Цветы, которые он не имел права любить

      Ему не нравилось, как Умин держался рядом с Се Лянем. Слишком близко. Слишком часто. Этот безымянный призрак будто не знал своего места — тёрся вокруг, следовал тенью, подставлял плечо, смотрел так, словно весь его мир давно сузился до одной-единственной фигуры в белых одеяниях.       Это раздражало. Нет, бесило.       Цзюнь У видел это сверху, с высоты Небес, и каждый раз ощущал, как под мантией шевелится знакомый зуд.       Как в груди становится тесно. Как дыхание сбивается, стоит только Умину наклониться к Се Ляню чуть ближе, чем следовало бы.       В конце концов, он не выдержал.       Он снова спустился в мир людей в облике Безликого Бая — белое бедствие, холодное, бесстрастное, пугающе чуждое. Его шаги были бесшумны, а присутствие — тяжёлым, словно сама судьба остановилась, чтобы посмотреть.       Он наблюдал издалека. Как Се Лянь разговаривает с Умином. Как улыбается ему — устало, но искренне. Как принимает помощь, не отталкивая.       Каждый такой момент резал Цзюнь У острее клинка.       Юное сверженное божество и юный призрак остановились в небольшом заброшенном храме, на окраине леса. Небесный владыка ждал, когда последний покинет эти стены.       Когда Умин вышел в лесную чащу, Цзюнь У наконец вышел из тени, воздух словно похолодел.       — Этот призрак покинет тебя, — произнёс Безликий Бай ровно, без эмоций, будто говорил о чём-то неизбежном.       Се Лянь вздрогнул и резко отвернулся. Его голос прозвучал твёрдо, почти колко:       — Не лезь ко мне! Я сам разберусь.       За все время Цзюнь У невольно заметил, что ему нравится Се Лянь в разных состояниях. Будь он спокойным и собранным или истерическим и уставшим. Бывший наследный принц королевства Сяньлэ всегда прекрасен.       — Почему? — тихо спросил Цзюнь У, делая шаг ближе. — Ты мог бы быть в Небесной столице. Рядом с Небесным Владыкой. Почему ты не идёшь к нему?       Се Лянь стиснул зубы, плечи напряглись, глаза вспыхнули раздражением:       — И что тебе до этого? Я сказал — я сам решу. Не вмешивайся.       Цзюнь У едва сдержался, чтобы не сорваться. Он сжал кулаки под белыми рукавами, до боли, до треска в суставах, удерживая себя от перевоплощения, от того, чтобы броситься на него и заявить: «Это ложь! Ты принадлежишь мне».       Но тело предало.       В груди вспыхнула боль. Горло сжалось, словно в него вонзили шипы. Кашель вырвался внезапно, судорожно. Цзюнь У отвернулся, прикрывая рот ладонью, но было поздно.       На белоснежной ткани рассыпались не только лепестки, но и маленькие бутоны.       Ханахаки.       Се Лянь замер, глядя на белое бедствие. Его глаза расширились, непроизвольно сделался шаг вперёд. Он хотел подойти ближе, прикоснуться, понять, что это, что за боль скользит в чужой фигуре, за которую он не мог ухватиться.       Но как только он сделал шаг, Безликий Бай растворился в воздухе, словно его и не было. Пустота осталась холодной и пустой, а Се Лянь замер на месте, сжав кулаки, не понимая, что произошло.       Цзюнь У уже стоял в Небесной столице. Воздух здесь был густым и ярким, как всегда, но даже его могущество не могло заглушить колючую боль в груди. Кашель снова ударил, резкий, внезапный, прерывая дыхание. Лепестки ханахаки медленно падали на белые мраморные плиты под ногами.       Он понимал, что не может больше ждать.       Умин, этот бесцеремонный призрак, слишком близко, слишком часто рядом с Се Лянем. Сердце Владыки сжималось от ярости и ревности одновременно.       Ему необходимо решить эту маленькую проблему.

***

      Время текло. Прошло несколько дней. Каждый из них был наполнен тревогой и борьбой с самим собой. Цзюнь У сидел в Небесной столице, обдумывая каждый свой шаг, просчитывая последствия.       Как удержать Се Ляня рядом? Как изгнать Умина, не причиняя вреда юному принцу?       Каждое решение давалось ему с трудом. Он видел Се Ляня каждый день через призму своей власти и заботы, но его сердце всё чаще сжималось от ревности, от осознания того, что Умин всё ещё слишком близко, слишком настойчиво.       Ночью, когда мир людей погружался в сон, Цзюнь У снова принимал форму Безликого Бая. Белое бедствие скользило тихо, бесшумно, словно ветер, проникая в импровизированные покои Се Ляня, которые для него заботливо подготовил Умин.       Маленький призрак умудрился найти… а может даже и украсть хорошую циновку. Собрал много одеял и тканей, чтобы бывшему принцу было тепло. Цзюнь У критически осмотрел убранства. Он бы смог предоставить своему Сяньлэ намного лучше и больше покои.       Безликий стоял в тени, наблюдая, как принц дремлет, расслабленно склонившись на подушке. Сердце Владыки сжималось от нежности.       Каждое его прикосновение было продумано, осторожно. Ладони скользили по волосам Се Ляня, по плечам, словно проверяя, что юноша в безопасности. Он боялся потревожить сон принца, испугать или причинить хоть малейшую боль. Его руки дрожали, когда он осторожно гладил юношу по щеке.       — Всё будет хорошо… — шептал он самому себе, едва слышно, будто слова могли раствориться в воздухе, не потревожив покоя Се Ляня. — Ты должен быть только мой.       Цзюнь У оставался в комнате до рассвета, наблюдая, как дыхание принца становится ровным, как ладони расслабляются, как его лицо принимает мягкий, спокойный вид. Он уходил только тогда, когда был уверен, что Се Лянь в безопасности, унося с собой тихую боль ревности и сладкую радость от возможности быть рядом, даже тайно.       Днём он снова возвращался в свои обдуманные стратегии: как изгнать Умина, как удержать принца, как сделать так, чтобы его любовь стала единственной, неизменной и абсолютной.       Каждое мгновение без Се Ляня казалось пустым, холодным, но каждое прикосновение ночью давало тепло, которое согревало сердце Цзюнь У, одновременно усиливая ханахаки.       И с каждой ночью он становился всё решительнее. Каждое прикосновение, каждый шёпот, каждая осторожная ласка были частью плана, частью большой игры, где на кону стояло сердце Се Ляня — его единственного, настоящего.       Цзюнь У принял решение. Он снова принял безликий облик Бая. Он начал нашёптывать тёмными, мягкими, но непреложно властными словами:       — Ты никому не нужен. Только мне. Только я могу быть рядом. Остальные… все мимо.       Слова были как яд и как якорь одновременно. Он знал: Се Лянь слышит их, даже если не понимает, кто шепчет. С каждым шёпотом, с каждым словом безликого, чувство ревности усиливалось, а ханахаки, уже растущее в груди, расползалось всё шире.       Но сердце Владыки требовало большего.       Он знал: Умин следует за Се Лянем, повторяет каждое движение, каждую тень. Значит… он поддержит любую его идею и последует в любое место.       — Наведи поветрие ликов на Юнань, — приказал он тихо, почти шёпотом, но в этих словах звучала абсолютная власть.       Сначала мир словно задержал дыхание.       В Небесной столице колокольчики на карнизах замолкли, облака застыли, а звёзды над Юнанью померкли, будто кто-то осторожно прикрыл им глаза.       Се Лянь резко проснулся.       Ему показалось, что воздух стал тяжелее. Не зло — нет. Скорее… тревожно. Как перед грозой, когда ещё нет грома, но кожа уже знает: что-то идёт.       Он сел, огляделся. Циновка была на месте, одеяла аккуратно поправлены — слишком аккуратно. Се Лянь нахмурился. Он знал. Он всегда чувствовал такие вещи.       — Умин… — тихо позвал бывший принц.       Призрак появился почти сразу. Как всегда — бесшумно, рядом, будто и не уходил.       — Мне… Я… должен кое-что сделать… скорее проверить… или       — Куда бы ни пошло Ваше Высочество, — произнёс он негромко, — я последую.       Се Лянь кивнул. Этого было достаточно.       С небес Цзюнь У наблюдал молча. Он знал, что юношу до сих пор терзают мысли и чувства, как с ним поступил простой народ… и он уверен, Се Лянь хочет отомстить.       Слишком много раз он видел этот взгляд — спокойный снаружи и бездонно тёмный внутри. Взгляд того, кто устал быть добрым. Того, кто всё ещё хочет верить, но уже не может не помнить.       Се Лянь не говорил слово «месть». Он вообще больше не говорил лишнего. Он просто шёл — вперёд, туда, где страх и злоба людей сплелись в узел, который невозможно было развязать мягкими руками.       Поветрие ликов отзывалось на него, как послушный зверь.       Оно не вырывалось, не рвалось наружу — оно следовало шаг в шаг, будто ждало именно его решения. Маски проступали медленно, словно отражения, которые люди сами вытаскивали из глубины своей души.       Умин шёл следом.       Всегда на полшага позади. Не мешая. Не останавливая. Его согласие было тихим, но окончательным — таким, от которого не отказываются.       С небес Цзюнь У наблюдал, сжимая перила нефритовой террасы так, что камень под пальцами трескался.       Он не вмешивался. Пока.       Се Лянь стоял на краю деревни, глядя, как люди прячут лица, как страх разъедает их быстрее любой болезни. В груди поднималось старое, знакомое чувство — не ярость, не ненависть. Усталость. Глубокая, бездонная.       — Я сам, — сказал он тихо.       Умин стоял рядом, чуть позади, как всегда. Он не спрашивал «почему» и не говорил «не надо». Только наклонил голову.       Се Лянь улыбнулся под собственной маской.       Он сам разнёс весть. Сам провёл черту. Сам решил — если людям нужна кара, они её получат. Поветрие ликов не пришло как внезапный удар — оно расползалось медленно, словно тень от заходящего солнца. Маски появлялись одна за другой, отражая то, что люди прятали глубже всего.       Но затем…       Се Лянь остановился.       Пыль медленно оседала, ветер, ещё мгновение назад наполненный шёпотом поветрия, вдруг стал вязким и тяжёлым, словно сам мир затаил дыхание. Посреди дороги он поднял руку — жест был спокойным, почти будничным, — и маски, вихри, тени замерли. Поветрие ликов колебалось, будто прислушивалось к его воле, не смея сделать следующий шаг.       — Я дам последний шанс, — произнёс он негромко.       Голос не дрогнул. В нём не было ни гнева, ни мольбы — только усталое, выстраданное решение того, кто слишком много видел и слишком долго верил.       Умин дёрнулся вперёд, будто его толкнули.       — Ваше Высочество… не надо… — голос призрака сорвался, в нём впервые отчётливо прозвучал страх.       Се Лянь обернулся к нему и улыбнулся. Улыбка была мягкой, почти виноватой — такой, какой улыбаются, прощаясь, не зная, будет ли ещё возможность вернуться.       — Если я ошибаюсь, — сказал он тихо, — тогда я заслужил это.       И прежде чем Умин успел коснуться его, прежде чем воздух успел сдвинуться с места, меч вошёл в грудь.       Ровно. Чисто. Без колебаний.       Металл прошёл сквозь плоть с глухим, страшно спокойным звуком. Кровь тут же проступила на белых одеждах, расползаясь алым пятном, и тонкой полосой стекла по клинку. Се Лянь пошатнулся, но не упал — он опёрся на меч, словно на последний столп, удерживающий его в этом мире, не позволяющий исчезнуть сразу.       Его дыхание сбилось. Глаза потускнели, но не закрылись.       Всё вокруг застыло.       Ни криков. Ни шагов. Ни чьей-то руки, протянутой навстречу. Люди смотрели — и не двигались. Поветрие молчало. Даже ветер исчез.       Тишина стала оглушительной.       С небес закричал Цзюнь У.       Не вслух — внутри. Всё, что он сдерживал, рухнуло разом.       Ханахаки вспыхнуло невыносимо, рвануло горло, и он закашлялся, уже не пытаясь скрыть маленькие бутоны, которые падали на нефритовый пол, смешиваясь с кровью.       — Хватит, — выдохнул он. — Довольно.       Он не спускался — он рухнул.       Белое бедствие возникло рядом с Се Лянем в тот же миг, как тот начал оседать. Маски поветрия затрещали, воздух взвыл, будто сама судьба была вырвана из равновесия. Безликий Бай подхватил его до того, как тот упал.       — Ты с ума сошёл… — голос дрожал, впервые за долгие века.       — Отстань, — прохрипел бывший принц.       Но Безликий не слушал.       — Выпусти поветрие. Позови владыку.       — Пошел ты.       Слова прозвучали хрипло, сквозь боль и кровь, но в них всё ещё была та самая упрямая твёрдость, от которой у Цзюнь У каждый раз сжималось сердце.       Он стиснул Се Ляня крепче, почти яростно, словно боялся, что тот рассыплется у него в руках.       — Ты упрям до безумия, — выдохнул он сквозь зубы. — Даже сейчас.       Се Лянь попытался вырваться, но силы уже покидали его. Кровь тёплыми толчками пропитывала ткань, дыхание сбивалось. Мир вокруг плыл.       Поветрие ликов колебалось, трескалось, будто не знало, чью волю слушать.       — Я сказал - выпусти его, — голос Безликого стал ниже, жёстче.       Но в следующий миг что-то пошло не так.       Умин шагнул вперёд.       — Не трогай его.       Се Лянь резко повернулся:       — Умин, ты что делаешь?! Назад!       Умин не двинулся с места.       Его взгляд был холодным, но твёрдым, как лёд, который выдержал тысячи зим. Он поднял руку и тихо, но уверенно произнёс:       — Я сказал: не трогай.       Но Се Лянь будто сам выпутался из рук Безликого.       Он шагнул вперёд, медленно, как будто каждый сантиметр давался с огромным усилием. Его взгляд был твёрдым и решительным, несмотря на кровь, проступавшую на белой одежде.       — Я… должен сделать это сам, — произнёс он тихо, но уверенно, и в голосе звучала не жалость, не страх — только решимость.       Умин замер. Его руки дрожали, но он не отступил. Он понимал: это выбор Се Ланя, и это не место для вмешательства.       И тут…       Поветрие ликов вырвалось.       Сначала едва заметно — лёгкое колебание в воздухе, дрожь масок, тёмные тени, что переползали по деревне. Затем буря разразилась полностью: лица людей исказились страхом и отчаянием, ветви деревьев взвились в воздух, как будто сама природа подчинялась злой воле. Поветрие хотело всё — поглотить, разрушить, стереть Юнань с лица земли.       Се Лянь почувствовал это. Сердце сжалось. Он хотел принять удар на себя. Хотел быть щитом, взять весь ужас на собственные плечи, чтобы никто не пострадал. Он поднял руки, готовый встретить бурю, готовый исчезнуть вместе с ней.       Но рядом появились они.       Безликий Бай шагнул в вихрь поветрия. Его тело словно растворялось в воздухе, но хватка оставалась железной. Он схватил Се Ляня, не позволяя ему шагнуть вперёд.       — Ты не пройдёшь, — пробормотал Бай, ровно и жёстко. — Не позволю тебе.       Се Лянь замер, глаза широко раскрыты, дыхание сбилось. Он видел, как Умин стоит рядом, неподвижный, но в его взгляде горит решимость.       — Нет! — выдохнул Се Лянь, пытаясь вырваться, но сила Поветрия уже начала тянуть к себе, кружить, рвать.       Призрак молча забирает меч в руках бывшего наследного принца, окрашенный его кровью. И в этот миг он шагнул вперёд.       Буря ударила по нему. Маски рванулись, вихри шептали, ветер рвал одежду, но Умин не шелохнулся. Он принял на себя весь удар. Поветрие ликов вцепилось в него, пытаясь уничтожить, сломить, растоптать. И тогда произошло невозможное: призрак начал рассеиваться.       Сначала медленно — как дым, который рассеивается на ветру.       Всё. Застыло. Сломанное, но не разрушенное.       Се Лянь остался стоять, тело ещё дрожало, кровь стекала по рукам. Безликий Бай всё ещё держал его, но теперь взгляд Владыки был мягким, почти человеческим. Он понимал, что Се Лянь мог бы принять весь удар — но кто-то другой сделал это за него.       — Он… — выдохнул Се Лянь, глядя на пустое место рядом, где только что стоял Умин, — он спас меня…       И тогда произошло что-то невообразимое.       Свет ворвался из неба, яркий и чистый, как будто сама Вселенная вскрыла завесу между мирами. Се Лянь почувствовал, как тело его легчает, кровь перестаёт давить, но вместе с этим — всё вокруг словно растаяло и сжалось к центру света. Он вознесся. Во второй раз. Не рукой, не силой — просто… поднялся.       Безликий Бай, всё ещё держась рядом, понял, что его мгновение наступило. Он мог сменить обличие, вмешаться, стать тем, кто определяет ход событий, кто завершает эту битву. Но прежде чем он это сделал, он склонился к Се Ляню и тихо, почти шёпотом произнёс:       — Твой последний верующий умер. Ты никому не нужен…       Слова пронзили Се Ляня, холодом прошлись по спине, но он не упал. Его взгляд оставался твёрдым, его тело дрожало, но внутри — решимость не исчезла.       И тогда он открыл глаза.       Перед ним стоял Небесный Владыка.       Высокий — будто сам небосвод выпрямился в человеческий облик. Его одежды струились мягким сиянием, словно сотканные из облаков и света рассвета, а за спиной медленно колыхался ореол Небес, величественный и недосягаемый. От него исходила сила, давящая и притягивающая одновременно: то самое величие, от которого невозможно было отвести взгляд, даже если хотелось закрыть глаза.       Взгляд Цзюнь У был сложным. Строгим — как приговор. И в то же время призывающим, манящим, требующим доверия и покорности. Он протянул руку — уверенно, без тени сомнений, словно заранее знал ответ.       — Сяньлэ… — произнёс он мягко, но в голосе звучала власть. — Ты вознёсся. Пойдём со мной на Небеса. Ты начнёшь всё сначала. Я буду на твоей стороне.       Се Лянь не сразу смог вдохнуть.       Он смотрел на Владыку так, будто видел сон — слишком яркий, слишком правильный, чтобы быть реальностью. Всё, о чём он когда-то молился, стояло прямо перед ним. Прощение. Возвращение. Новый путь без боли, крови и падений.       Невольно рука Се Ляня приподнялась. Пальцы дрожали — не от страха, а от искушения. Он был готов схватиться за протянутую ладонь, позволить увести себя туда, где больше не будет тяжести на плечах.       Цзюнь У чувствовал это.       В груди стало неожиданно спокойно. Зуд ханахаки исчезал, будто его никогда и не было. В воображении он уже видел, как снимает с этой тонкой, красивой шеи проклятую кангу, как его огрубевшие пальцы нежно скользят по коже — осторожно, почти благоговейно.       — Ты не один, — прошептал он, делая шаг ближе. Его взгляд смягчился, а голос стал тише, почти интимным. — Никогда больше… не один.       И Се Лянь почти поддался.       Ещё миг — и он бы сделал шаг. Ещё вдох — и Небеса сомкнулись бы вокруг него.       Вот только…       …в груди что-то болезненно сжалось, словно невидимая рука ухватила сердце.       Перед внутренним взором вновь возникло пустое место — там, где совсем недавно стоял Умин. Не сияние Небес. Не величие Владыки. А тишина после шага вперёд. Его взгляд. Его голос. Его жертва.       Пальцы Се Ляня дрогнули сильнее. Он почти коснулся ладони Цзюнь У — тепло Небес уже обжигало кожу… и он остановился.       Рука медленно опустилась.       — Если я уйду, — выдохнул он. Голос был слабым, надломленным, но в нём не было ни тени сомнений, — его жертва станет напрасной.       И между Небом и землёй вновь пролегла пропасть.       Цзюнь У замер. Впервые за долгое время он не знал, что сказать. Его рука всё ещё была протянута, тепло — настоящее, спасительное — оставалось между ними, но Се Лянь смотрел не на него.       Он смотрел вниз.       На землю, где ещё витали обрывки поветрия. На деревню, которую едва не стерли с лица мира. На людей, которые даже не знали, чьей ценой всё это было остановлено.       — Я… не достоин небес… меня нужно низвергнуть второй раз… и наложить еще одну кангу.       В небе что-то треснуло — не громко, но окончательно. Нити судьбы натянулись, и Владыка понял: перед ним больше не сломленный принц. Перед ним стоял бог, который выбрал остаться.       — Се Лянь… — впервые его имя прозвучало без титулов.       Но Се Лянь уже сделал шаг назад.       Свет вокруг него дрожал, вознесение требовало завершения, Небеса звали — но он не позволил себе раствориться в этом сиянии полностью. Он зацепился за мир, за боль, за память.       Цзюнь У не понимал. Как этот бог, стоящий перед ним, истекающий кровью, лишённый верующих, прошедший сквозь предательство, боль и пустоту, — может смотреть так спокойно. Как может отказываться от Небес, когда сами Небеса склоняются к его шагам.       Он смотрел на Се Ляня и впервые за тысячи лет чувствовал не власть — а страх. Страх потерять.       В нём всё ещё жила эта мысль — тёмная, стыдная, почти отчаянная: утащить.       Схватить, не спрашивая. Поднять силой, разорвать этот выбор, закрыть его от мира, спрятать в сиянии чертогов, где никто больше не сможет ранить. Он был почти готов. Пальцы уже сжались.       И в этот миг — боль.       Резкая, влажная, горячая.       Цзюнь У вздрогнул и опустил взгляд. На ладони, там, где он только что тянулся к Се Ляню, проступала рана. Тонкая, будто порезанная изнутри. Из неё медленно, не спеша, начали прорастать лепестки — бледные, хрупкие, смертельно красивые.       Ханахаки. Оно не кричало, но расцветало.       Цзюнь У стиснул руку, скрывая кровь и цветы в рукаве широкого одеяния. Лицо его осталось спокойным — безупречным, владыческим. Ни один мускул не дрогнул. Только взгляд стал глубже, тише.       Он подошёл ближе. Осторожно. Трепетно. Так, будто Се Лянь мог рассыпаться от одного неверного движения.       Он коснулся его подбородка, приподнял лицо — не властно, не требовательно, а почти… моля. Его пальцы были тёплыми, и в этом тепле Се Лянь почувствовал не цепи, а страх быть отвергнутым.       Цзюнь У выдохнул, и с этим выдохом колючки в груди ослабли. Цветы внутри словно притихли, довольствуясь лишь этим мгновением близости.       — Я всегда жду тебя, Се Лянь, — произнёс он тихо. — Ты очень важен.       Се Лянь отвёл взгляд. В свете, что всё ещё держал его между небом и землёй, он казался почти прозрачным.       — Я… недостоин…       Эти слова ударили сильнее любого отказа.       Цзюнь У медленно убрал руку. Он не стал спорить. Не стал убеждать. Потому что понял — если сейчас он скажет хоть слово против, ханахаки распустится полностью.       — Тогда живи, — сказал он ровно. — Живи так, как считаешь нужным.       Он сделал шаг назад, возвращая между ними расстояние — больное, необходимое.       — Но связывайся со мной, — добавил он, уже строже, пряча дрожь. — Я хочу знать, что ты жив. Обещай.       Се Лянь поднял глаза. В них не было слёз — только свет и усталость.       — Обещаю.       И этого оказалось достаточно.       Нити судьбы ослабли. Свет вокруг Се Ляня медленно угасал, оставляя его на земле — не падшим, а выбравшим.       Небесный Владыка не отдает себе отчет, но он подходит ближе к юному божеству, аккуратно, трепетно и нежно берет причину своей болезни за подбородок.       Цзюнь У чувствует, как в груди теплеет, как колючки цветов не так сильно въедаются в горло, как ханахаки внутри него спокойна.       — Я всегда жду тебя, Се Лянь. Ты очень важен.       — Я… недостоин…