Пылающие крылья. I Издание (Принятие)

Семь дней спустя. Чаща в двадцати километрах от города. Они нашли относительно сухое место под скальным выступом. Палатка, та самая, украденная в ночь побега, стояла криво, но надежно, прикрытая маскировочной сеткой из срезанных веток. За неделю выработался подобие быта: Эйсэхэ собирал хворост и очищал воду, Тэнси, слабея, пыталась помогать, разбирая аптечку или готовя на крошечной печке-щепочнице простую еду. Жар спал через три дня, сменившись изнурительной слабостью. Казалось, худшее позади. Острые, пульсирующие боли в спине притупились, превратившись в глубокий, постоянный зуд и ощущение инородного тела под кожей. Они даже начали осторожно шутить об этом. «Будешь как ангел-хранитель, только безработный», — сказал как-то утром Эйсэхэ, меняя ей повязку с антисептиком на покрасневшей коже. «Ангелы, по-моему, не пахнут хвоей и тушенкой», — буркнула она в ответ, но в углу ее рта дрогнула слабая улыбка. Этот вечер начался так же. Они сидели у крошечного костра, делили последнюю плитку шоколада. И вдруг Тэнси замерла. Чашка с чаем выпала из ее расслабленных пальцев. «Эйсэ…» — ее голос был тонким, словно ледяным осколком. — «Они… шевелятся. Сами». Он мгновенно встал рядом. Под свитером на ее спине что-то действительно двигалось. Не просто пульсировало, а будто пыталось расправиться изнутри, упираясь в преграду из плоти и ткани. Ее лицо исказилось от нарастающего ужаса. «Не смотри… Я не хочу чтобы ты видел мои страдания» Процесс, дремавший неделю, запустился с чудовищной скоростью. Она согнулась пополам, издав звук, средний между стоном и хрипом. Под свитером что-то резко выпятилось, растягивая ткань до предела. «В палатку! Сейчас!» — скомандовал Эйсэхэ, подхватывая ее под руки и почти втаскивая в тесное пространство укрытия. Он включил налобный фонарь, прикрепив его к потолку палатки. Свет замер, дрожа, на ее спине. Он помог ей снять верхнюю одежду. То, что он увидел, заставило сжаться его профессиональное сердце и взбунтоваться сердце брата. Кожа между лопатками и ниже была растянута, тонка и воспалена до багрово-синего цвета. Под ней ясно проступали очертания… структур. Сложных, изгибистых, покрытых чем-то белесым. Кончики чего-то острого упирались изнутри в самую тонкую часть кожи, и на этих местах уже проступали капельки сукровицы. «Эйсэ, больно… БОЛЬНО!» — ее крик сорвался с губ, когда первый мучительный спазм прошел через ее тело. Она впилась пальцами в спальник, ее суставы побелели. Ее спина выгнулась дугой. И тогда кожа над одним из кончиков — порвалась. Не срезалась, не раскрылась — именно порвалась, с тихим, влажным звуком, от которого Эйсэхэ стало физически дурно. Из разрыва, обливаясь кровью и лимфой, показался острый, костяной выступ, ослепительно белый в свете фонаря. Он был влажным и, казалось, дышал. Вслед за ним, медленно, неумолимо, разрывая плоть по невидимым линиям, начала выходить сложная структура — первая фаланга будущего крыла. Тэнси застонала. Настоящий, животный, полный абсолютной агонии крик, который рвал горло и эхом отдавался в тишине леса. Ее тело было готово разорватся. Она захлебывалась от плача, глаза закатились, зубы сомкнулись так, что послышался скрежет. Язык. Она прикусит или отгрызет язык. Аспирация. Шок. Мысли пронеслись в голове Эйсэхэ со скоростью пули. Его руки уже действовали на опережение, двигаясь на автопилоте врача, видевшего травмы, но никогда — такого. Он схватил рулон стерильного бинта. Быстро, не глядя, намотал несколько плотных слоев на палец своей левой руки, превратив его в толстый упругий валик. «Тэнси! Слушай меня!» — его голос пересилил ее стон, стал стальным, командным, каким он отдавал распоряжения в реанимации. — «Открой рот! Сейчас же!» В ее глазах, полных слез и невыносимой боли, мелькнуло искра понимания. Она, рыдая, судорожно открыла рот. В тот же миг новый разрыв кожи — с другой стороны — вырвал у нее новый вопль, и челюсти рефлекторно сомкнулись. Но не на языке. Они сомкнулись на бинте, который он успел подсунуть между ее зубов. Она впилась в него с силой отчаяния, с хрустом сжав челюсти. Боль от укуса ударила по его телу, но это было ничто. Он почувствовал, как материал промок от ее слюны и, возможно, крови из десен. Но язык был в безопасности. «Держись, — прошептал он уже другим, срывающимся голосом, прижимаясь лбом к ее виску, пока ее тело выламывалось в муках рождения новых конечностей. — Держись, сестренка. Выпусти всю боль в меня. Я здесь. Я никуда не уйду». Он не мог остановить процесс. Он мог только быть рядом. Одной рукой он продолжал держать импровизированный мундштук, другой — нащупал в аптечке ампулу сильного обезболивающего, но колоть его сейчас, в пик шока, было смертельно опасно. Он мог только наблюдать, как чудовищная красота прорастает через плоть его сестры, обливаясь кровью и таинственной светящейся жидкостью, и повторять, как мантру, сквозь стиснутые зубы и боль в разможженных пальцах: «Я здесь. Я с тобой. Все будет хорошо». А над ними, в тесной палатке, пахнущей кровью и сосной, медленно, с хрустом ломающихся хрящей и рвущихся связок, расправлялись два огромных, мокрых от рождения, белоснежных крыла, которые двадцать минут трепали сердца двух родных людей. Брата и Сестры. Полностью изнеможденная Тэнси закрыла глаза от облегчения. Ее тело излучало неистовый жар, который превратил темную, холодную ночь, в ослепляюще жаркий день который излучал свет и теплоту