Цветы, которые он не имел права любить

      Цзюнь У увидел его юным и смелым… таким прекрасным. Каждое движение было одновременно лёгким и точным, будто юный принц уже с детства знал, как держать себя в мире, полном ожиданий и правил. Он был нежным, словно утренний свет, но при этом его осанка была тверда, уверена — ни тени хрупкости, ни сомнения.       Наследный принц королевства Сяньлэ, ещё ребёнок, а уже сумел привлечь внимание самого Небесного Владыки.       Во время праздника фонарей, когда он спас ребёнка, стоявшего на краю стены, всё это проявилось во всей полноте. Свет фонарей играл в его каштановых волосах и отражался в глазах.       Он был прекрасен... Казалось, от него исходило сияние...       Цзюнь У почувствовал в горле острый ком.       Он был колючий, резкий, почти невыносимый, так что кашель вырвался сам собой — лёгкий, но от этого не менее мучительный. Сердце сжалось, дыхание стало прерывистым, а в груди разлилось странное тепло, смешанное с болью.       Небесный император прикрыл рот ладонью, но кашель продолжался.       Боги вокруг уже начали смущённо отступать, оставляя пространство. И вот один из небесных служащих осторожно подошёл к нему и тихо спросил:       — Владыка? С Вами всё в порядке?       Цзюнь У с удивительной для себя уверенностью выдохнул:       — Да… — голос был ровным, но чуть слабым. — В горле пересохло.       Сразу же почти вся небесная столица зашумела: слуги, ученики, хранители — все поспешили искать воду, чтобы утолить жажду Небесного Владыки. Шорох шагов, звон сосудов, тихие возгласы — казалось, сам воздух наполнился тревогой и заботой о нём.       Цзюнь У посмотрел на ладонь, которой прикрывал рот. В её центре лежали несколько маленьких лепестков, бледно-розовых и тонких, словно сделанных из шелка. Он сжал их между пальцами, ощущая их странную лёгкость и холодок.       Ханахаки. Редкая болезнь среди смертных, которые влюбляются целиком и полностью в человека.       Надо же... даже боги от него не застрахованы...       Часто погибали, захлёбываясь лепестками цветов, которые никогда не должны были распускаться в груди. Цзюнь У был уверен, что ему это не грозит.       Он — Небесный Владыка. Он видел вознесения и падения, видел, как чувства ломают судьбы, как привязанности становятся цепями. Он просто… не успел испытать подобного.       До этого момента.       Теперь, глядя на юного принца Сяньлэ, Цзюнь У вдруг понял, насколько опасно это чувство.       Принц стоял вдалеке, окружённый светом фонарей и восторженными взглядами, ещё не осознавая, какое место ему уготовано небесами. Его улыбка была открытой, почти детской, а в глазах отражалась вера — в людей, в мир, в справедливость.       И эта вера отзывалась для Цзюнь У болью.       Император медленно выдохнул, расправляя плечи. Его лицо снова стало спокойным, величественным, непроницаемым. Лепестки исчезли в складках рукава, спрятанные от чужих глаз так же тщательно, как и зарождающееся чувство.       Он смотрел на принца и уже принимал решение — холодное, взвешенное, достойное Небесного Владыки.       Он будет ждать и оберегать юного принца.       И вот...       Се Лянь вознёсся.       Весть разнеслась по Небесной столице быстро, как порыв ветра, но Цзюнь У узнал о ней раньше всех — словно сама судьба шепнула ему на ухо. И впервые за бесчисленные годы он не стал ждать церемоний, не стал соблюдать положенную дистанцию, не позволил другим подготовить всё за него.       Он поспешил сам.        Се Лянь вознёсся во сне — тихо, почти незаметно, будто небеса не хотели его тревожить. Он лежал спокойно, дыхание было ровным, а лицо — умиротворённым. Одеяния его были просты, лишённые золота и изысканных узоров, волосы не уложены в сложные причёски, лишь свободно спадали, обрамляя лицо.       И всё же…       Он был безумно красив.       Цзюнь У остановился в нескольких шагах. На мгновение он забыл, как дышать.       В горле вновь появился ком — знакомый, острый, предательский. Он сжал руку в рукаве, чувствуя, как внутри поднимается то, что он так старательно подавлял. Сердце билось слишком громко для Небесного Владыки, слишком по-человечески.       Цзюнь У сделал ещё шаг ближе и остановился, не решаясь подойти вплотную. Он не протянул руку, не коснулся — лишь смотрел, запоминая каждую черту, каждую линию лица.       Се Лянь шевельнулся.       Совсем чуть-чуть — едва заметно, как колышется поверхность воды от упавшего лепестка. Ресницы дрогнули, дыхание стало глубже, и в этот миг Цзюнь У почувствовал, как весь мир вокруг будто задержал дыхание вместе с ним.       Он не сводил взгляда.       Когда Се Лянь открыл глаза, в них ещё не было осознания — лишь мягкая растерянность сна, прозрачная и чистая. Он медленно сфокусировал взгляд, словно заново собирая реальность по кусочкам.       — …Где я?.. — тихо спросил Се Лянь, голос был ещё хрипловатым, сонным, удивительно живым.       И в этот момент что-то внутри Цзюнь У сломалось окончательно — и одновременно встало на своё место.       Ком в груди исчез.       Так резко, словно его никогда и не было. Боль отступила, дыхание выровнялось, а тяжесть, что сдавливала горло, рассеялась, будто растворённая светом этих глаз. Осталось лишь тепло — глубокое, тихое, пугающе нежное.       Се Лянь приподнялся, опираясь на локти, огляделся, заметил сияние вокруг, высокие своды, мягкий свет — и лишь потом снова посмотрел на Цзюнь У.       — Я… умер? — с осторожной искренностью спросил он.       Цзюнь У невольно улыбнулся.       Улыбка вышла мягкой, такой, какую он не позволял себе уже очень давно.       — Нет, — ответил он спокойно. — Ты вознёсся, юный принц королевства Сяньлэ.       Се Лянь замер, будто слова не сразу дошли до него. А затем — улыбнулся в ответ. Просто. Светло. Без тени гордыни.       И Цзюнь У понял: он влюбляется ещё сильнее.       Он смотрел, как Се Лянь медленно садится, как поправляет простые одежды, как чуть смущённо оглядывает себя — и в каждом движении видел не будущего бога, а того самого мальчика, который однажды без колебаний бросился спасать ребёнка во время праздника фонарей.       — Владыка… — Се Лянь запнулся, подбирая слова. — Спасибо, что… что вы здесь.       Эти простые слова отозвались в сердце сильнее любых клятв.       Цзюнь У медленно наклонил голову, скрывая взгляд, в котором было слишком много чувств для одного Небесного Владыки.       — Я должен был прийти, — ответил он тихо.       И в этот момент он осознал ещё одну вещь — страшную и неизбежную. Пока Се Лянь смотрит на него так… ханахаки будет молчать.       Но стоит ему отвернуться — цветы обязательно напомнят о себе...       Цзюнь У старался держать принца возле себя.       Не приказывать — нет. Лишь мягко направлять, задерживать беседы, находить поводы оставить его в Небесной столице подольше. Казалось бы, что может быть проще, чем удержать рядом юное божество, ещё не привыкшее к своему статусу?       Но Се Лянь оказался… невыносим.       Он рвался прочь при каждом удобном случае. Хотел видеть, слышать, помогать. Простые молитвы, мелкие беды смертных, чужие слёзы — всё тянуло его сильнее любых небесных почестей. Он исчезал в мире людей так же легко, как улыбался, и возвращался уставшим, запылённым, но по-настоящему счастливым.       Это раздражало.       Когда наследный принц был далеко, тело предавало Небесного Владыку. Кашель подступал внезапно, рвал грудь изнутри, а под мантией начинался мучительный зуд, словно корни цветов прорастали прямо под кожей, напоминая о своём существовании.       Лепестки приходилось скрывать, сжимать в ладонях, сжигать взглядом, делать вид, что всё под контролем.       Но стоило Се Ляню вернуться... Стоило ему встать рядом — чуть ближе, чем дозволено этикетом. Посмотреть на своего Владыку с искренним, почти детским восхищением, с безусловной верой и тёплой улыбкой…       И всё становилось легко. Дыхание выравнивалось. Боль отступала.       Цветы замирали, словно забывали, зачем вообще пустили корни.       В такие моменты Цзюнь У ловил себя на мысли, что мог бы поверить: этого достаточно. Что обожание — почти любовь. Что благодарность, преданность, восхищённые взгляды могут заменить то, чего он на самом деле жаждет.       Но это была ложь.       Он понял это однажды особенно ясно — когда увидел, как Се Лянь склоняется перед простым народом с той же искренностью, с тем же теплом, что обращал к нему, Небесному Владыке.       Любовь юного принца не принадлежала Цзюнь У полностью.       Се Лянь делил своё сердце с каждым, кто нуждался в помощи. С каждым смертным, чью боль он мог облегчить. С каждым, кто протягивал к нему руки — и он принимал их без колебаний.       Цзюнь У сжал пальцы под рукавами мантии. Он Владыка небес, вокруг него крутится мир. И всё же…он был лишь одним из многих, кого Се Лянь любил.       А ханахаки не прощает тех, кто не является единственным.       Цзюнь У решил: Се Лянь должен понять.       Понять, что люди не способны дать ему столько любви, сколько способен дать он — Небесный Владыка, тот, кто видит мир целиком, кто может защитить, вознести, уберечь от падения.       Смертные благодарят сегодня и забывают завтра. Их вера хрупка, их сердца переменчивы, их любовь требует чуда за чудом — и всё равно рано или поздно иссякает.       А он — останется.       Эта мысль сначала была тихой, почти разумной. Она не выглядела жестокой. Скорее — заботливой. Почти правильной. Цзюнь У убеждал себя, что просто хочет уберечь Се Ляня от разочарований, от неблагодарности, от той боли, которую люди всегда оставляют после себя.       Он начал с малого.       Мягкие слова о том, что не каждый заслуживает спасения.       — Ты слишком много отдаёшь, — говорил он спокойно, глядя на юное божество сверху вниз. — Они привыкнут. Начнут требовать. А потом обвинят тебя, если ты не сможешь спасти всех.       Се Лянь слушал внимательно. Кивал. Улыбался — всё той же светлой, доверчивой улыбкой.       — Если я могу помочь хоть одному, — отвечал он, — разве это плохо?       И в этот момент в груди Цзюнь У снова что-то болезненно сжималось. Потому что Се Лянь говорил это искренне. Он действительно верил в людей — так же, как верил в своего Владыку.       Цзюнь У начал замечать: чем дальше Се Лянь уходил к смертным, тем чаще возвращался он сам к кашлю и боли. Цветы напоминали о себе всё настойчивее. Лепестки появлялись даже тогда, когда он просто думал о том, как Се Лянь склоняется перед толпой, как принимает чужие мольбы, чужую любовь.       Тогда в мыслях Цзюнь У что-то сместилось. Тонко, почти незаметно. Забота стала требовательной. Желание защитить — желанием оградить. А мысль «я люблю его» всё чаще сопровождалась другой, куда более опасной:       Если отнять у него всё остальное — он останется со мной.       Ханахаки тихо распускалось в груди, будто одобряя эту мысль.       И тогда он понял: чтобы Се Лянь принадлежал ему — этот мир должен научиться терять.       В облике Безликого Бая он был страхом, который не имел формы. Белая маска склонялась слишком близко, дыхание касалось щеки — холодное, пустое. Он говорил тихо, почти ласково, и от этого слова резали сильнее ножа. Его шаги звучали, как приговор, а взгляд под маской будто знал все тайные трещины в душе Се Ляня и методично нажимал именно на них.       Ханахаки сжималось в груди, больно, жгуче — лепестки распускались от ужаса так же охотно, как от любви.       А потом он исчезал.       И приходил вновь — уже другим.       В облике Небесного владыки он был светом после кошмара. Тёплые руки удерживали дрожь, прижимали к груди, будто защищая от всего мира сразу. Его голос был ровным, глубоким, обещающим покой.       Ханахаки в груди расцветало тише, медленнее — будто обманутое нежностью, будто поверившее.       Особенно сейчас, когда юный бог пришел к Небесному Владыке во дворец и искренне делится своими переживаниями       — Тише… — голос был совсем рядом, низкий, спокойный. — Не переживай, Сяньлэ.       Се Лянь вздрогнул, когда тёплая ладонь коснулась его щеки. Пальцы осторожно стерли слёзы, словно боялись причинить боль.       — Я… я же бог... я должен… — голос Се Ляня сорвался.       Цзюнь У нахмурился — не с гневом, а с глубокой, почти болезненной заботой. Он притянул Се Ляня ближе, позволяя уткнуться лбом ему в плечо.       — Ш-ш-ш… — прошептал он, медленно проводя рукой по его спине. — Всё хорошо. Я здесь. Ты больше не один.       — Они… все ждут от меня слишком многого… — выдохнул Се Лянь. — Я стараюсь… правда стараюсь…       — Я знаю, — ответил Цзюнь У без колебаний. — Я видел это. Ты отдаёшь себя без остатка, а мир лишь требует ещё.       Он чуть отстранился, чтобы заглянуть ему в лицо, и большим пальцем вновь вытер слёзы у уголков глаз.       — Посмотри на меня, — мягко сказал он.       Се Лянь подчинился.       — Ты не слабый, — тихо, почти шёпотом продолжил Цзюнь У. — Ты слишком добрый для этого мира. Они не понимают тебя. И никогда не поймут.       Се Лянь судорожно вдохнул.       — Только я могу понять тебя, Сяньлэ…       Юное Божество смущенно кивнуло, и владыка чувствовал, как шипы в горле отступает, как сердце начинается биться свободно.       И всё же Цзюнь У чувствовал — этого недостаточно. Слова, прикосновения, утешение… всё это лишь отсрочка. Нужно больше. Нужно — закрепить.       Ханахаки не лечится полумерами.       Безликий Бай решил сломать принца, показать, на что готовы люди, ради спасения собственной шкуры. И когда это случилось…       Когда толпа подняла руки... Когда мечи пронзили тело бывшего наследного принца — раз, другой, третий… Цзюнь У почувствовал это так, будто клинки вошли в его собственную грудь.       Но он знал, что должен …но он знал, что должен досмотреть до конца.       Толпа кричала — не имен, а оправданий. Каждый удар сопровождался чужим страхом, жадным желанием выжить любой ценой.       И это было самым невыносимым.       Цзюнь У стоял по ту сторону — невидимый, всевидящий. В груди вновь зашевелилось знакомое жжение, будто цветы тянулись к свету сквозь плоть. Ханахаки отзывалось на каждую каплю крови, на каждый сорванный вздох принца.       И вот, когда все закончилось, он хотел подойти к наследному принцу, но вместо этого рядом с Се Лянем уже был кто-то другой.       Призрачный огонек, который кричал.       Он дрожал, вспыхивал, словно вот-вот рассыплется, и в этом беспомощном свете было столько отчаяния, что на миг даже Цзюнь У замер. Огонёк метался вокруг окровавленного тела, будто пытаясь закрыть его собой, будто мог хоть чем-то защитить — крошечный, жалкий, но упрямый.       — …Ваше Высочество… — хрипло звал он, не имея голоса.       Призрачный огонёк дрожал всё ярче, его свет менял оттенки, словно внутри играли все эмоции, что когда-либо наполняли Се Ляня. И вдруг он дернулся, сжался, и из его центра возникла тёмная, почти зловещая форма.       Демон. Маленький, но исступлённый, с глазами, сверкающими красным, как жаркое железо. Его руки были словно острые клинки, рвущие воздух, а из рта вырывались крики, полные боли и ярости.       Цзюнь У стоял в тени.       Он не обратил ни малейшего внимания на рожденного демона. Ему не нужно было вмешиваться, не нужно было останавливать или направлять. Он знал: после всего, что пережил Се Лянь, он обязательно сам свяжется и расскажет обо всём, что его мучило, что его разрывало и что он чувствовал.       Цзюнь У оставил бывшего наследного принца, но ненадолго. Он знал, тот вернется.       Однако...       …этого не происходило. Ни на следующий день, ни на второй. Ни молитвы, ни зова, ни намёка. Цзюнь У почувствовал странную пустоту, но не тревогу. Вместо этого он спустился на землю.       Оказывается, этот юный демон, не ушёл. Он шёл везде за бывшим принцем. Цзюнь У наблюдал за ним из тени и наконец услышал его имя: Умин.       Цзюнь и дальше бы не замечал никчемного демона, пока не почувствовал острую раздирающую боль в груди, а затем сильный кашель...       Боль накрыла внезапно — не как кара, а как откровение.       Цзюнь У пошатнулся, упираясь ладонью в холодный камень стены. Воздух в груди будто свернулся узлом, сжался, разорвался. Он вдохнул — и закашлялся.       Первый бутон выпал на ладонь тяжело, влажно. Белоснежный, почти совершенный. Второй — следом. Затем цветок, полностью распустившийся, будто не желавший ждать. Алые капли крови медленно стекали по лепесткам, окрашивая их в нежный розовый.       На мгновение он просто смотрел — без ужаса, без отрицания. Лишь с холодным, почти научным пониманием.       — Глупость… — выдохнул он, и вместе со словом изо рта выпал ещё один цветок.       Но боль не утихала. Напротив — она усиливалась каждый раз, когда его взгляд сам собой искал знакомую фигуру вдалеке.       Се Лянь шёл вперёд, а рядом с ним — тень. Тихая. Почти незаметная. Юный демон, который не требовал, не пугал, не ломал. Он просто был.       И Се Лянь говорил с ним. Улыбался — слабо, но искренне. Останавливался. Слушал. Цзюнь У стиснул зубы.       — Нет… — шепнул он, чувствуя, как в груди вновь что-то раскрывается, разрывая плоть изнутри. — Это невозможно.       Он был тем, кто понимал. Тем, кто выдерживал. Тем, кто делил боль. Он заслужил это чувство. Заслужил ответ. Но Се Лянь не звал. Не возвращался.       Очередной приступ заставил его согнуться. Кашель стал хриплым, рваным. Цветы падали на землю один за другим — целая дорожка белизны и крови у его ног.       Ханахаки не было кротким. Оно не спрашивало разрешения. Оно росло яростно, как протест — против молчания, против выбора, против самой возможности, что Се Лянь нашёл утешение не в нём.