сводило живот в страхе.              Обратно в дом он возвращался быстро, его отсутствие оставалось незамеченным. Одна минута – это страх. Сигареты оставались недокуренными на половине. Немногочисленными палочками они лежали на дне уличного мусорного бака без чуткого внимания со стороны зависимого.              Потому что одна зависимость сменилась на другую. Более глубокую и требовательную.              Илья не проверял телефон, не читал сообщения и не откликался на звонки. Он не знал, какая дата на календаре и сколько времени. Ориентиром было солнце.              Оно ходило из комнаты в комнату и всякий раз брало новую книгу.              Илья влюбился в то, как Шейн читает.              Шейн никогда не раскрывал книги слишком широко. Он придерживал корешок ладонью, словно тот от неосторожного движения мог рассыпаться. Страницы он переворачивал медленно, будто находился под пристальным вниманием камер Slow-Motion. Если лист случайно загибался, Шейн сразу же его расправлял пальцами.              Илья даже не знал, что у него так много книг, пока не начал считать в уме количество обложек, которые видел в широких ладонях. Выбор Шейна удивительно падал на разного рода литературу. В его руках побывали как художественные романы, так и хроники спортивных полей. Он выглядел как ребёнок, который хватался за любую крупицу информации внешнего мира. Это было забавно и в то же время завораживающе.              И не скучно.              Илья мог лежать так очень долго, а потом перебить внутреннего чтеца Шейна и попросить того почитать вслух. В первый раз это стало несколько неожиданно для Шейна. Он не ожидал, что Илья проявит искренний интерес к его открывшимся увлечениям. Впервые он читал тихо, затем обретал внутреннюю уверенность, ощущая, как его слушают.              В редкие моменты у Шейна совсем не было настроения, и тогда он прятался. Шейн просто поднимал книгу выше, пропадая за цветастой обложкой.              — Ну, Шейн! — ворчал Илья. — Почитай.              Шейн молчал, испытывая терпение.              — Тебе не будет это интересно.              — Это невозможно, когда читаешь ты.              — И всё же…              Илья чуть привстал на кровати, приближаясь к парню. Он немного сощурил взгляд, разглядывая обложку.              — Подожди… — обдумывал Илья. — Ты что, читаешь путеводитель?              Илья звонко рассмеялся, сгибаясь. Он даже слегка подпрыгнул на кровати, откидываясь назад.              Шейн фыркнул.              — Да, и что?              На первый взгляд это действительно смешило Илью.              Но позже, закрывая глаза под ровный тон своего Шейна, он задумался. Сегодня Холландер читал про небольшие города на западном побережье, а вчера про историю хоккейной лиги пятидесятых годов. До этого и вовсе были маяки. Ещё раньше про птиц. Шейну было интересно абсолютно всё. Будто он пытался наверстать утерянное время, когда мир продолжал жить без него.              — Илья, тебе нужно поесть.              Наступали и серые дни. Они не были окрашены ни в какой цвет. Оставаясь смазанными пятнами, они завладевали мыслями Ильи, и тот терялся.              Однажды, когда Илья тихо сопел на диване, Шейн проводил привычную уборку в своём стиле. Переложить книгу в одно место, поставить вазу с сухоцветами в другое. И он наткнулся на телефон Ильи.              Шейн осторожно повернул голову назад, проверяя ушедшее внимание Розанова. Тихими движениями, которые стали его олицетворением, он взял телефон в руки и пару раз тронул сенсорный экран. Стояла блокировка.              Шейн закусил внутреннюю сторону щеки, обдумывая правильность своего поступка. Он ещё раз обернулся, как будто боялся, что его заметят и отругают. Но вторжение в личное пространство ощущалось слишком необходимым. Не давая себе возможности передумать, он смахнул блокировку наверх. Он знал пароль Розанова. Это был странный набор цифр, который он однажды без особого усилия смог подглядеть.              Тревожно касаясь экрана, он вывел: 2481.              Телефон в руках бесперебойно завибрировал. Одно сообщение сменялось другим. Экран был исполосован уведомлениями о пропущенных звонках, сообщениях и напоминаниях.              

«Привет, Илья. Прошу, ответьте на звонок. Я тревожусь о вашем состоянии».

      

Доктор Вилсон

      «Илья, нам надо поговорить».       Света              

«Брат, давно не слышно тебя. Как ты? С кем ты?»

Клифф

      «Илья, чем быстрее вы дадите мне ответы, тем скорее я смогу вам помочь».       Доктор Вилсон              

«Я думаю, нам стоит ещё раз поговорить».

Неизвестный

      «Всё не то, чем кажется».       Света              

«Умоляю, пролайкай её в инстаграме, это просто супер бомба. Она тебе сразу же даст контакт».

      

Клифф

      «Котик, спрятался?»       Неизвестный              

«Это ты так сильно избил Макса?»

Саша

      «Илья, не вынуждайте меня выезжать по вашему адресу в медкарте».       Доктор Вилсон              Количество поражало. Оно выбивало воздух из лёгких и напрочь стирало способность ясно мыслить. Шейн знал и понимал, что Илья теряется. Но он не мог в точности себе вообразить, что это состояние настолько губительно. Он отложил телефон так же тихо, как и взял его, делая для себя определённые выводы.              Шейн пообещал себе разобраться с этим позже.              В тот вечер Илья проснулся так же неспешно, как и во все остальные дни.              Шейн улыбнулся ему, мягко проводя ладонью по кудрям.              — Доброе утро, котик, — Шейн старался удивлять Илью настолько, насколько это было возможно в их ситуации.              От изумления едва проснувшийся Илья раскрыл глаза.              — Мне послышалось, или ты действительно заговорил на русском?              Шейн улыбнулся и кивнул.              — Нет, это всё сон.              Илья завернулся в плед.              — Илья, еда.              — Не хочу есть.              — Надо.              Послышалось небольшое шуршание, а затем Илья коротко фыркнул.              — Давай сначала посмотрим что-нибудь, а потом я поем твою суперздоровую пищу.              Шейн согласился. То, в чём Илья не терял навык, – это в способности спорить. И мало того, выходить победителем из каждого спора, который был выдвинут на повестку дня. Поэтому, придя к более-менее удовлетворительному компромиссу, Шейну ничего не оставалось, как терпеливо смотреть на то, как тщательно Илья нажимает на кнопку в пульте, прерываясь на нередкие зевки.              — О, интересно, — пролепетал Илья.              Шейн отвлекся от разглядывания окна и вернул взгляд на экран телевизора.              — «Вечное сияние чистого разума», — прочитал Розанов вслух.              Холландер готовился к тому, что Илья снова начнёт рассказывать о том, какой герой идиот. Ведь тот поступает импульсивно, цинично, необдуманно. Он заготовил парочку аргументов против. За время сна Ильи у Шейна было достаточно времени для рефлексии.              — О, и Джим Керри снимается, — удивился Илья.              Удивился?              — Давай посмотрим? — предложил Розанов.              Шейн тупо уставился на экран телевизора, на котором вырисовывались уже знакомые ему актёры и слова. Он немного повёл головой, считая, что ему послышалось.              — Этот фильм? — на всякий случай уточнил он.              — Ну да, — самозабвенно пожал плечами Илья. — Я люблю Джима Керри, а этот фильм ещё не видел. Странно, что он прошёл мимо меня.              И тогда всё встало на свои места.              Шейн медленно перевёл взгляд на Илью. Тот уже увлеченно запускал процесс просмотра фильма, выжидая начало действий на экране. Он действовал будто впервые, неуверенно. Холландер разглядывал и старался прояснить для себя детали. Выкрутить контраст, повысить яркость. Сделать всё, чтобы эта картинка стала яснее самого жаркого дня.              Илья нахмурился.              — Ты чего?              Шейн не ответил. Он неуверенно помотал головой из стороны в сторону, нахмурившись. Он вдруг вспомнил десятки мелочей, которые до этого складывались в бессмысленную мозаику. Шейн больно напряг желваки, стискивая челюсть. В голове вспыхнули повторяющиеся вопросы, одни и те же истории, потерянные мысли. Особенным стало воспоминание о странных паузах, во время которых Илья смотрел куда-то сквозь него.              Раньше для Шейна это было случайностью. Или он вовсе удобно не замечал, стараясь сохранить привычный ход истории. Как тогда с таблетками.              Он не поднимал эту тему с Ильёй. Не выяснял, почему тот считал количество в своей ладони. Не спрашивал, пьёт ли тот их в целом. Он делал выводы, исходя из коротких проверок, выуженных моментов. Проверяя количество в страхе, он забыл о главном. О том диалоге, который не произошёл.              И ведь всё имеет последствия?              И не поступил ли он по-идиотски, когда пустил ситуацию на самотёк?              — Шейн?              — Нет, ничего, — наспех произнёс он.              — Ты странный, — коротко усмехнулся Илья, отвлекаясь от фильма.              — Себя-то давно видел в зеркале?              Пустая язва, скрытая шутка. Но Шейн продолжал смотреть на Илью. Долго и изучающе. Он пытался понять, когда всё стало так. Когда он начал терять Илью?              Илье не становилось лучше. Он перестал двигаться, словно человек, который лёг отдохнуть посреди снежной бури.              Джим Керри на экране смеялся впервые, а Кейт Уинслет улыбалась в ответ на его реплики. Всё это было легко, задорно. Илья, увлеченный сюжетом, впервые не спал, внимательно устремив взгляд в экран. Он хмурился, улыбался, молчал. Будучи искренне заинтересованным, он будто переставал дышать. И всё это время Шейн никак не мог этого понять.              Его били каждый раз под дых, когда он вспоминал снова и снова моменты, которые не были должным образом проанализированы. Собственная вина разрезала сердце. Оно кровоточило, но продолжало биться, в попытках найти выход из этой ямы.              — А вот теперь я голодный, — задорно произнёс Илья, вставая с кровати.              Телевизор погас в финальных титрах, сжимая Шейна в тиски.              Холландер прокручивал в своей голове множество векторов, сторону которых можно принять. Сценарии событий были яркими и отчетливыми. Слова, которые стояли в очереди в ожидании быть сказанными, осели на языке. Но всё же внутри себя он обнаружил, что не столько сконфужен, сколько разочарован. В себе, в окружении.              Он не мог понять, как действовать, и от этого буйство возможностей буквально сковывало движения.              — Ну, пойдём, — позвал Илья, — я буду давиться твоей здоровой пищей.              Энтузиазм, которого придерживался Илья, стал удивлением.              Но Шейн не двинулся. Илья закатил глаза и протянул руку.              — О боже, Холландер, — протянул он, — я не буду жаловаться на твою траву, перестань играть в гляделки.              Не впадая в сопротивление, Шейн тяжело задвигался, разминая конечности. Призрачная кровь прошлась по венам, ударяя в виски. Он наблюдал, как Розанов уже через десять минут сидел за столом и с необычайным аппетитом уничтожал еду.              Смена настроения стала решающим фактором грядущего разговора. Но Шейн всё ещё был в сомнениях. Стоя посреди минного поля, он смотрел, как раз за разом неподалёку гремит взрыв, а сам трусливо стоял на месте в нежелании идти навстречу.              — Чего моська кислая? — прожевал Илья, утягивая своё внимание на стакан с водой.              Шейн помотал головой и поджал губы. Он сложил руки на груди, мысленно придавая себе смелости на один шаг.              — Да брось, — сейчас Розанов звучал уже отчётливее.              — Всё нормально, — соврал Шейн.              — Холландер.              Илья, словно маленький щенок, наклонил голову вбок, считая, что с иного ракурса обстоятельства прояснятся и тучи разойдутся. Уж больно напряжённым выглядел Шейн. Это-то и не давало покоя.              — Просто… — замялся Шейн и закусил нижнюю губу. — Помидоры закончились.              — Помидоры? — повторил Илья, хмурясь. — Тебя огорчили помидоры? — он слегка улыбнулся, закидывая в свой рот новую порцию еды. — Советую сделать переоценку своих приоритетов. Гляди, в следующий раз ты рассеешься из-за отсутствующего булгура.              От вынужденной лжи у Шейна свело ноги и онемел язык, словно в наказание за совершенный грех. Как фарфоровая кукла, он не двигался и продолжал следить за резкими движениями Ильи. Он следил, как вилка взмывает в воздухе и пропадает во рту с редкими стуками о белоснежные зубы. Но к горлу подходила обжигающая правда: она уже была готова вырваться из оков. И прежде чем дать ей спуск, Шейн глубоко вздохнул, смотря вверх.              — Илья, — произнёс он тихо. — Мы смотрели этот фильм.              Но Розанов не сразу понял.              — Ты о чём?              — «Вечное сияние чистого разума».              Илья замер и посмотрел сначала в одну сторону, затем в другую. Он проверял наличие свидетелей этого очевидного факта.              — Ну… да? — протянул он. — Я знаю.              — Нет, — перебил Шейн, — не сейчас. Раньше.              — Раньше? Ты что-то вспомнил?              Если Илья отыгрывал роль дурака, он отлично справлялся с этим. Но Шейну было не до спектакля. Он старался запереть внутри себя тревогу и слёзы.              — Нет, — он сильнее сжал руки на своей груди, заостряя внимание на боли. — Ты, я. На неделе смотрели его, а ты не вспомнил.              — Шейн, — заулыбался Илья. — Ты ошибаешься.              — Нет, к сожалению.              — Да, ошибаешься.              — Нет, Илья. И ты смотрел его не только со мной, — он выдернул факт щипцами. — Со Светланой.              — Со Свет… Что ты несешь?              — Тридцать раз.              Илья уже перестал есть, его рука сначала замерла в воздухе. А затем опустилась. Вилка звонко стукнулась о тарелку, оповещая о недовольстве.              — Шейн, ты несешь чушь, — протестовал Розанов, вставая из-за стола. — Всё, что ты делал на этой неделе, – это читал свои книги, а я слушал тебя. Мы только сегодня смогли добраться до телека, и то потому, что я уснул рядом с ним.              Илья размашисто зашагал по кухне, а Шейн закрыл глаза, выравнивая дыхание. Сквозь веки и недовольное ворчание он слышал, как каждый шаг давался с трудом. Но он был так необходим тому, кто хотел спрятаться от обличающей правды.              — Какие книги? — спросил Шейн, обращая на себя внимание Ильи. — Какие книги, Илья? Назови хоть одну.              Глаза Розанова бешено забегали, а рот приоткрылся. Он рвано вдыхал воздух.              — Пу…теводитель?              Утверждение, сорванное с губ, прозвучало с ноткой сомнения.              — Не сегодня.              — Ты попросил назвать хоть одну, — шах и мат.              — А теперь прошу назвать ту, что была прочитана мною тебе не сегодня, — отчеканил Шейн. — Разве это так сложно?              Холландер с горечью осознавал, что действует грязно. Он не говорил напрямую о своих наблюдениях, а толкал Илью к ним. К правде, которая, как скоростной поезд, вот-вот должна была пролететь по рельсам, срывая головы.              Тишина мгновенно пластом легла между ними. Илья медленно закрыл рот и опустил руки.              — Это бред. Я не собираюсь отчитываться перед тобой. У нас что, первое сентября? — спросил Илья, защищаясь. — А это список чтения на лето? Что за истерику ты мне устроил?              — Илья!              Лопнуло терпение, как воздушный шар. Шейн громко воскликнул, вставая со стула. Деревянные ножки со скрипом прошлись по поверхности пола, добавляя больше гнева.              Крылья носа раздувало, Шейн опёрся руками о стол. Илья немного дёрнулся и шагнул назад. На секунду показалось, как Шейн побледнел и сверкнул, пропадая на миг.              — Хватит увиливать, — начал он жестко. — Пожалуйста, скажи, что ты принимаешь таблетки.              На самом деле Шейн был согласен на любой ответ. На любую ложь. Ему было плохо. Его движения становились ледяными, он чувствовал, что что-то должно произойти. Затишье перед бурей затянулось, а буря всё никак не настигала, оттого тревога окутывала, словно шарф.              Колючий шерстяной шарф.              — Я, — начал Илья. — Я…              Илье хотелось соврать. Но, к своему страху, он понял, что не помнил.              — Ты?              — Я, наверное, да…              Неуверенность сквозняком прошлась по нему. Илья нахмурился и принял свой обычный образ безразличия.              — Они мне не нужны, мы это обсуждали.              Шейн опустил голову, окунаясь в отчаяние. Небольшой всхлип сорвался с его губ, а ноги подкосились.              Ужасающее опустошение.              — Они. Нужны, — сказал Шейн, выделяя каждое слово.              — Нет.              — Да! — крикнул Шейн. — Нужны!              — Я не сумасшедший!              Шейн рассмеялся себе под нос. Он выпрямился и, сокращая расстояние, подошел к Илье так близко, что начал ощущать на своём лице рваное дыхание.              — Ты? — усмехнулся он. — Ты не сумасшедший?              Илья замер.              — Илья, да ты же сам с собой разговариваешь сейчас.              — Что ты несёшь?              — Меня нет. Я – плод твоего воображения. Меня не существует.              Слова, произнесенные в гостиной, обжигающими слезами стекали вниз. Шейн стоял на своём, не колеблясь. Только мокрые мерцающие щёки выдавали его страх перед правдой.              — Меня нет, — добавил он тише.              Илья часто заморгал, нахмурился и отшатнулся.              — Что ты несёшь?              Пощёчины, которые раздавал Шейн, были больнее ножа в спину. Они удавкой стискивали шею, перекрывая доступ к кислороду.              — Правду?              Розанов резко затряс головой, проводя ладонями по своим кудрям.              — Нет, это бред, — протестовал он. — Ты не прав.              — Разве? — Шейн закусил губу. — Кто-то кроме тебя может подтвердить реальное наличие меня в этом доме?              Вопрос был вызовом.              Илья тупо уставился на Шейна, рассматривая силуэт напротив себя. Он не мог вникнуть. Он не мог понять. Почему-то все слова вновь смешались, а смысл обрывался.              Разве слов Ильи недостаточно? Разве его зрения, осязания и обоняния не хватает, чтобы подтвердить, что его Шейн существует? Почему они вообще завели этот бессмысленный диалог?              Илья наблюдал, как тяжелые градины слёз звонко стекают вниз и разбиваются о деревянный пол.              И он не мог противостоять. У него не было аргументов против. Всё, что было в его руках, – его действия и его чувства, которые не могли быть опровергнуты.              Это реально.              И прежде всего он докажет это себе.              Он резко шагнул вперёд, оказываясь опасно близко к Шейну. В последний раз смотря в его глаза, Илья грубо притянул его за затылок к себе. Он почти укусил губы, так сильно он желал доказать себе. И доказал.              Губы были мягкими, тёплыми и податливыми. Шейн сопротивлялся, бормотал.              — Это неправильно.              Но Илья больше не слушал, утопая в том, как сильно он желает достичь самого главного доказательства. Его руки проникли под худи, а сам он торсом грубо толкал Шейна в сторону стола. Их ноги почти запутались в движениях, которые задал Розанов, но, как только Шейн упёрся копчиком о ребро стола, они обрели равновесие.              Резким движением Илья подтянул выше мешающее худи, стягивая его через горло. Шейн оставил попытки сопротивления, отдаваясь всей своей искренней взаимностью в движения тела. Илья схватил того за бёдра и грубо притянул к себе, ощущая ногой накатившее возбуждение Холландера. Он нарочито дерзко укусил нижнюю губу, оставляя на ней небольшой кровоподтёк. Шейн выгнулся, обдавая губы Ильи протяжным стоном, который стал олицетворением боли и желания.              — Не надо, — силы исчезали, но Шейн вторил шёпотом.              И сам себе противореча, возвращался за новым мокрым и горячим поцелуем.              Руки Ильи нащупали знакомые очертания маленькой пуговицы, которая отделяла его от доказательства реальности. Он оставил мокрый и смазанный поцелуй на подбородке, обращая свое внимание на шею. Проворные пальцы наспех расправились с пуговицей, а затем и с ширинкой, а губы очерчивали длинную влажную дорожку кровавых поцелуев на шее.              Илья требовал. Он брал. Он доказывал.              Мысленно отвечая на все заданные вслух вопросы, он запустил пятерню в короткие тёмные волосы Холландера и с болью оттянул их вниз, обнажая большую площадь белой шеи. На ней виднелись яркие полосы вен. Дорожка вела от уха и до самого сердца, пульсируя и маня. Примеряя на себя роль вампира, Розанов зарылся в шею. Он вдыхал слабый запах кожи, касался зубами её бархата. Но одних прикосновений быстро стало недостаточно.              Он требовательно спускался вниз, ощущая, как гулко вздымается грудь Шейна, пока тот всё ещё пытается держать контроль.              Слишком быстро Илья оказался на коленях, зарываясь носом в боксеры. Джинсы уже лежали под ногами, а сквозь оставшуюся тонкую ткань проступал твёрдый контур возбуждения Шейна. Илья не медлил, он хотел взять всё, что ему принадлежало. И поэтому его движения обрели новую глубину. Ладони действовали грубо и почти болезненно нежно. Илья прижался губами к уже влажной ткани, выдыхая сквозь свои налитые кровью губы горячий воздух. Длинные пальцы скользнули вверх по бёдрам Холландера, очерчивая напряженные мышцы. Он старался угомонить дрожь, что ощущал на поверхности, нежными поглаживаниями. Утешение сработало. Шейн дёрнул бёдрами вперёд. Ликуя, Илья удержал того, прижимая к ребру стола.              — Тш-ш-ш, — протянул Илья.              Звук леской обвился вокруг тела, сковывая Шейна.              Пальцы Ильи грубо стянули боксеры вниз, освобождая налитую кровью плоть. Кожа Шейна была горячей. Головка чуть подрагивала, влажно блестя. Завороженно глядя на член, который отчаянно требовал касания, Илья закусил нижнюю губу и затем облизнул её. Прежде чем подарить себе наслаждение, он скользнул рукой к своему подбородку, перекатывая накопленную слюну на дрожащие пальцы. А затем он поднёс их к сжатому кольцу мышц.              Шейн неожиданно замер и перестал дышать, когда первый палец начал медленно проникать внутрь.              — Шейн, расслабься, — выдохнул Илья, касаясь губами головки члена. — Я хочу, чтобы ты чувствовал меня везде.              Не дожидаясь разрешения, он синхронно скользнул по всей длине члена, пока пальцы методично растягивали Холландера. Это было пыткой. Сначала один палец, осторожно вращаясь, разминал тугие стенки. Шейн протяжно застонал, когда Илья добавил второй палец. Движения были глубокими, ритмичными, идеальными. Они профессионально дополняли то, как Илья вбирал глубоко в горло член. Когда пальцы входили до упора, касаясь бугорка мышц, Шейн шумно выгибался.              Редко Илья цеплялся глазами за то, как старательно Шейн выдерживает равновесие, дрожа всем телом.              — Илья, пожалуйста, — молил Шейн.              Его голос сорвался.              На молитвы Илья ответил моментально. Он добавил третий палец, отчего Шейн вскрикнул, рьяно хватаясь за край стола. Растяжение граничило с болью. Илья это понимал. Но это его не останавливало. Он двигал пальцами, разводя их внутри, пока его рот продолжал работать над членом. Слюна в изобилии стекала по подбородку вниз, смачивая кожу. Пальцы уже двигались свободнее, а мышцы постепенно поддавались. Илья ощущал на физическом уровне то, как Шейн расслабляется.              Розанов с наслаждением продолжал насаживаться ртом, ощущая терпкий вкус предэякулята. Стоны становились громче и отчаяннее.              Это длилось долго. Минуты растягивались в вечность. Илья то ускорялся, заставляя Шейна балансировать на грани оргазма, то замедлялся, не давая тому кончить. Продолжая растягивать, он хотел насладиться каждым мгновением момента. Доказать себе, доказать Шейну.              Илья медленно вынул пальцы, и Шейн издал разочарованный стон, когда со всех сторон пропала близость. Розанов встал и развернул Шейна к себе спиной. Он прижался грудью к его спине и поцеловал в плечо. Свободной рукой он освобождал себя от одежды, протяжно выдохнув, когда член обдало прохладой.              Илье не требовалось руководить процессом, но Шейн источал это желание. Чтобы им вели. Чтобы им командовали. Розанов еле коснулся пальцами спины Холландера. Тот выгнулся и, повинуясь, опустился всей грудью на прохладную поверхность стола.              Илья вошёл медленно. Сантиметр за сантиметром. Он давал Шейну почувствовать каждое мгновение. Давал себе возможность ощутить реальность. Головка преодолела сопротивление растянутых мышц, и Холландер застонал. Илья продолжил движение, заполняя его до упора, пока их тела не соприкоснулись полностью. Илья замер внутри, давая время привыкнуть. Его губы скользнули по шее, оставляя влажные нежные поцелуи.              Первые толчки были медленными и глубокими. Почти гипноз. Илья двигался, выходя почти полностью и снова погружаясь до конца. Его руки старались найти своё предназначение. Они блуждали по телу Шейна. Одна ладонь легла на горло, ощущая бешеный трепет пульса. Другая скользнула вниз, к члену. Рука обхватила всю толщину и начала двигаться в такт толчкам.              Темп постепенно нарастал. Пальцы сжимались сильнее на горле, толчки становились жестче и глубже. Стол скрипел, отодвигаясь. Илья ловил каждый стон Шейна, каждый его всхлип и молитву.              Он перевернул Шейна на спину, не выходя из него, и навис сверху. Их взгляды встретились. Илья увидел разрушение, которое стало отражением в глазах Холландера. Слёзы, пот, припухшие губы и расширенные зрачки. Они смотрели друг на друга, не отводя взгляда. Илья взял его за подбородок, большим пальцем стёр слезу и впился в губы.              Шейн обхватил его ногами за талию, руками за плечи. Илья начал двигаться снова. Медленно, раскачиваясь. Каждый толчок был глубоким. Он держал лицо Шейна в ладонях, выцеловывая обещания на лбу, веках, губах. Розанов позволил себе ускориться не сразу. Только после того, как Шейн начал просить о большем. Но даже в самом быстром темпе он не выпускал Холландера из своих рук. Он держал его за руку, переплетая пальцы. Их дыхание смешивалось, стоны слились в единый ритм. Илья ощущал, что оргазм уже скоро накроет их.              — Пожалуйста, — всхлипнул Шейн, — я больше не могу.              Только после этого Илья позволил себе не сдерживаться. Он двигался быстро и жёстко. В каждом хлопке тел, в каждом стоне скрывалась тоска.              Они кончили почти одновременно. Шейн с криком, изливаясь себе на живот, а Илья с глухим рыком, заполняя его до последней капли.              Розанов рухнул на Шейна, прижимаясь всем телом. Несколько минут они лежали неподвижно, тяжело дыша.              А затем буднично заговорили о чём-то отдалённом.              Ощущая, как напряжение возникшего конфликта почти сошло на нет, Илья с тихим влюблённым смешком сполз с Шейна, помогая тому привстать. Он наспех сказал что-то про ванную и полотенце и скрылся за углом.              Илья быстро привёл себя в порядок, накидывая на своё тело первые попавшиеся домашние штаны. А когда вернулся обратно на кухню, увидел не того Шейна, что оставлял всего пару минут назад. Он надеялся. Правда, надеялся, что их конфликт исчерпан. Но глаза и застывшие в них слёзы выдавали противоречие.              Уже одетый, Шейн переминался с ноги на ногу, готовясь снова убить. Его пальцы нервно теребили край наспех надетого худи. Он был взлохмачен, раскраснён. И ужасно обеспокоен.              Илья рискнул начать первым.              — Шейн, пожалуйста, не надо.              Голос Розанова держался, но на последнем слоге дрогнул. Он ничего не мог поделать с той слабостью, которая пробуждалась всякий раз, когда он смел взглянуть на Шейна.              — Илья, я так больше не могу, — всхлипнул он.              — Шейн, не надо, я тебя прошу.              Он уже умолял, в панике сдерживая слёзы. Его грудная клетка медленно сжималась, словно под грузом пресса. Каждый вдох давался с трудом.              — Илья, это надо прекратить.              — Прекратить что? — Илья постарался сократить между ними расстояние, но Шейн вытянул вперёд свою ладонь, как щит, словно стоял перед хищником.              — Ты болен.              — Я… — продолжение застряло в горле Ильи.              — Ты болен, я тебе наношу вред.              — Шейн, это бред.              Брови Ильи изогнулись, а рот рьяно хватал воздух. Губы его дрожали. Те самые, что всего пару мгновений назад ощущали взаимность чувств. И сейчас их диалог был едва ли насмешкой судьбы.              Нет. Нет. Нет.              Мысль пульсировала в висках, словно пуля от револьвера.              — Это не бред, Илья, — плакал Шейн. Слёзы текли по его щекам, капали на грудь. — Я вижу, что тебе больно. Я вижу, что плохо влияю на тебя.              Илья бесцветно рассмеялся на этот абсурд. Но Шейн продолжал.              — Я видел, что ты делал в спальне. Я вижу, что ты забываешь детали. Я вижу, что ты разрушаешься. День за днем ты растворяешься.              Илья завертел головой в протесте. Кудри ниспадали на глаза, но Илья не спешил их убирать, игнорируя дискомфорт.              — Я тебя разрушаю. Пожалуйста, начни терапию.              — Она мне не нужна.              — Начни.              — Нет! — крик вырвался из самой глубины души. — Я не хочу! Я боюсь! Ты не понимаешь, каково это потерять тебя!              Шейн молчал, его губы дрожали, а глаза раз за разом дёргались, скрывая боль.              — Мне это не нужно, правда, — Илья старался убедить Шейна в своей правде. — Если тебя не будет рядом, то зачем мне быть здоровым?! Зачем мне быть вообще?              — Я тебе не нужен.              — Ты? Шейн, — обратился медленно Илья к парню. Его голос упал до шёпота. — Ты лучшее, что происходило со мной. Ты, блять, реальнее всего на свете. Я не понимаю твоих сомнений на этот счёт. Мне не нужны таблетки, психотерапевты и вся остальная чушь, чтобы доказать это.              — Это неправильно.              — Это?! Это, блять, самое правильное, что я делал в своей жизни!              — Но всё же…              — Шейн, не надо.              Илья увидел в глазах Шейна выписанный приговор.              — Я тебя оставлю.              — Нет, прошу, — колени Ильи подкосились.              Илья схватился за край стола. Того самого, на котором они… нет.              — Это надо, — твердил Холландер, как заведенная кукла.              — Шейн, я тебя… — но фраза оборвалась на середине.              Слово застряло осколком внутри горла.              Илья замер.              Осознание пришло не сразу.              Илья проморгался, захватил воздух. Перед глазами всё плыло. Комната теряла очертания. Но иллюзия не исчезала. Шейна не было. Не было его присутствия, его голоса, его взгляда. Только еле уловимый запах оставался в воздухе, но уже таял, как последнее доказательство его существования.              И первое, что ощутил Илья после того, как понял, что произошло, – это боль, раздирающую его горло от нечеловеческого крика. Он кричал так, будто его резали заживо без анестезии. Он упал на колени и кричал, пока голос не сорвался в хрип.              Шейн исчез, и теперь Илья чувствовал, что навсегда.              Это конец единственной реальности, которая была у него.