Valkyrie Drive: Enclave

В медблоке тихо и практически темно, только лампы под потолком заливают пол и стены тусклым голубоватым светом. Сейчас в подземном ярусе, в лаборатории, почти никого не осталось. Ученые, не занятые на срочных или требующих внимания экспериментах, убрались отсюда еще до отбоя. Делать им больше нечего, только в этих катакомбах торчать. Свет горит только в одном помещении. Оно находится дальше основных комнат-аквариумов за толстыми стеклянными стенками, где в неярком свечении поблескивают металл и стекло пробирок и приборов. В этом месте находится кабинет Премьер-Медика, доктора Дориана Гейла. Дориан сидит за длинным белым столом перед массивным микроскопом, прижавшись глазом к окуляру. Задержав дыхание, он выдавливает в каплю мутной темной крови на предметном стекле немного прозрачного раствора. Среди увеличенных клеток крови вспучиваются черные острые иголочки и тут же пропадают. Снова провал. Дориан отталкивается на крутящемся кресле от стола, раздраженно скидывая стекло в мусор. Он поднимается на ноги, стягивает с рук резиновые перчатки, швыряя их к давно снятым защитным очкам, и запускает пальцы в волосы, разминая ноющий затылок. Между костяшками остается несколько длинных черных волосков – даже странно, что не седых, медик бы не удивился, – и с отвращением стряхивает их следом за остатками неудавшегося эксперимента. Преодолев пару метров белого лабораторного пространства, мало напоминающего кабинет в привычном смысле этого слова, Дориан наклоняется к маленькому холодильнику на третьей полке железного стеллажа. Внутри лежат остатки образцов – чья-то кровь в крохотных, закупоренных колбах. Хорошо бы эта дрянь показала хоть один вменяемый результат, прежде чем закончится материал. Дориан перебирает образцы, один за другим, читая мелкие черные буквы на этикетках. Что-то тут не так. Смутное чувство заставляет его руку замереть, прежде чем он осознает. Ебаные техники, блять. Ленивые уроды. Заявку о том, что холодильник искрит, ассистент отправил еще утром. В чем проблема была спуститься в Подземку, перепаять пару проводов и свалить? Отлично, теперь все его образцы можно смело отправлять в утиль. Колбочки уже даже не холодные – кажется, аппаратура перегорела еще днем. Хлопнув дверцей, Дориан выпрямляется и стукается головой о верхнюю полку. С шипением ругнувшись, он пинает опору стеллажа ногой. Под тихое дребезжание и угрожающее покачивание стоящих на полках пробирок, доктор возвращается к столу, про себя костеря техотдел на все лады, с самого несчастного чернорабочего до Технарха. Чтоб ему, блять…

***

Вышеупомянутый же Степанов в это время дожевывал коржик. Кто-то из младших помощников принес его Технарху утром – завернул в салфетку и заботливо подложил на край рабочего стола. Вот ведь золотой человек, знает, что о еде глава Техотдела вспоминает только тогда, когда живот начинает сводить от голода. Коржик крошился на брюки, и, проглотив его остатки за один укус, Дмитрий раздраженно стряхнул крошки на пол. Подумывая о том, что пора бы отправляться на боковую, он закрыл вкладки на стационарном терминале, больше похожем на компьютер старого образца, эдак столетней давности. Последнее окошко выглядело подозрительно неприметным, и Степанов, уже предчувствуя неладное, вчитался в строчки заявки. И выдохнул под нос простое и незатейливое «бля-ять». Поднявшись из кресла, он повел железным плечом, разгоняя масло, и протер наплечник засаленной тряпкой, проверяя, что ничего не подтекло. Надо сходить в медблок самому. Не хватало еще подставлять младших, уж им-то Дори точно голову откусит. А Степанов сможет откупиться чем-то менее значительным.

***

Сквозь монотонный шум работающей техники – странно, что с таким подходом здесь еще хоть что-то работает – пробивается тихий, низкий крик, больше похожий на вой. Только взявший в руки терминал, чтобы записать промежуточный результат, Дориан вздыхает, смотря в стену, из-за которой раздался звук. Наверняка, это из пятой камеры. Бедолаге опять неймется. Пять дней уже прошло, как ввели тестовый препарат, а это тело все еще не показало никакой реакции. Была бы у этого тела голова… вернее, мозги, вполне себе развитые, разумные мозги – может, дело бы скорее пошло. Ставить эксперименты на душевнобольных – только время попусту тратить. Дориан сует руку под стол, где находится встроенный в тумбочку сейф, и достает оттуда железную коробку. Внутри, на мягкой подложке, лежат шприцы, полные бледно-голубой жидкости. Достав один, доктор смотрит его на просвет, щелкает пальцами по корпусу, и, удостоверившись, что все в порядке, разворачивается к толстой стальной двери справа от входа, за которой находятся блоки с подопытными. – Уже колоться начал? Пальцы Дориана от неожиданности едва заметно дергаются, и на кончике иглы выступает крохотная капля. Степанов прикрывает за собой дверь, проходя вглубь кабинета. Даже не постучал, прежде чем войти, просто завалился как к себе домой. Любой другой бы уже вылетел отсюда со скоростью энергетического заряда, но на Дмитрия у Гейла другие планы. – Тоже попробовать хочешь? – щурится Дориан на своего «гостя». – Спроси у них, – он показывает на стальную дверь, – судя по показателям, приход отличный. Не опуская руки со шприцом, он проходит мимо, через узкий проход между столом и стеллажом, чуть не задев широкую грудь Дмитрия плечом, и филигранно уворачивается в последний момент. – Спасибо, я пока воздержусь, – качает головой Степанов. – Ты не торопился, я смотрю. В самом деле, зачем мне работающая техника? – вопрошает пустоту доктор, подойдя к двери отсека. Код на замке он набирает почти не глядя. Технарх явно чует намек, поэтому присаживается на корточки у злосчастного холодильника. Подтянув его к себе, он разворачивает прибор полубоком, чтобы добраться до внутренностей. – Слушай, может, это был знак, что сегодня нужно устроить выходной. – Дмитрий отключает питание, откладывает толстый провод в сторону. – И в конце концов, прислал бы одного из своих бедняг. Техотдел всего парой этажей выше. – Не все на рабочем месте надра… полируют свою клешню и помыкают младшим персоналом, – приоткрыв тяжелую створку, Дориан не спешит входить внутрь. – Отдал бы Энцо мне, это было бы полезнее для нас обоих. Такой специалист не должен быть на побегушках у тебя. – Лорик остается под моим крылом, потому что сам так решил. Я его не заставляю. – Степанов выуживает отвертку из кармана плаща и начинает откручивать саморезы в задней крышке. Гейл давно убедился, что в карманах у техника всегда есть все необходимое. – А я уверен, что тут имеет место шантаж. – И, прежде чем Степанов успевает выдать очередное оправдание, он скрывается внутри отсека под утробный вой. Дориан возвращается минут через пять, кидая пустой шприц на стол, и продолжает свою мысль: – Кому вообще понравятся такие условия работы? – Ты тоже не сахар, золотко. – Дмитрий уселся по-турецки прямо на пол, полностью вытащив холодильник с полки и уложив его себе на колени. – От тебя ассистенты бегут, как тараканы от китайского карандаша. Дориан нагибается за заботливо отставленными в сторону испорченными образцами и вытряхивает их с подставки в мусор. – Даже тараканы будут умнее этих недоумков. Я должен сказать спасибо, что они сами избавляют меня от своего присутствия. – А ты умеешь? – удивляется Технарх, откладывая крышку в сторону и продолжая потрошить несчастный прибор. – Ты о чем? – доктор опирается на стол, наблюдая за его работой. Пальцы Степанова, человеческие и механические, отливающие тусклой синевой, ловко мелькают в хитросплетении разноцветных проводов. Выудив изнутри какую-то деталь, утыканную контактами, он вертит ее в руках. – Говорить «спасибо». Дориан фыркает. – Я не ты, чтобы рассыпаться в благодарностях по любому поводу, как торгаш дешевым барахлом. – Когда ты вообще таких в последний раз видел? – Дмитрию явно доставляет удовольствие задавать идиотские вопросы. В руку прямо просится что-то тяжелое, а башка с ежиком светло-русых волос в шаговой доступности выглядит более чем заманчивой мишенью. Тем более после того, как его подопечные игнорировали заявки от медблока целый день. – Привычка привязываться к словам – самая невыносимая из всех твоих черт, – мрачно заключает Дориан, перебирая пальцами по краю стола. Дмитрий сует в холодильник левую руку, наверно попросту забыв про осязание, но Дориан расценивает это как издевательство. Как он голову до сих пор нигде не посеял, специалист хренов? – Может, тебе вторую руку тоже ампутировать? Чем тогда будешь температуру проверять у сдохшего прибора, языком? – Это ты у нас змей. Горыныч. Только головы всего две, – хмыкает Степанов. – А что, если пришью себе второй член, ты с большей охотой подставишься? – Так приятно, что ты понимаешь меня с полуслова, – Технарх улыбается, подняв на него щенячьи голубые глаза, как у хаски. Дориан отмахивается без особого интереса: – Чтобы понять твои идиотские каламбуры, нужно иметь айкью чуть больше десяти. – Он кивает подбородком в сторону прибора: – Что с холодильником? – Произошла разгерметизация контура циркуляции хладагента. Давление упало и спровоцировало подсос влажного воздуха, а влага с продуктами разложения масла и хладагента привела к снижению диэлектрической проницаемости изоляции обмоток компрессора. – Дмитрий вертит в руках вилку от розетки и со вздохом заканчивает: – В итоге – межвитковое замыкание. Уточнять, кого он передразнивает, не нужно. Он до противного похоже скопировал все интонации Дориана. Можно было бы умилиться, вон как внимательно Технарх его слушает, раз смог так профессионально спародировать, но Гейлу прекрасно известно, что тот пропускает мимо ушей примерно девяносто процентов его монологов. И тем не менее, функцию точки приложения мысли Дмитрий выполняет на отлично. – А если по-человечески? – даже странно, как непривычно звучит эта фраза из его собственных уст. Куда привычнее слышать подобные слова со стороны и с усталым вздохом объяснять собеседнику очевидные вещи. – Не знал, что ты понимаешь, – удивляется Степанов, и милостиво поясняет: – Фреон потек и закоротило кое-где. – Как быстро сможешь починить? – Заберу с собой, может, через пару дней… – техник расплывчато пожимает плечами. Дориан не дослушивает, открывая терминал и набрасывая заметку-напоминалку, текст которой тут же переползает на прозрачную голографическую доску за столом. Не удовлетворившись одним только этим, Гейл выдергивает листок из своего блокнота, пишет на нем то же самое размашистым движением стилуса, и складывает страничку треугольником, ставя ее на столешницу рядом с футляром для очков. – Завтра пошлю кого-нибудь забрать, – говорит он нетерпящим возражений тоном. Пусть не расслабляется. – Ну еще бы, – Дмитрий закатывает глаза, поднимаясь с пола. – Тогда твой заморыш пересидит эти несколько дней у нас. Раньше все равно не сделаем. – Твой отдел – сборище ленивых ослов, а ты в этой конюшне главный, – ласково отзывается доктор, покручивая стилус между пальцами и прикидывая, как удачно бы тот смотрелся у Технарха в глазу. Степанов посылает ему воздушный поцелуй: – И я тебя люблю. Как будет готово, я сообщу. Ты, главное, не нервничай и не срывай зло на своих «крысках», – он сует холодильник под мышку и косится на толстую стальную дверь. – Мне их, честно говоря, жаль. – «Крыски» еще тебя переживут. – Дориан сует стилус в карман халата и первым подходит к двери, намереваясь наконец вытолкать Степанова прочь. – Особенно если еще хоть что-то, не починенное вовремя, сломается посреди эксперимента. – Я учту, – беззастенчиво врет Технарх, отвешивая ему шутливый поклон, и дверца холодильника распахивается синхронно с его рукой. Со скепсисом окинув взглядом этот неповторимый дуэт, Дориан распахивает дверь. И в этот момент лабораторию накрывает кромешный мрак. Секунду, другую, оба стоят в тишине, и каждый пытается сообразить, когда успел ослепнуть. Громкий и неприятный лязг где-то вдалеке заставляет их поежиться. Кажется, именно с таким звуком открываются размагнитившиеся автоматические замки камер лабораторий. Через растянувшееся в вечность мгновение кабинет Дориана и коридор озаряются тусклым красным аварийным светом. – Если хоть один из моих подопытных погибнет, я тебя придушу, – негромко говорит Гейл и открывает дверь пошире, слишком уж внимательно поглядывая на кусок металла за спиной Степанова, отделяющий их от того, что парой минут ранее выло и металось в одиночном отсеке. – Если хоть один из них выбрался наружу, мы все тут подохнем, – резонно замечает Степанов и осторожно опускает холодильник обратно на стол, стараясь лишний раз не шуметь. Вместе с медиком они быстро юркают в коридор. – Сраная электроника, – с чувством бормочет Дориан себе под нос, быстрым шагом направляясь к лестнице на верхние этажи, потому что лифт наверняка заглох, когда рубанулось электричество. – Не без этого, – со вздохом соглашается Дмитрий, стараясь не оглядываться.

***

Вдалеке раздается крик. Определенно человеческий, и от этого не менее жуткий. Эхо в пустых стенах делает его совсем зловещим. Что нужно пережить, чтобы так кричать? Что нужно пережить, чтобы так кричать и оказаться здесь? Дверь в одну из камер-палат приоткрыта. Вэл толкает её в сторону, с опаской заглядывая внутрь. К сожалению или к счастью, но грязно-белая комната пуста. Нико, которого даже мрачноватая обстановка подземного блока не заставила приуныть, заглядывает через плечо напарника. Его интерес тухнет, когда обстановка внутри оказывается совсем скудной: койка (видимо, тот, кто сидел здесь, был достаточно нормален, чтобы иметь спальное место) и туалет. – Дурдом, – Нико разочарованно вздыхает. – Отдел тяжелых психологических расстройств, – поправляет его Вэл, прикрывая за собой дверь и переходя к следующей. – Ты же рвался сам задание выбрать, что теперь не так? – Я думал, будет веселее. Догонялки по катакомбам с шизами или параноиков попугаем, что-то такое. А тут… – Ты островом ошибся. Тут, в основном, ПТСР, ПТСР и… дай подумаю… ах да, еще ПТСР. В разной степени и в разной форме. – Рожа у Нико становится совсем кислая, и Вэл смягчается: – Ладно, может, кому-то просто по башке дали. А кто-то от рождения с приветом, как ты. Где-то гулко скрипит дверь, и Вэл оглядывается. Звук кажется далеким и близким одновременно – из-за эха расстояние определить сложно. В подземном лабиринте около сотни камер, а обошли они только штук пятнадцать. В пустом коридоре снова воцаряется тишина. По словам ответственного за этот блок старшего медика, всего в дурдоме находится около семидесяти пациентов, и около половины из них – тихие, потерявшие разум солдаты. О том, что другая половина – это буйные психи, докторишка умолчал, но Вэл догадался об этом по изодранному и запачканному мягкому покрытию стен, вмятинам на внутренних сторонах дверей и треснувшим стеклам в узких смотровых окошках. Поэтому задание на отлов психов и направили в Гарнизон. Лангер впервые решил довериться выбору напарника, но, спустившись сюда, уже успел об этом пожалеть. Здесь не столько жутко, сколько некомфортно. Само это место пропитано безнадегой, которая въелась в кафельные стены коридора и пропитала каждую палату. Все, кто находится здесь, доживают – иначе это не назвать – свои дни в безумии или в беспамятстве. Черт его знает, что милосерднее: платить за содержание свихнувшегося товарища или напарника до конца его дней или дать ему погибнуть на поле боя. Вэл рад только одному, и рад до безумия, как бы смешно это ни звучало здесь, – что ему не приходилось делать такой выбор. Надежда есть только у небольшого процента пациентов, тех, кто еще может выздороветь, но этих держат ближе к верхним ярусам медблока. Здесь же – краткая остановка на пути в пустоту. Дверь следующей камеры тоже покорежена – изнутри на ней остались вмятины, как будто кто-то бил в нее кулаками или, например, головой. Темные ржавые пятнышки вокруг следов подчеркивают силу упрямства хозяина палаты. Вэлу невольно вспоминается парнишка-бунтарь, которого он видел, когда Кальтар послал его выбирать себе нового напарника. Тот пацан ковырял пол ножкой кровати, оставляя в бетоне длинные царапины и заполняя все пространство камер временного содержания скрежещущим звуком. Наверно, его уже нет в живых. Лангер до этого не задавался вопросом, что случилось с теми, кого он оставил, выбрав Нико, но ответ очевиден и прост. Вэл прикрывает дверь, чтобы двинуться дальше. Хорошо бы этот буйный товарищ попался кому-нибудь другому. Нет ничего страшного в искаженном яростью лице врага, но когда за глазами нет ничего, что напоминало бы живой человеческий разум… Лангеру не хочется это представлять. Нико, занятый дверями на противоположной стороне коридора, закрывает одну из камер, и электромагнитный замок с щелчком встает в пазы. Хэйл заглядывает в смотровое окошко и с умилением, как смотрят на красивую ящерку в террариуме, произносит: – Сидит, моя прелесть. Вэл совершенно не стремится проверять его слова: сидит, и хвала небесам. Пусть сидит дальше. Хорошо бы все так спокойно ныкались по камерам. Он пытается прикинуть, как далеко могли разбежаться пациенты за то время, пока техники чинили электроснабжение блока, и с затаенной надеждой поглядывает на свой браслет. Вдруг сейчас придет сообщение о том, что другие команды справились, и можно будет радостно свалить отсюда на поверхность, к живительному дневному свету. Коридор заворачивает, открывая новые ряды камер. Он один в один похож на те два, что они уже успели пройти, и его низкий потолок вызывает даже у не склонного к клаустрофобии Лангера надирающий изнутри зуд. Вентиляция в подземном блоке работает исправно, но кажется, что воздуха все равно катастрофически мало. – Издевательство, – ноет Нико. – Ну в конце концов, зачем красить все в белый? Нельзя было намешать какой-нибудь желтый? Или зеленый. А лучше вообще голубой. Ну это же вообще муть, – он с претензией тычет в стену, словно это она виновата в том, в какой цвет ее покрасили. – Как будто в морге, я не знаю… Вэл думает, что от цветных стен его бы стошнило еще на входе. – Тут проблема в освещении, – он смотрит на длинные узкие лампы под потолком, жмущиеся к стенам коридора. – Было бы поярче, и свет потеплее, и стало бы не так… – Грустно, – бойко подсказывает Нико. – Но стенки все равно можно было бы разрисовать. Ну это кощунство просто, столько места, и ни одной нарисованной письки. – Действительно, трагедия, – соглашается Лангер. Письки бы уж точно придали здешнему интерьеру шарма. Он ежится. Нико бодает его плечом: – Боишься, Лангер? – Тут холодно. – И Вэл снова поводит плечами. Кажется, на поверхности даже ночью в сезон дождей температура не опускается до такой степени. Хэйл неверяще отмахивается: – Ага, ага. Бесстрашный лейтенант, – насмешливо тянет он, и его рука бодро подтягивает Вэла за пояс поближе к себе. Теплые губы жадно приникают к его рту, и Лангер приподнимает подбородок, слегка подаваясь навстречу. Нико здесь кажется единственным источником тепла и жизни, и Вэлу приходится напомнить себе, что это из-за Хэйла они полезли в Подземку. – Зато тебе никогда не холодно и не страшно, – ворчит он, отстраняясь от горячего как печка тела. – Давай я обращусь, чтобы ты не боялся, – Нико игриво тянется за новым поцелуем, но Вэл бескомпромиссно накрывает его рот ладонью: – Мне надоело обжиматься с тобой по всем темным закоулкам. У нас не медовый месяц, в конце концов. – Правильно, наш месяц уже кончился, теперь у нас полноценная супружеская жизнь, – Нико с ухмылкой засовывает руки в карманы, вроде как обещая больше не лезть. – Что-то не припомню за тобой готовки и порядка в доме, – Вэл заглядывает в окошко ближайшей камеры. Внутри кто-то есть – человек забился в угол, прикрыв голову и затылок руками. Нико сзади удивляется: – А, вот как? Типа я жена? Вэл пару секунд наблюдает за пациентом, а потом быстро и плавно защелкивает замок двери. – Ну не я же. Я добытчик, а ты моя хранительница очага. Ебанутая на голову. – Хуевый у нас очаг, – смеется Нико, и его хихиканье отзывается мрачноватым эхом. – Рад, что ты это понимаешь. Откуда-то, как будто бы из соседнего коридора, доносится глухой ритмичный стук. Вэл и Нико настороженно оборачиваются. Четкий звук изредка сбивается, становясь все громче. Кто-то шлепает по полу босыми ногами, спотыкаясь, но продолжая бежать вперед. Топот шелестит прямо за поворотом, откуда они пришли, и Вэл тянет напарника за открытую дверь ближайшей к ним пустой камеры. Спрятавшись за ней, они прижимаются к стене, затаив дыхание. Вэл краем глаза глядит сквозь узкий прямоугольник стекла. Беглец проскочит мимо или повернет? За угол белой стены цепляется рука. Ее владелец появляется секундой позже. Он заворачивает, врезаясь в стенку, отталкивается от нее и снова пытается ускорить шаг на подгибающихся ногах. Человек шумно дышит распахнутым ртом, лицо раскраснелось от бега, а капли пота затекают за мокрый ворот выстиранной белой рубахи, так же как и штаны, измазанной по подолу в какой-то грязи. Бедняга уже не может бежать, но упорно пытается продвинуться на пару метров вперед, устремив широко распахнутый взгляд к невидимой цели. Каждый его нетвердый шаг оставляет на полу бледно-розовый след. Нико выныривает из-за двери наперерез беглецу. Тот шарахается в сторону, но Хэйл быстро хватает его за плечи. – Товарищ, пора притормозить! Человек пытается вырваться, но тут, кажется, понимает, что его всего лишь удерживают на месте. Его руки вцепляются в предплечья Нико, он подается вперед и начинает что-то бормотать, неразборчиво, но очень испуганно. Нико хмурится, пытаясь понять, чего от него хотят, а Вэл вычленяет из общего потока что-то похожее не то на «отпустите», не то на «помогите». Хэйл решает проблему проще: он делает несколько шагов вперед, заставляя больного отступить, и быстро вталкивает его в камеру, стряхивая цепкие руки с себя. Человек неловко шлепается на задницу, ладно хоть пол в этой камере тоже мягкий, и Вэл быстро захлопывает дверь. – Чего это с ним? – Нико пытается отряхнуть рукав куртки, на котором остались темные следы от чужих пальцев. – ПТСР, говорю же, – не слишком уверенно отвечает Вэл, стараясь не заглядывать внутрь палаты. Может, это глупо, но ощущения в нем это вызывает смешанные. Слишком странно видеть человеческое существо, утратившее что-то, что делало его самим собой. На смерть смотреть проще, она неизбежна, зато понятна. А это вызывает в нем то же муторное чувство, как и процесс трансформации экстры. И все же, если этот человек жив, он все еще кому-то дорог. Настолько, что его постепенно увядающая жизнь оплачена и обречена на продолжение до своего естественного конца. Едва они успевают выдохнуть, как по коридору снова разносится шум шагов. Издав неясный возглас, из-за поворота появляется псих. Он бежит куда бодрее своего предшественника, явно намереваясь добраться до конца коридора, причём как можно скорее. Следом за ним появляется еще один человек. Он оглядывается на ходу назад, его глаза распахиваются еще шире. Поскользнувшись, он заваливается вперед, отталкивается руками от пола и припускает прямо по коридору. Искореженное от ужаса лицо заставляет Вэла на мгновение усомниться в целости собственного рассудка. – А эти живчики куда? – Нико отстал от своего рукава, снова принимая стойку гончей, готовой рвануть за добычей. – Скорее, откуда, – поправляет его Вэл. Мало ли что могло напугать шаткий воспаленный разум, в конце концов. Лангер ловит первого беглеца за воротник и вжимает в стену, потому что, едва только его остановили, тот что-то прокричал, неистово задергавшись. Заламывая ему руку за спину, Вэл старается быть осторожнее, но здоровяк в его руках вырывается так, словно лейтенант пытается его убить. Кое-как впихнув его в ближайшую камеру, Вэл наваливается на дверь всем весом, чтобы не выпустить человека оттуда. Едва замок закрывается, до уха Лангера доносится кряхтение Нико: – Вот же… блять!.. Так же изящно разделаться со вторым больным у Хэйла не получилось, видимо, добыча оказалась сильнее. Бедняга в белой рубахе скалится ему в лицо, что-то хрипя, а прижатый к двери камеры Нико удерживает его руки, не давая скрюченным пальцам выцарапать себе глаза. Вместе с подоспевшим Вэлом им удается уложить бывшего солдата на пол. Скрутив ему запястья, Нико уже собирается вздернуть человека на ноги, чтобы отправить в родную палату, как вдруг новый звук громким, галдящим эхом прокатывается по подземному блоку. Захлебывающийся, полный отчаянной истерики крик обрывается так же быстро, как и начался. В его отголосках слышится странный шелестящий перестук-перезвон, и воцаряется тишина. Пустая и гнетущая, только человек в их руках дергается, подвывая от ужаса. Едва Вэл и Нико разжимают руки, как он сам бросается в палату, забиваясь в угол. – Какого хуя… – бормочет Лангер, нашаривая на поясе кобуру. Нико согласно кивает и трет запястье. Затем он все-таки тянет руку и захлопывает дверь палаты. Замок в начавшей резать уши тишине защелкивается оглушительно громко, и оба морщатся.  Хэйл шепчет под нос ругательство, закатывая глаза в ответ на быстрый и недовольный взгляд Вэла, но снова поворачивается к нему, кивая в сторону коридора, откуда донесся крик. Лангер отрицательно мотает головой, но Нико все равно быстро и тихо пересекает коридор, прижимаясь к противоположной стене у самого поворота. Вэл вспоминает всю семью напарника по материнской линии, а потом и по отцовской, не упустив ни одного нелестного эпитета и оставив несколько про запас лично для их потомка. И устремляется следом. Как будто у него есть выбор. Нико выглядывает из-за угла, осторожно, одним глазом. Вместо того, чтобы спрятаться обратно, он высовывается чуть больше, удивлено выдыхая: – Ебать… – Что там? – Вэл подталкивает его локтем, но Хэйл не отвечает. Нащупав пистолет, он крадучись выходит в коридор, выставляя оружие перед собой. Ничего не происходит, и Лангер, выдохнув, выбирается за напарником следом. Увиденное Вэл охарактеризовал бы несколько богаче, чем Нико с его немногословностью. С одной стороны, трупов он повидал всяких, а с другой – все это происходило где угодно, но не на территории города. Нечто располовинило одного из пациентов пополам, залив кровавым росчерками пол и стены. Верхняя часть тела прокатилась по полу, оставив за собой широкую алую полосу и вереницу оборванных кишков. Нижняя же… искромсана на запчасти. Голая, удивительно целая, но измаранная темными брызгами стопа лежит чуть ли не у их ног. И самое главное – никого больше. Что бы ни убило этого человека, оно исчезло. Медленно переступая через ошметки окровавленной плоти, они проходят вперед. Кроме алых следов босых человеческих ног на полу не отпечаталось ни единого странного следа, только кровь как будто капала с какого-то оружия дорожкой прямо по коридору. Вэл задирает голову и пистолет к потолку, так, на всякий случай, и к собственной радости не находит там ничего. – И что это, блять, такое? – уточняет Вэл у неизвестности. Может, он тоже сошел с ума, бродя по этому лабиринту, и теперь ему мерещится всякая дрянь? Но запах крови, забившийся в ноздри, более чем реален. И убийца, кто бы он ни был, бесшумно исчез за ту минуту, которую Вэл и Нико ему благополучно предоставили. Кровавая дорожка обрывается в паре метров от них. Прямой коридор впереди и позади них – сплошной тоннель без единой двери справа и продольными притоками коридоров с камерами слева. И наверняка в одном из них…. – Лангер, – окликает его отставший Нико уж больно ровным голосом. – Наверно, тут больше подходит не «что», а «кто»… В желудке холодеет от дурного предчувствия в тот миг, когда он только думает о том, чтобы повернуться. Когда же он оборачивается, все его нытье о нелюбви к психам и катакомбам уменьшается в своей незначительности до песчинки, потому что перед ним и напарником посреди коридора… Оно стоит на задних ногах, согнувшись немного вперед. И как только эта тварь оказалась сзади? Утяжеленные руки тянет к земле, от предплечий они удлиняются и расширяются, кожа темнеет, превращаясь в металл. Тем же стальным блеском сверкают шипы, сбегающие по хребту существа, пробившие кожу изнутри. Голова запрокинулась назад, выгибая удлиненную шею дугой, металл покрыл и горло, и челюсть, заострившуюся наподобие клина. Всю нижнюю половину лица того, что когда-то без сомнения было человеком, сковала материя, до безумия похожая блеском на Арм, оставив только глаза. И эти самые глаза блестят слишком живо. Слово «осознанно» Вэл душит на задворках сознания. Потому что тогда его явно нездоровой голове почудилось бы, что взгляд этого существа, из-за запрокинутой головы смотрящий как будто бы свысока, немного… печальный. Оно напоминает Вэлу огромную и бесперую птицу, которой следовало бы вымереть пару сотен тысяч лет назад. Его возвышенно-столбнячное созерцание нарушается одним движением. Настолько быстрым, тихим и плавным, что он сперва даже не понимает, что произошло. Нико нажал на курок, и прежде чем пуля успела встретить какое-то сопротивление, силуэт существа сместился, и Хэйл только благодаря какому-то шестому чувству успел уйти в сторону. Прозвенев металлом своих конечностей, тварь проскальзывает по коридору, ныряя в боковое ответвление. Нико пошатывается. Вэл подбирается к нему в два широких шага, подхватывая и давая опереться на свое плечо. Затаскивая напарника за угол, он бросает короткий тревожный взгляд через плечо назад. Почему оно не нападает снова? Оказавшись в коридоре с камерами, Вэл отпускает Хэйла, и тот сползает по стене вниз, вцепившись в собственный бок. – Вэл, я… задело меня, походу, я пока не чувствую, но… – Нико вынимает ладонь, перемазанную красным, и утыкается затылком в стену. – Дай посмотрю, – Вэл перехватывает его окровавленное запястье, отводя в сторону, и дергает за край куртки. Нико не пускает, только сильнее вжимая предплечье в свой бок. – А щас начинаю чувствовать. Пиздец, – выдыхает он. – Может… до камеры дойдешь? – Рану Нико упорно не показывает, и Вэл пытается на глаз определить его состояние. – Зашкеримся внутри и вызовем подкрепление. – Пока до нас дойдут, я весь на пол вытеку. А если Арм? Железо, вроде, не истекает кровью. И мы завалим этого пидора. Вэл готов огрызнуться, что шутка несмешная, но по лицу Нико видно, что он нихрена не шутит. Тихий звенящий шелест раздается где-то поблизости, и Вэл, прикусив щеку изнутри, подцепляет подбородок напарника и быстро целует его, прекрасно осознавая, насколько безнадежна их затея. Нико отвечает на поцелуй, пытаясь изобразить свой привычный энтузиазм, но через секунд десять отворачивается, морщась. – Не могу. – Ты же вроде любишь боль, – нервно хмыкает Вэл, доставая пистолет. – Не в те моменты, когда подметаю кишками пол, – кривится Нико. – Ну тогда наша любимая схема. Отправляй сигнал бедствия, а я… – Здравый смысл вопит от ужаса внутри черепной коробки. – Попробую отвлечь эту хрень. На, – Вэл стягивает куртку с плеч, все равно только мешать будет. И шуршать.  – Перевяжись как-нибудь. Справишься? – Куда денусь, – ворчит Хэйл, забирая куртку. Подумав мгновение, он нашаривает на полу свой пистолет и протягивает его Вэлу. – Это еще зачем? – недоумевает Лангер, но напарник упрямо пихает оружие ему в грудь: – Возьми. Ты ж не зубами драться с этой фигней будешь, – хотя я бы попробовал, – хорохорится этот подранок, – а патроны имеют свойство кончаться. – А сам? – Лангер решает не уточнять, что, даже если отстреляться не выйдет, приятнее было бы пустить себе пулю в голову, чем располовиниться. Нико мотает вихрастой башкой, и Вэл нехотя забирает пистолет из окровавленных пальцев, пряча его за пояс: – Тогда я запру тебя в камере. Он подсовывает ладонь Хэйлу под спину, тот закидывает руку ему на шею, с кряхтением поднимаясь на ноги, и беспокойно бормочет: – Только потом забрать не забудь. Не хочу оставаться один в дурке. Оставив Нико сидеть на мягком покрытии пола, с плотно обмотанной вокруг талии курткой, Вэл прикрывает дверь, но медлит, не решаясь защелкнуть замок. Словно почувствовав сомнения напарника, Нико окликает его: – Лангер. Вэл просовывает голову в проем. – Что еще? – Если тебя сожрут, то ты лох. – А если ты помрешь тут до того, как меня сожрут…. Ну, ты понял. Сам лох. И получив столь вдохновляющее напутствие, Лангер закрывает камеру прежде, чем снова успевает задуматься. И остается в белом безмолвном коридоре один. Прислушиваясь к тишине, он выходит из притока в главный коридор. Как бы он ни старался ступать тише, ботинки все равно стучат по кафелю. Вэл ощущает себя голым. Между лопатками угнездился фантомный взгляд, обжигающий незащищенную спину. Ощущая острейшее желание забиться в ближайшую камеру, он продолжает идти вперед. «Я не буду лезть», – мысленно твердит он себе. – «Узнаю, где оно находится. И если все в порядке, буду приглядывать за ним, чтобы не упустить. Если будет нужно, уведу его от камер с заключенными. И с меня хватит. Нико вызовет спецотряд, и они разберутся». Но душащая паника подхлестывает к горлу, едва только он краем мысли вспоминает о Нико. А если он не успеет отправить сигнал? Мазки его крови на руках начинают жечь. Образ мертвеца в закрытой палате встает перед глазами слишком ярко, чтобы не поверить в него самым краем души. Вэл запихивает поглубже порыв вернуться и проверить напарника, делая еще несколько шагов вперед. Нико из тех, кого так просто не убить. В ином случае Вэл просто не переживет еще одного трупа на своих руках. Он минует пролет стены между коридорами. Следующий проем Лангер преодолевает в несколько широких шагов, выставив пистолет в пустое пространство, и прижимается к стене у самого угла следующего коридора. Бряцание металла за поворотом вздыбливает короткие волоски на загривке.  Вот оно. Прямо тут. Самое главное в стрессовой ситуации – не представлять себе то, что доведёт тебя до усрачки. Вэл гонит от себя мысль о том, что, едва заглянув за угол, окажется нос к носу с неведомой тварью, и осторожно, затаив дыхание, самую малость высовывается в коридор. Существо стоит посреди коридора, вперив печальный взгляд в смотровое окошко закрытой палаты. Роста с учетом деформированных конечностей слишком много, поэтому твари приходится изогнуть длинную шею, чтобы заглянуть внутрь. Тихий клекот из ее горла, похожий на неразборчивую человеческую речь, заставляет Вэла поседеть на пару прядей. Шустро спрятавшись назад, Лангер жмурится, вжимаясь спиной в стену. Рукоятка пистолета Нико стукается о нее, и сердце ухает куда-то вниз. Отрывистое подвывание стихает. По виску скатывается холодная капля пота, стекая на взмокшую шею. Раньше он не верил, что можно умереть от страха. Лезвия-руки перестукивают по полу, пока оно подбирается к повороту. Мечтая превратиться в краску на стене, Вэл не дышит. Стук замирает. В его голове тварь втягивает воздух человеческим носом, явно улавливая отчетливый запах страха. Но спустя несколько томительных секунд она отступает, и удаляющийся звук ее шагов молоточками бьет по нервам.

***

– Сигнал бедствия! А ты был прав… – Степанов наклоняется поближе к экрану из-за плеча программиста. – Естественно. Не сообщайте о нем, мне нужно время. – Дориан сдергивает со стула халат, быстро просовывая руки в рукава. Не удосужившись поправить воротник, он подносит руку с браслетом ко рту, надиктовывая сообщение: – Мне нужна бригада на уровень B-7. Скажите лаборанту, чтобы захватил кейс у двери моего кабинета. Живо! – Погоди, ты куда собрался? – оттолкнувшись от стены, Дмитрий подкатывается на крутящемся кресле и хватает ученого за полу халата. – Я не могу дать ему сбежать. Если сработало и он частично обратился… – глаза у Гейла горят так, что его самого хочется засунуть в палату в Подземке. – Я не дам солдатам убить мое творение, и уж тем более Айзек не должен… – Ты уже послал своих. Отправь еще людей, если сомневаешься, но тебе самому туда нельзя. Вдруг оно тебя узнает и решит угандошить? Я бы решил, если бы ты меня пичкал своими… – Ага, и пусть вся Техносфера потом узнает, что я провожу опыты над психами? – Дориан перебивает его, высвобождая халат из чужих пальцев. – Извини, мне мой статус еще пригодится, чтобы закончить исследования. Я должен сам поймать его, пока эти оболтусы не навредили ему. – Дори!.. – хмурится Степанов, но ученый вихрем исчезает из программистского кабинета, только сдвижную дверь заедает на рельсах, и она тормозит, не закрывшись до конца. Хлопнув ладонью по подлокотнику, Технарх встает из кресла и легонько щелкает пальцем парнишку-программиста по плечу: – Я уйду, и через пять минут перенаправляй сигнал по назначению, пусть Гарнизон высылает подкрепление. А вот данные с камер… подотри там, ладно? С любой странной еботней. С меня причитается. – Конечно, Дмитрий Алексеевич, – кивает эта смышлёная голова, и Степанов быстро покидает кабинет, надеясь успеть догнать Гейла, пока его не отправил в морг собственный эксперимент.

***

Проклиная свою шуршащую одежду, Лангер отползает назад, в коридор, параллельный тому, который заняла зверюга. Каждый шаг, кажется, занимает у него добрых полчаса, пока он ставит подошву на пол так, чтобы не скрипнуть кожей ботинка и не шелестеть штанами. И как только он припадает на корточки, достигнув заветного поворота, по коридору проносится быстрый цокот, будто тварь, словно насекомое, передвигается на шести ногах, а вовсе не на двух. Почему-то у него даже не возникло мысли, что оно может пробежать мимо. Подорвавшись на ноги, Лангер бросается вперед по коридору, как можно дальше от того, что звенит сзади. Наверняка его лицо ничем не лучше, чем у тех психов. Он бы убил того, кто попытался бы его сейчас остановить. Он спотыкается на середине коридора, и только это спасает его от участи распотрошенного пациента. Тело по привычке группируется, и он кувыркается через плечо, тут же вставая на ноги. Тварь по инерции проскакивает вперед, скользя по кафелю, и Вэл отстраненно думает о том, что даже не услышал, как оно бежало за ним. Цокот продолжался всего секунды, а потом его сменила тишина. Существо разворачивается, глядя на человека грустным, умоляющим взглядом, и Вэл не выдерживает. Палец жмет на собачку, превращая выстрелы в глухую очередь, забивая отдачей запястья. Пятнадцать гильз простучали по полу, отсчитывая последние секунды его жизни, и около семи пуль со звоном отскочило от бронированной шеи и груди твари. А в следующий момент затвор пистолета срезает наискось от курка. Что-то горячее заливает пальцы и обрубок рукояти, и Лангер, отбросив обломок, отшатывается назад. Извернувшись, как кошка, в падении, он то на четвереньках, то на двух ногах бросается прочь. Вваливается в ближайшую пустую камеру, впечатавшись плечом в жесткий пол. Боли он не ощущает, только бешенную пульсацию в руке, а потом дверь отлетает в сторону, срезанная острым лезвием. Лангер переворачивается на спину, и рука-меч вонзается в то самое место, где секунду назад была его голова. Извиваясь ужом, он уходит от нового удара. Тварь снова заносит лезвие, а Вэлу в этот миг до смерти хочется жить. Сверху доносится клокотание нечеловеческой глотки, и плитка трескается под новым ударом. Лангер перекатывается на правый бок, бестолково прикрыв голову оказавшейся снизу рукой, а другой выхватывая из-за пояса треклятый пистолет. Темное дуло утыкается в морду твари, вблизи еще больше похожую на человеческое лицо. Клинок входит в пол рядом с ухом Вэла, мазнув порывом воздуха, а чудовищные, полные вполне себе разумной боли глаза с залившими радужку зрачками вдруг оказываются совсем близко. – У… уб… – булькает существо, едва шевеля острой челюстью. – Уб… уб… й… м… м… ня… Грохочет. Черная дырка посреди беззащитного лба быстро наполняется кровью, и Вэл чудом успевает откатиться в сторону, когда туша заваливается вперед, вонзаясь мордой в пол. Лангер не шевелится, лежа на полу спиной к трупу. Минуту, две, пять. Только когда правую руку начинает нарывать адской болью, он ворочается, приподнимаясь на локте и подносит конечность к лицу. Вполне себе человеческий порыв заорать подавить не выходит. Глупо, но он подвывает не хуже мертвой твари, глядя на обрубок указательного пальца, из которого все еще хлещет кровь. Когда вой превращается в поскуливание, что-то – может быть, опыт – берет верх. Сжав зубы, Вэл садится. Стянув с себя изгаженную потом и кровью футболку, он плотно обматывает ее вокруг руки, чтобы хоть немного унять кровотечение. «Палец – еще не рука», повторяет он, как мантру, пока тремор в пальцах левой руки не даёт ему подсунуть край ткани под получившуюся повязку, чтобы закрепить её. В коридоре слышится топот и чьи-то голоса. Живые, громкие, взволнованные. Их обладатели явно в трезвом уме и твердой памяти. Кто-то одетый в белое появляется в проеме, но это всего лишь форма медблока. Санитар, или кто он, смотрит внутрь, и Вэл тоже переводит взгляд на труп. На месте жуткой образины лежит человек. Вместо макушки – дырка с мешаниной мозгов, изломанное тело жалко распласталось по полу. Исчезли шипы, лезвия и броня, оставив пустую израненную оболочку. Полуголый Вэл рядом, кажется, выглядит не лучше трупа. Кто-то отпихивает санитара в сторону, и в камеру врывается черноволосый мужчина в медхалате. Быстро оценив обстановку, он кидает на Вэла недобрый взгляд и присаживается на корточки у тела. – Ты убил его? – резко спрашивает он. Вэл едва находит в себе силы кивнуть. – Твою-то, блять, мать, – рычит ученый в ответ и выпрямляется, подпинывая труп носком ботинка. В палату вваливается еще один человек, в потертом зеленом плаще техника. – Дори! – Он мертв, – обвиняюще произносит Дориан, протягивая руку к телу. – И слава богу, – с облегчением выдыхает Степанов. И именно он первым обращает внимание на Вэла. Выглянув в коридор, Технарх командует кому-то: – Тут человек, кажется, ранен. Хватит сиськи мять, а ну, наверх его. Когда его выводят наружу, Вэл вдруг вспоминает о чем-то. Стряхнув с себя чужие руки, он выпрямляется – ну, как, пытается выпрямиться – и на взгляды медиков отмахивается здоровой рукой: – Я в порядке. Мой напарник ранен. Вы нашли его? Его надо найти, он в одной из камер, у него может быть сильная кровопотеря… – Успокойтесь, спецгруппа осматривает блок. Мы проводим вас наверх… – Я никуда не пойду, – огрызается Лангер, и ускоряет шаг на ноющих ногах. И все равно он плетется медленно, как улитка. Попав в соединяющий коридор, он вдруг понимает, что совершенно не помнит, как сюда прибежал, и где именно оставил Нико. Повертев головой вправо-влево, он глупо смотрит перед собой в стену. И решает повернуть влево. Какой идиот сделал здесь все таким похожим?.. О том, что в этой камере сидел Нико, Вэл догадывается по подсохшей луже крови на полу. В коридоре многолюдно – в основном, это медики и солдаты. Осматривают пациентов, обходят блок, выискивая тех, кого еще не успели поймать. Привалившись к косяку, Лангер пялится в темное пятно на полу, не в силах заставить себя сдвинуться с места. Где Хаятэ? – Это ваше, кажется? – подошедший санитар протягивает Вэлу его собственную куртку, заскорузлую от чужой крови. И как только догадался? – Где он? – спрашивает Вэл. Голос хрипит, как при зверской простуде. – На минус первом. – Он?.. – Подлатают, и будет жить. Не смертельно, пусть и неприятно, – спокойно произносит медик, с усталым сочувствием глядя Лангеру в глаза. – Спасибо, – с неожиданной для себя искренностью произносит Вэл, чувствуя, как на плечи обрушивается облегчение. Хочется сползти по стенке и больше не шевелиться. – Вам бы тоже… – Медик кивает на его руку, кое-как обмотанную футболкой. Палец отдает тупой пульсирующей болью, разливающейся лихорадочным жаром по кисти. По голым плечам пробегает озноб, и Вэл все-таки сдается в руки санитаров, растеряв последние силы и желание что-либо решать в следующие несколько часов.