Когда ты не был здесь

      Сладковатый запах гнили уже забился под простыни. Словно исповедь самого разложения, каждый уголок дома был пропитан этим несносным ароматом. Илья уже перестал замечать окружающее. Что это было? Вроде паста? С курицей? Без? Воспоминание рассыпалось в сознании, как пепел. Пришла пора убрать со стола этот надгробный холмик, разлагающееся блюдо от Шефа, но встать с кровати было непосильно. Каждое движение рук и ног давалось так тупо, что эхом раздавалось болью в суставах.              Именно поэтому Илья решил взять пример с еды. Не двигаться. Срастись с тишиной.              Первые дни его резали наживую. Отрывали кусок за кусочком. Илья кричал от боли. Выл в пустоту и искал путь к спасению. Изо всех сил пытался найти Шейна, докричаться до него. Но это стало бесполезно, когда скальпель коснулся сердца и вырвал его с корнем. У него не осталось даже кровоточащей раны. Только зияющая, сквозная дыра.              Илья больше ничего не чувствовал.              Н       И       Ч       Е       Г       О              Убеждение в том, что Шейн не бросал его, ушло в забвение. Кем был Шейн? Его сладкой мечтой или извращённым способом погибели. Дом опустел в мгновение. Он перестал дышать. Трубы больше не гудели, пол не скрипел под весом мимо проходящих и смеющихся.              Это было… ожидаемо.              Без Шейна не было смысла в шуме, который Илья оставил позади. Держа в онемевших руках спички, он десятки раз зажигал их в руках, высекая искры надежды на абсолютное ничто. Следил, как мелкий язык пламени проходит по всей длине деревяшки. Взгляд шагал синхронно с тем, как огонь нападал на кожу пальцев. На удивление Ильи, он перестал чувствовать боль. Хотя первые укусы были единственным напоминанием о том, что Илья формально всё ещё жив и способен на эти ощущения.              Его кончики пальцев покрылись черным кружевом. Местами кожа протестовала пузырьками ожогов. Но и на тридцатой зажжённой спичке Илья безысходно надеялся, что дом вспыхнет и сотрет с лица земли отчаяние, которое его ломало.              Но этого не произошло. Последняя деревяшка не стала шагом в небытие.              Лёжа на полу, он опустил замутненный взгляд на кладбище огня. Скрученные и обугленные палочки едва ли пародировали скорченную и эмбриональную позу Ильи. Хотя он и понятия не имел, как лежал и как оказался здесь. Время свернулось в петлю и обняло шею. Всё тело онемело, покалывало и изнывало. Но он не двигался, всё реже открывая глаза.              Сквозь потрескавшиеся губы проскальзывал тихий оклик. Не то молитва, не то прощание. В мёртвый воздух уходил шёпот. Имя, которое когда-то что-то значило.              — Шейн.              Глубокой ночью он обнаружил себя в ванной. Бутылка скотча, в такт льющейся ледяной воде из душа, билась сначала о зубы, выбивая озноб, а потом о плитку. Колкий порыв обволакивал и держал в стальной узде. Скользя по сальным волосам, которые мокрыми змеями прилипли ко лбу, спадая на плечи, он путешествовал дальше.              Илья сделал ещё один обжигающий глоток. Ему было тепло.              Он вспомнил прощание и просьбу начать терапию. И сейчас это звучало почти логично и прозрачно. Вдали где-то, куда с трудом по миллиметру смог упасть взгляд, Илья увидел бутылёк с белыми бусинками. Они заставили задержать на себе взгляд, пылая былой фарфоровой привлекательностью. Забвение в пластике. Илья закрыл глаза, пытаясь вспомнить, сколько надо пить таблеток в день. Мысль была тяжёлой, словно камень, который лежал на нём. А затем он медленно подвёл себя к мысли: поможет ли это ему сфокусировать взгляд и снова увидеть хоть какой-то, пусть даже самый бредовый, смысл?              Какие бы мысли он ни подводил, они непременно подводили его.              Какая разница. Количество не имеет значения. Одна, пять, тридцать таблеток за раз. Какая, к чёрту, разница. Ему просто хотелось дотронуться до возможности снова что-то ощущать, кроме этого вакуумного ощущения опустошения.              Он сделал ещё один глоток перед тем, как вытечь из душа на коленях. Игольчатые струйки воды стекали с его головы на одежду и снова на пол, образовывая тёмную бесформенную лужу. Его голова гудела, нарушая координацию движения, отчего он едва ли смог с первого раза схватить этот сияющий бутылёк своими обожжёнными пальцами.              Илья грубо коснулся крышки и мыльным движением откинул её в сторону, забывая открывать глаза. Наклонив цилиндр, они на ладонь рассыпались в танце. В распахнутом взгляде не было понимания о количестве. Он несколько раз считал, утыкаясь горлышком от бутылки, каждую из них, но количество предательски ускользало.              Шейн видел его в таком состоянии раньше? Мог ли он предугадать этот финальный аккорд агонии?              Илья подумал о том, что если тот снова играет в прятки, то ему стоит напрячься. Илья слишком пьян, чтобы искать. Слишком мёртв, чтобы двигаться. Он так сильно устал. Он задумался о том, что таблетки могут быть некоторым обходным путём к победе. Шулерским ходом против самой жизни. Но для победы надо знать количество наверняка. Поэтому Илья, шатаясь, словно марионетка с порезанными нитями, загрузил бусины обратно в цилиндр, надеясь пересчитать, когда будет чуть трезвее текущего состояния.              Он дал себе отсрочку приговора.              Лёжа на кровати, сквозь толщу сна Илья слышал непрекращающиеся звонки. Настойчивый и требовательный звон вгрызался в тишину, а после замирал и угасал. Парень редко открывал глаза, обращаясь к аппарату. Он не вчитывался в имена, которые высвечивались на экране. Каждый звонок был брошенным спасательным кругом, а Илья отказывался за него хвататься, желая наконец захлебнуться и раствориться на дне.              Илья буквально запрещал себе фокусировать внимание на звуках. Запрещал себе поворачивать голову, давать каплю внимания. Телефон кричал, пока не охрип.              А потом пришла тишина. Она, как густая патока, обволакивала окружение и заставляла Илью раз за разом возвращаться туда, где было хорошо и спокойно. В то время, когда он не ценил подаренные секунды.              Он перебирал голыми руками осколки воспоминаний, не обращая внимания на наносимый вред.              Первое, что он смог едва уловимо восполнить в голове – запах Шейна. Родной и тёплый аромат. Словно парное молоко, которое мама заботливо поставила на стол. Шейн не источал грубые и яркие запахи. Призраки не пользуются парфюмом, а иллюзия подгоняет под мечты владельца. Так или иначе, Илья задыхался в простынях, в желании ещё раз почувствовать этот молочный запах кожи своего любимого человека.              Шейн пах безопасностью. Всем миром.              Раскатистый и хриплый смех Холландера был вторым, что смог вспомнить Илья. Он дёрнулся, перебирая моменты этой звонкой мелодии. Смех Шейна был лавиной, которая накрывала сразу. И, противореча самой себе, согревала, заражала. Илья всеми силами старался держаться за это воспоминание в тот момент, когда жестокое и пустое эхо издало тяжёлый всхлип, который сорвался с его губ.              В полудрёме, на границе между сном и кошмаром, Илья почти физически ощущал присутствие Шейна. Тепло рядом и тяжесть на кровати привычно призрачно витали на задворках. В редкие моменты ему слышались аккуратные шаги в гостиной. Он стремился заставить себя поверить в то, что Шейн сидит на краю кровати и охраняет его сон. Илья открывал глаза и звал Холландера, но в ответ ничего. Тени блуждали по дому в безмолвном истязании.              А затем к нему в гости пришла мама.              Воспоминания об Ирине не были приглашены заранее, но вторглись в это сотканное отчаяние так резко, что Илья замер. Мама смотрела долго, испытующе. Стеклянный и пустой взор был обращён в вопрос. Сколько ещё нужно ждать, чтобы стало легче?              Ирина улыбалась ему через силу, заправляла одеяло, убирала разбросанные бутылки из-под алкоголя. Она твердила о том, что всё будет хорошо. Но каждое слово сквозило ложью, в которую она едва сама верила.              Простынь, пропитанная слезами, прилипла к коже Ильи. На лбу гуляла лёгкая испарина. Но она не обращала на это внимания, разминая губы в диалоге.              — Я помню, как ты стояла тогда у окна, — прошептал он, а мама села на край кровати, подминая подушку. — Мне бы так хотелось тебя обнять и рассказать столько всего. Но, если честно, мне просто очень сильно не хватает тебя. Твоей поддержки, заботы. Улыбки, чёрт побери, — его голос охрип от безжалостного количества алкоголя, табака и минимального количества еды. — Ты была такой смелой.              На подоткнутую подушку скатилась первая слеза.              Она обожгла пространство.              — Я скучаю.              Мама понимающе кивнула, но ничего не ответила вслух.              Понимание сквозило в воздухе. Закономерность действий действовала удушающе. Илья видел необходимость быть как мама до самого конца.              Он пропадал.              В другой отсутствующий вечер он вновь вернулся к маме. Глотая очередную порцию водки, он уже не ощущал вкуса. Требовалась ли смелость, чтобы перешагнуть ту черту? Или достаточно было просто устать. Понять, что больше так не можешь жить. Илья прокручивал в голове последние дни. Пытался вспомнить, заметил ли он тогда какой-то знак или просьбу о помощи.              А потом понял.              Он сам сейчас ходячее предзнаменование.              Он стал как мама.              Единственный верный исход, который он видел, – таблетки. Логическое завершение этого извращённого уравнения, которое не имело других решений. Эта мысль пульсировала, как далёкий маяк, обещая покой.              Илья сделал ещё один глоток. Алкоголь лился в него рекой, размывая берега реальности. И в какой-то момент Розанов почувствовал странный привкус. Смесь горького химиката. Это не было похоже ни на что другое. Ни на какой коктейль. Может ли водка испортиться? Привкус расползался змеей по языку и проникал в горло. Но Илья забылся в этом, не обращая внимания. Его мозг больше не мог анализировать окружающее его.              Конечности начали аккуратно неметь, напоминая о себе. А веки удивительно резко налились тяжестью.              В этой точке между забытьём и пропастью его вырвал из полудрёмы настырный и требовательный стук в дверь.              Три удара.              Пауза.              Илья напрягся. Сделал усилие над собой, чтобы смочь сфокусироваться на этом звуке. Он едва ли различал сон и реальность. Но удары повторились.              Диван, который повторял ленивые изгибы тела русского, одиноко скрипнул. Илья вцепился кончиками пальцев в обивку, стараясь встать. Но тело предательски отказывалось его слушать. Огромной ватой он ещё сильнее обмяк на диване. Гостиная перед глазами плыла, словно аттракцион. А движения становились всё более мыльными. Он через пелену смог оттолкнуться рукой и привстать, но ноги резко поджались, отчего он упал обратно.              Илья нахмурился, не понимая.              Это не походило на привычный эффект опьянения. Он медленно развернул голову в сторону бутылки и опустил взгляд на дно. Отсутствующая жидкость внутри стала преимуществом для того, чтобы разглядеть мелкие белые вкрапления. У Ильи захватило дыхание, когда дверь медленно начала открываться.              Илья мучительно сглотнул накопившуюся слюну и поднял взгляд на отвлекающий звук грубых шагов.              — Тебя не учили, что двери нужно запирать? — раздалась насмешка на пороге.              Илья приподнял брови и зажмурился, стараясь стереть эту пелену, которая вторгалась в его зрение. Он открыл глаза и напрягся всем телом, чтобы различить силуэт.              Мужская высокая фигура опёрлась плечом о стену. Черная рубашка была идеально выглажена, а брюки прямыми цилиндрами спадали на блестящие ботинки. Игривая и издевательская улыбка сверкнула на лице.              Макс оглядел гостиную, не заостряя внимания на непонимающем Илье.              — Это весьма опасно вообще-то. Кто знает, какие незваные гости окажутся на пороге.              Он несколько секунд помолчал, оглядываясь по сторонам, а затем медленными шагами приближался к Илье.              Розанов хотел встать, выгнать гостя. Протест яркими красными пятнами вспыхнул в голове. Но тело стало чужим. Ватное подобие чучела. Он сидел на диване, часто дыша, в панике разглядывая то хищника, то возможность ко спасению.              Макс, напротив, каждый шаг растягивал. Как карамель. Он выказывал явное удовлетворение от своего эффектного появления, игриво улыбаясь. Рассматривая окружающий беспорядок, он несколько раз осуждающе цокнул, отчитывая Илью за слабость к грязи.              Подойдя ближе, он молча и выжидающе осмотрел распластанного Илью. Он скользнул взглядом на кровоточащие губы, на еле открытые глаза, на частое дыхание и на бледную, почти прозрачную кожу. Воздух в комнате вмиг стал тяжелее. Все звуки, окружающие пространство, прекратились. Как однажды замолкает лес, становясь свидетелем явления хищника.              Макс опустился на корточки прямо перед диваном, оказываясь на одном уровне с Ильёй. В эту секунду даже сквозь еле приоткрытые веки Илья мог разглядеть каждую чёртову морщинку на мерзком лице. Довольные искры пылали в воздухе, пожирая агонию Ильи, словно деликатес. Макс был настолько близко, что Розанов смог уловить запах дорогого парфюма. Аромат смешался с вонью перегара и застоявшейся еды, исходившей от Розанова, создавая тошнотворный коктейль.              Грейвс снова усмехнулся, смотря сверху вниз.              — Ты только посмотри на себя, — он растягивал слова в ласке. — Легенда НХЛ и кумир миллионов? Да ты же лежишь в собственной, — он остановился, изображая гримасу отвращения. — Это блевотина? Господи, ты настолько не смог свыкнуться с собственной ничтожностью?              Илья дёрнулся, напрягая всю свою внутреннюю ярость и стараясь хотя бы сфокусировать взгляд. Губы шевельнулись, но вместо проклятий из горла вырвался сиплый, мокрый хрип:              — Затк…нись… — еле слышно прорвалось сквозь толщу онемения.              Макс искренне удивился и раскрыл глаза.              — Оно разговаривает! — восторг отразился в вскинутых руках и ярком оскале. — Не, я, честно говоря, действительно удивлён. В тебе буквально лошадиная доза… — он осёкся. — А, впрочем, неважно.              Макс встал и сел рядом, приобнимая за плечи. Со стороны спектакль казался искренним проявлением дружеского тепла.              — Это так забавно, — начал он. — Ты был монстром на льду. Тебя боялись все. Шейн видел в тебе сильного соперника. А сейчас? — он потряс ободряюще за плечо. — Старик, ты пустое место.              Имя Шейна, произнесённое этим ртом, ударило волнами тока по парализованному телу. Илья смог найти силы в себе, чтобы попытаться скинуть с себя грубую хватку. Но он вновь ослабел после проявленной попытки.              Несмотря на явную слабость, сам факт продолжавшегося сопротивления выбил из Макса очередное удивление.              — А ты человек-открытие. Не сдаёшься до последнего? — он повернул свою голову в сторону Ильи, почти касаясь носом уха. — Мне вот интересно, — начал он, — на что ты надеялся, когда возомнил себя деятелем справедливости?              У Ильи перехватило дыхание. Новых вдох не совершался дольше положенного, и ожог отсутствующего кислорода коснулся спазмом лёгких.              — Весь такой пришёл на стрелу, типа ты сильный, способный. По факту сам себя и подставил. Ты избил невинного, ю ноу?              Напряжение отдалось в сердце.              — Знаешь, как удобно жить, когда ты имеешь связи почти в каждой из сфер общества?              Макс ненадолго замолчал, будто сам отвечал на свой вопрос.              — Ну, я думаю, знаешь. Ты же у нас всемирно известный факбой, — он посмеялся, словно сам не верил тому, что говорил. — Было несложно сделать так, чтобы в тот день не работали камеры. Дать на лапу кому надо и абсолютно безнаказанно рассекать по улицам Бостона. Единственное, в чём я допустил ошибку — наличие свидетелей.              Он неуклюже посочувствовал собственному провалу.              — Но даже с учётом этого дело быстро замнут. Впрочем, как и замяли дело с Шейном, — он сделал паузу. — Не правда ли?              Последний вопрос был явно обращён к Илье. Розанов отчаянно хотел вскочить и набить морду ублюдку, но сейчас мог лишь сидеть и слушать этот странный монолог, мотивация которого была до сих пор неозвученной.              — Мы с тобой одинаковые, — сказал буднично Макс. — И каждый из нас добивается своей цели через насилие. Я сбил тебя, потому что ты мешал мне и Шейну. А ты убил Шейна, потому что не мог пережить расставания. Прям Ромео и Джульетта.              Пауза.              — Ой, только не говори, что ты удивлён. Я знаю, что ты копал под дело Шейна. И как бы горько мне ни было это признавать, но да, это сделал ты. Удивлён, что ты не помнишь. Хотя головой ты нормально приложился тогда, — Макс склонил голову набок, наслаждаясь произведённым эффектом.              С тяжёлым выдохом он встал с дивана, почти подпрыгнув. Внутреннее ликование сочилось в каждом его действии и слове.              — Ты, — прохрипел Илья, — врёшь.              Гнев просыпался, как старый вулкан.              — Я? — Макс показал на себя пальцем. — Боже, какой мне прок то с этого. Ты вот-вот откинешься. Я вообще изначально пришёл сюда для того, чтобы удостовериться, что ты коньки отбрасываешь с осознанием сделанного.              Макс прошёлся по гостиной, отмеряя каждый шаг словом.              — Было бы обидно, если убийца моего любимого захлебнулся бы в собственной рвоте, не зная, что тот сделал.              Каждое слово сквозило напускной тоской.              — Я сначала не особо хотел. Пару раз захаживал к тебе, чтобы закинуть пилюли в твою водку, или скотч, или ещё куда. Ты удивительно благородный алкоголик. Если уходишь в запой, так со всей ответственностью.              Он оглядел комнату. Достав из кармана клочок салфетки, Макс взял ею бутылку, оценивая дно.              — Было не трудно добавить пилюли в твои коктейльчики. Как я уже сказал, ты слишком веришь миру, что даже входную дверь не закрыл.              Макс со звоном поставил стеклянную тару обратно, изображая отвращение.              — Ну и в целом, никто и не подумает, что смерть твоя насильственная. К тому моменту, как тебя найдут, ты уже достаточно разложишься, чтобы каждый препарат и их соединение распались внутри твоего организма. Ну, а если найдут раньше, то сделают вывод о том, что это ничто иное как суицид. Бедный Илья Розанов не смог справиться с виной после убийства своего соперника Шейна Холландера. Меня прям будоражит от того, как взорвется медийное пространство.              Макс замолчал и медленно приблизился к дивану Он опустился на колени прямо перед Ильёй, будто хотел начать изощрённую молитву. Но вместо этого он продолжал смотреть на Илью, ожидая ответа.              Полуживое тело, дрожащие веки и сиплое дыхание, которое с каждой секундой становилось всё реже, – всё это заставило что-то щёлкнуть в голове.              — Знаешь, — сказал тихо Макс. — Я так и не понял.              Он аккуратно протянул руку и провёл пальцами по щеке Ильи, оставляя за собой влажный след. Кожа Розанова была холодной и липкой.              — Что он в тебе нашёл? — прошептал Грейвс. — Что такого особенного? Ты же ничтожество. Ломал его, уничтожал. И в конце концов убил. А он всё равно…              Голос Макса дрогнул, впервые за весь вечер. Он сжал челюсть, проглатывая появившийся комок. Спустя секунду он резко наклонил голову, оценивающе вглядываясь в лицо напротив, а затем впился в губы Ильи.              Поцелуй был грубым. Не живым. Искусственным, словно растения в приёмном холле больницы. Макс двигался жёстко. Он почти прокусывал нижнюю губу Ильи до крови, разрывая засохшую корку. Он смешивал чужую кровь со своей слюной. Ему так сильно хотелось понять, что конкретно ему было недоступно. Почему так всё произошло. Его язык вторгся в рот Розанова, ощущая смесь табака и алкоголя.              Илья не реагировал. Он уже отпустил контроль.              Грейвс оторвался от губ, тяжело дыша. Его глаза блестели бешенством. Игривый оскал любопытства дотронулся до него, отчего тот провёл ладонью по шее Ильи. Он нарочито грубо сжал кожу, проверяя пульс. Тот был едва ощутимым, если и вовсе не отсутствующим.              — Ты даже не сопротивляешься, — прошептал он, и в голосе проскользнуло разочарование. — Тебе нравится, котёнок?              Макс дерзко откинул край футболки Ильи выше, обнажая бледное тело. Кожа была холодной и блестящей от пота. Ребра проступали на поверхность слишком отчётливо, сдавая измождённый вид своего владельца. Макс провёл рукой по животу, чувствуя, как под пальцами твердеют мышцы. Он спустился ниже, к поясу домашних штанов.              — Я просто хочу понять, — сказал он, расстегивая пуговицу, — что он в тебе видел. В чём ты лучше меня?              Он начал стягивать штаны ниже, чуть оголяя бёдра. Кожа там была почти синей. Илья не двигался. Грудная клетка редко вздымалась. Только где-то внутри теплилась последняя искра надежды.              Макс замер.              Он смотрел на тело, как на экспонат: выпирающие тазовые кости, тёмные круги под глазами, кровь, засохшая в уголке губ, обожжённые кончики пальцев. Макс закусил нижнюю губу и наклонил голову вбок. Он опустил свой взгляд ниже, оценивая свои намерения.              И вдруг его остановило острое как лезвие сознание. Он ведь хочет… Он правда хочет этого с почти мёртвым человеком? Даже если он хотел достичь доказательства собственной правоты, прежде всего он хотел, чтобы она дошла до адресата. А Илья уже ничего не чувствовал. Он бы не смог понять, как сильно погряз в этом дерьме.              Он даже бы не сопротивлялся.              Макс убрал руку, словно обжигаясь.              — Твою мать, — выдохнул он, отшатываясь.              Он откинулся назад, приземлясь на ягодицы. Он раскинул ноги, тяжело дыша. Внутри боролись демоны. Закончить начатое или отступить. И в конце концов победу одержало отвращение к тому, что он едва не сделал.              Макс Грейвс никогда не опустился бы до изнасилования трупа.              — Ты даже этого не достоин, — прошипел он, возвращая край штанов Ильи обратно.              Его движения были резкими, словно он хотел отгородиться от того, что сейчас происходило.              — Ты не стоишь того, чтобы я марал о тебя руки. Ты ничтожество. И умрёшь, будучи ничтожеством.              Макс поднялся, отряхивая колени. А затем он достал платок из кармана брюк и аккуратно протёр всё, к чему прикасался.              Уже на пороге он оглянулся:              — Прощай, Илья, — сказал Макс и скрылся.              В доме наступила пугающая тишина. Илья остался наедине сам с собой. Веки тяжелели. Одинокая слеза жарко стекала по скуле, проникая к искусанным губам. Перед тем как пришёл покой, он вернулся к Шейну. К его улыбке, веснушкам и тёплым уютным объятиям. Мысленно Илья извинялся за своё преступление и, надеясь на искупление, уткнулся в темноту.