Любовь под апельсинами

Было облачно. Ветер с самого утра носился но городу с невообразимой скоростью. Попадая в лицо, он на секунду забирал у людей возможность вдохнуть, трепал волосы, срывал с рук бумажки и прочие легкие вещи.     Римма, одной рукой крепко схватившись за ручку чемодана, а другой держа Соню за руку, стояла перед входом в аэропорт. Лицо ее было озадаченным, уставшим от почти бессонной ночи, волосы были больше похожи на гнездо. Она проклинала ветер.     — Ты же вернешься? — с мольбой спросила Соня у нее.     — Конечно! Как я тебя ту оставлю? — Римма постаралась сделать голос более непринужденным, но получилось плохо: ее выдавала хрипотца.     Из общей толпы выделились две фигуры. Гена большими шагами, с Чебурашкой на руках, направлялся к ним. Римма улыбнулась, помахала рукой, поздоровалась. Она делала все на автомате: улыбалась, отвечала на вопросы, уверяла, что все уладит и приедет, но внутри нее что-то екнуло еще при виде Гены, а после разрослось в нечто большее и тяжелое. Они прошли регистрацию, сдали багаж, все шло как по маслу. Рейс не задержали, не перенесли, на что тайно надеялся Гена. Даже Чебурашка вел себя тихо.     Вот-вот должны были объявить посадку. Соня с Чебурашкой отвлеклись на рассматривание людей вокруг, и Римма с Геной остались наедине.     — Ты же сказала, что не собираешься в Москву, — с какой-то обидой и осуждением напомнил Гена.     — Я и не собиралась. Ситуация вынуждает. — она поправила его воротник, потом ладонь ее опустилась ему на грудь. Он почувствовал еле ощутимое тепло от ее руки и был больше не в силах держать обиду. — Ты будешь ждать?     Последние слова были произнесены шепотом, почти неуловимо, и так разбито, обессилено, что Гена не удержался и, обхватив руками ее хрупкое тело, прижал Римму к себе. Его подбородок уперся ей в затылок, они слышали неровное дыхание друг друга, отчетливо ощущали гулкое биение сердец.     — Не уезжай…навсегда. — Попросил Гена. Голос его осип.     — Жди меня, — громким шепотом ответила ему та.     Уже в самолете Римма постаралась расслабиться. Она прикрыла глаза, таким образом абстрагируясь от внешнего мира, и ушла в свои думы. Рядом с ней сидела грузная женщина с недостатком внимания и постоянно донимала соседа справа. Когда тот сделал вид, что спит, она повернулась к Римме.     — В Москву в отпуск едете? — с каким-то лелейным любопытством спросила женщина.     Римма даже глаза не стала открывать, ответила весьма раздраженно и коротко:    — Нет, по делам.     — А, ну то я смотрю, вы вся такая деловая, в костюмчике, — усмехнулась та. — И откуда вы такие беретесь, что в Москву по делам отправляетесь!     — Я коренная москвичка, — буркнула Римма.     Женщина сконфуженно поджала губы и насупилась. Какое-то время стояла тишина, если не обращать внимания на то, что женщина начала шуршать мешком, а после послышалось чавканье.     — Это невыносимо! Вы можете посидеть спокойно!? — взорвалась Римма, распахнув глаза и выпрямившись.     — Я что, поесть не могу? — с напускной невинностью удивилась женщина.     На это слов не нашлось, снова женщины замолчали. Римма снова подумала об оставленных ею Соне, Гене, Чебурашке. Гена… Кажется, она уже скучала по нему и на физическом уровне ощущала расстояние между ними. И все же она предвкушала свой прилет в Москву, ей не хватало этого движа и сумбура. За такой длинный срок ей наконец выпадет возможность увидится с сыном и его высокомерной женой. Осталось пережить перелет.     — Вы замужем? — снова начала диалог женщина.     — Нет.     — Бросил?     — Таких, как я, не бросают.     — А что в вас такого есть?     Римма вопросительно вздернула одну бровь: на фоне этой грузной особы, одетой в растянутую футболку и потертые джинсы, с непонятным колтуном на голове, Римма выглядела и моложе, и престижнее. Она знала себе цену, умела за себя постоять и уж точно не докучала всем подряд, как это с большим удовольствием делала ее соседка.     — Фифочка, — с презрением бросила женщина, поняв намек.     — Вы не так глупы, уже хорошо, — махнула рукой Римма.     Когда объявили посадку, можно было выдохнуть: общество невоспитанной хамки напрягало. В Москве погода была хорошая, между облаками виднелись просветы, через которые солнце дарило земле лучи солнца. Римма с легкостью и облегчением на душе покинула самолет. Вскоре ей выдали багаж, и она вызвала такси.     — А вам куда? — раздалось сзади.     Римма не сдержала жалобного стона.     — На Арбат.     — И мне туда, — обрадовалась женщина. — Возьмите с собой, а?     Насколько бы не была эта дама надоедливой и своенравной, она все-так была провинциалкой, легко потеряется или заплутает. Заплатить за такси, конечно, она вряд ли сможет, и все же Римма сжалилась и, скрипя сердцем, согласилась.     К огромной радости ехали они молча. На вопрос Риммы, где оставить ее, женщина ответила неоднозначно, и та приняла решение оставить ее там же, где слезет сама. Машина завернула во дворы, остановилась у подъезда. Римма со всей грацией вышла из машины, ее спутница вывалилась, кряхтя и пыхтя. Они обе забрали вещи с багажника, Римма нашла в себе силы бросить быстрое: «До свидания», и поспешила к подъезду. Однако, по шагам сзади было ясно: дама засеменила к этому же подъезду. Далее женщины поднялись на один этаж, приблизились к одной двери и с подозрительными и ошеломительными взглядами застыли, не зная, за кем стоит честь позвонить в дверь.     — Квартира куплена мною, — процедила Римма и с силой зажала звонок.     Дверь открыла невестка Риммы – Марина. Сначала она увидела саму Римму, и лицо ее приняло самый недоброжелательный вид, накаченные филерами губы сжались и выглядели так, будто лопнут в любую секунду. При виде второй гостьи недовольство тут же сменилось искренней радостью.     — Мама!     Сейчас она выглядела почти по-детски невинно, пока не взяла себя в руки не стала вновь собой. Римма протиснулась между ними в квартиру. Маму Марины она, конечно, видела, просто это было так давно, что та успела располнеть и совсем испортиться как личность.     — Привет, мам, — холодно поздоровался сын по пути на кухню. Выглядел он нервно, несобранно, уставшим. Это его женушка так измотала?     — Вот уж не думала, что у нас в родне такие фифочки, — уже добрее и громче заявила мама Марины. — Я и имени твоего не помню. И ты моего. Я Люба.     — Римма.     — Это ж кто такие имена у нас, в России, дает! — возмутилась Люба.     Гостей усадили за стол, невестка поставила перед ними запеченную картошку с курицей. Римма была готова отдать голову на отсеченье, что еда была заказана с ресторана. Но Люба, не обладавшая такой информацией, принялась расхваливать еду дочери. Та сдержанно улыбалась, ее выдавал лишь легкий румянец. Римма сидела молча,  держа спину прямой, а взгляд – ясным.     Если Марина была рада видеть маму и переключилась с главной и очень волнующей темы, ради которой приехала Римма, то ее муж Костя был не в духе, чтобы вести светские беседы.     — Мам, ты помнишь, почему ты приехала в Москву?     — Очень соскучилась по этому городу. Может, вам экскурсию провести? — услужливо обратилась к Любе Римма.     Та и ответить не успела, только глаза выпучить и растянуться в улыбке, как мужчина сурово перебил ее:    — Давай ты выпишешься из квартиры или дашь добро на продажу твоей доли?     — А чего это вы решили такую хорошую квартиру продавать? — подозрительно покосилась на невестку Римма.     — Что вы смотрите, это не моя идея! — воскликнула та.     Обед плавно перетекал в семейные препирания.     — Да мы вот думаем переехать в Турцию, — признался Костя виновато: где-то внутри он боялся ее реакции.     — А Соня?     — И Соня с нами, — встряла Марина. — Не думаете же вы, что мы оставим свою дочь?     — Не позволю! Живите в Москве и не рыпайтесь. Я Соню хочу видеть чаще, чем раз в год.     — А меня она вообще помнит? — с сомнением спросила Люба, сверля дочь тяжелым взглядом.     — Вы сговорились что ли? — ударил по столу ладонью Костя. — Только нам решать, где будем жить мы и наша дочь.     — Квартиру не продавать! — поставила условие Римма.     — Соню ко мне привезите хотя бы на неделю! — вторила ей Люба.     После обеда Римма засобиралась домой, в свою квартиру. Ее вышла проводить только Люба, вдруг растаявшая после встречи с дочерью.     — Соня, наверное, уже большая! Как она?    — Выросла, это точно. С ней все хорошо. Осталась с одним хорошим человеком, играть есть с кем.     — Так хочется ее увидеть! Я же не так далеко живу от вас. Может, в гости приеду как-нибудь?     Сейчас Люба выглядела слегка смущенной и неловкой. Вся спесь слетела с нее, как и не бывало.     — Приезжайте, — с теплом в голосе сказала Римма. — Вы тут повлияйте на них, пожалуйста. Пусть не забирают Соню так далеко.     Люба согласно закивала, женщины попрощались.     На улице уже вечерело. Повсюду сновали люди, чувствовался масштаб города, совсем иной, чем там, где сейчас  пребывала Соня. И Гена… Вспомнив о нем, она пробудила внутри какое-то тепло. Ей стало легче на душе, и это было необходимо, особенно, после всего, что было в доме у сына. Его слова о переезде в Турцию привели ее в шок и негодование. Но она хотела перестать об этом думать и переключиться на красоты города.     Римма долго гуляла по улицам, паркам и аллеям. Ее ноги гудели и мечтали о мягкой кровати, да и общее состояние ее было уже изрядно уставшим. Прогуливаясь по парку, уже в сторону дома, она увидела молодую пару: девушка держала в руках шарик и прижималась к плечу парня, они шагали почти в унисон, большими шагами, о чем-то говорили, счастливо улыбались. Когда-то Римма была такой же: молодой, сильно влюбленной, счастливой. Только более серьезной и сдержанной, чем девушка с шариком, да и шарики Римме не дарили. И все равно она могла назвать себя тогда счастливой, открытой миру и всему новому. А потом брак, материнство, бизнес изменили ее.     На фоне молодой пары Римма вдруг увидела себя и Гену. Ведь они могли бы тоже идти по парку, прижиматься друг к другу, он бы тоже мог подарить ей шарик. Ей так захотелось воплотить это в жизнь, что она сжала кулаки и ускорила шаг. Скорее бы добраться домой, принять ванну и расслабиться. Этого сейчас хотелось больше всего.     В ванне вода была горячей, но Римме нравилось терпеть и привыкать к воде постепенно. Глаза ее были закрыты: искусственный свет больно резал зрение.  Ее наконец окружала тишина и одиночество, к которому она привыкла. В такие моменты ей было глубоко плевать что происходит во внешнем мире, за пределами стен той же ванной комнаты.     Она открыла глаза, чтобы осмотреть свое тело. Несмотря на возраст, она не расплылась в одну большую массу и выглядела, если не сексуально, то хотя бы хорошо. Вновь всплыли воспоминания о Гене. Чтобы он подумал, увидев ее такой? Ей хотелось верить, что его мысли не заполонили бы мысли о ее старости.     Обстановка способствовала резкому желание помечтать. Римма наконец дала волю фантазиям. Закрыв глаза, она, как наяву, увидела картину: она лежит в ванне, ее ноги чуть согнуты в коленях, руки прикрывают оголенную грудь; Гена сидит на краю ванны, без рубашки, смотрит на него смеющимися глазами, в которых гуляют шальные искорки. Она представила, как смущается, отводит глаза, лукаво улыбается. Ей безумно хочется услышать о себе что-то очень приятное, лестное, потому Гена в ее голове произносит:    — Ты такая красивая!     — Прямо такая-такая?     — Самая-самая!     — Как твоя жена?     Римма открыла глаза: ей стало ужасно стыдно за такой некорректный вопрос. Хорошо, что это была лишь ее фантазия, такая оплошность могла бы стать фатальной ошибкой. И все же, несмотря на не самый лучший конец, выдуманный сюжет дал свои результаты: внизу живота то самое щекочущее желание, которое нельзя спутать ни с каким другим. Римма еле сдержалась, чтобы не закончить это дело до конца. Быстро помывшись, она вдруг вышла из ванной нагой. Она чувствовала самыми нежными частями тела холодок, даже совсем легкое движение воздуха, и эти ощущения привели ее в тихий восторг. В таком настроении Римма легла в кровать и уснула почти мгновенно.