Пылающие крылья. I Издание (Принятие)

Прошло еще несколько дней. Раны у Тэнси окончательно затянулись, оставив лишь гладкие, перламутровые шрамы у оснований крыльев. Она училась управлять ими: осторожно расправлять, складывать, шевелить отдельными группами перьев. Эйсэхэ смастерил ей подобие пончо из разрезанного спальника с прорезями для крыльев — убогая, но практичная попытка хоть как-то укрыть ее от взглядов и холода. Но духота в маленькой палатке стала невыносимой. Перья, казалось, впитывали влагу и тепло, создавая вокруг нее парник. В одну особенно теплую, душную ночь, когда даже лес затих в предгрозовом оцепенении, она не выдержала. «Эйсэ, я не могу. Я выйду. Просто посплю на воздухе, под твоим навесом», — сказала она, протискиваясь к выходу. Он, дремавший у потухающего костра, насторожился. «Небезопасно. Вернись внутрь». «Никого же нет. Мы одни в лесу, ты сам говорил. Я буду в двух шагах. Мне нужно подышать». В его глазах боролись тревога и понимание. Он видел, как ей тяжело. И он, в глубине души, все еще верил, что их просто выбросили, как мусор, и забыли. Преследовать таких, как они, было бы слишком затратно для равнодушной системы. Он кивнул, уступив. «Хорошо. Но я тут, рядом». Тэнси вышла, с благодарностью вдыхая прохладный, пахнущий хвоей воздух. Она расстелила свой коврик под низким навесом из веток, устроилась на боку, чтобы не помять крылья, и почти мгновенно провалилась в глубокий, бесконечно желанный сон. Ее белоснежные крыла, сложенные за спиной, мерно поднимались и опускались в такт дыханию, сливаясь в темноте с лунными бликами на мху. Эйсэхэ, сидя у углей, боролся со сном. Ненависть была плохим спутником бодрствования, она выматывала, но не давала уснуть. Он слышал лишь звуки леса. Их не слышал. Двое шли по лесу не как охотники, а как падальщики. Местные отбросы, бандиты с окраин, которые нашли в лесу идеальное место для сбыта краденого и прочей грязи. Они шли пьяные, самоуверенные, выискивая, чем бы поживиться на заброшенных тропах. И вот они увидели лагерь. Убогую палатку, одинокую фигуру у костра и… вторую фигуру, спящую отдельно. Их алчные глаза резко протрезвели, привыкшие выискивать слабость, мгновенно оценили: девчонка. Одна. И… что это у нее за спиной? Мешок? «Глянь-ка, Бабо, — прошептал один, толстый и волосатый, тыча пальцем. — Странная какая. Богатая палатка, видать, туристы. Один мужик. И баба отдельно. Да у нее, гляди, рюкзак какой-то причудливый…» Они приблизились бесшумнее, чем можно было ожидать от таких типов. Пьяная удаль сменилась хищным азартом. Эйсэхэ, погруженный в свои мрачные мысли, заметил движение слишком поздно. Он вскочил, но толстяк уже был рядом, тяжелая дубинка со свистом опустилась ему на голову. Мир взорвался болью и темнотой. Тэнси проснулась от глухого стука и удушающего-всхлипа. Она открыла глаза и увидела двух незнакомцев, один из которых волок ее брата к палатке, а второй, тощий, с жадными глазами-щелочками, стоял над ней. «Ну что, цыпочка, проснулась? — его дыхание воняло самогоном и табаком. — И что это у тебя за приспособочка? Торчишь тут, как ангелочек…» Эти двое, оглушив Эйсэхэ, не стали с ним возиться. Их взоры притягивала странная добыча. Девчонка с крыльями. В их угаре это виделось не опасностью, а невиданной удачей — то ли диковинный зверь, то ли мутант, за которого на черном рынке органов и аномалий могли дать целое состояние. Или... им в голову пришла более простая, животная идея. Сначала потешить свои пошлые фантазии, а потом уже резать. Они заткнули потерявшей сознание Тэнси рот грязной тряпкой, грубо скрутили ей руки и ноги сырой кожей, и, не церемонясь, потащили вглубь чащи, к своему временному лагерю. Ее белоснежные крылья волочились по земле, пачкаясь в грязи и хвое. Их лагерь оказался недалеко — в заброшенной лесной сторожке. Там их ждало еще трое таких же отбросов. Увидев, что принесли товарищи, те встретили их пьяным улюлюканьем. «Смотрите, что Бобо с Лексой откопали! Ангелочек лесной!» — захохотал один, толстый, с лицом, покрытым шрамами. «Да нет, это ж ведьма какая-то! Крылья-то настоящие!» — другой, помоложе, с горящими алчностью глазами, попытался потрогать перья, но старший, Бобо, шлепнул его по руке. «Не трожь! Это наш куш! Сперва потешимся, а потом... Крылья — на сувениры. Мясо — на фарш, если что. Мутанты в цене». Их слова доносились до Тэнси сквозь пелену шока и удушья. Ее бросили на грязный, пропахший потом и плесенью пол. Кто-то грубо схватил ее за подбородок, заставил смотреть на ухмыляющиеся рожи. «Ну что, птичка, попоем?» — дыхание того, кто говорил, било в лицо перегаром. Они не спешили. Они растягивали момент, наслаждаясь ее беззащитностью. Кто-то принес бутылку самогона, начали распивать. Они говорили о ней, как о вещи. О том, кто первый будет удовлетворять себя и о том, как будут резать крылья, чтобы не испортить «товарный вид». Один из них, самый нетерпеливый, уже полностью обнажил тело девушки и придумал..., а именно он выдвинул «идею». «А давайте сперва эти приспособы срежем! А то мешают они, неудобно. И трофей сразу в руки!» Идея была встречена одобрительным гулом. Один из бандитов, тот, что помоложе и алчнее, вытащил тяжелое, зазубренное мачете. Он подошел к Тэнси, которая лежала на боку, связанная, ее глаза над тряпкой были огромными от ужаса, но в них уже не было слез. Был лед. Была бездонная, всепоглощающая ненависть, которая оказалась сильнее страха. «Держите ее покрепче!» — рявкнул тот с мачете. Двое других навалились на нее, прижали к полу. Бандит с мачете плюнул на ладонь, взял в руки одно из могучих, запачканных теперь крыльев, оттянул его, обнажив основание, где перья сходились к плотным, живым стержням. Он примерился. «Сейчас, птичка, полегчает...» Лезвие мачете, тусклое и грязное, описало короткую дугу. Оно не коснулось пера. В тот миг, когда намерение причинить вред, отсечь часть ее существа, стало абсолютным и неизбежным, внутри Тэнси что-то сломало последнюю преграду. Не страх. Не боль. Не мольба. Это была первобытная, божественная ярость самой жизни, протестующей против осквернения. Ярость, которую встроили в ее гены, создавая не просто крылья, а оружие последней защиты. Крылья вспыхнули. Золотым очищающим пламенем удивления и отторжения. На этот раз это было Солнце. Ослепительная, всепоглощающая бело-золотая вспышка вырвалась из каждого пера, из каждого миллиметра ее кожи. Она не горела — она излучала. Свет был таким ярким, что на мгновение стал физической силой, отшвырнув бандитов, как щепки. Горячим, как сердцевина звезды. Мачете испарилось в первые же доли секунды, превратившись в горстку раскаленных брызг металла. Потом загорелась одежда на людях. Но это был не обычный огонь. Это было мгновенное, тотальное сожжение. Плоть не тлела — она обращалась в уголь и пепел за одно сердцебиение. Деревянные стены сторожки не задымились — они вспыхнули, как сухой спирт, и рухнули, рассыпаясь горячими искрами. Криков почти не было. Был короткий, всеобщий вопль ужаса, который растворился в реве стихии. Воздух заплясал в сполохах адского жара. Связавшие Тэнси веревки и кожаные ремни обратились в пепел, не успев даже обжечь ее кожу. Она лежала в эпицентре огненного смерча, на островке нетронутой земли, ее тело и крылья были источником пламени, но само пламя ее не касалось. Оно было продолжением ее воли, ее ярости, ее священного «НЕТ». Это длилось, возможно, минуту. А может, десять секунд. Потом свет погас так же внезапно, как и возник. Тишина. Глубокая, оглушительная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей. Тэнси медленно поднялась на ноги. Ее крылья, безупречно белые, сияли в темноте, отражая зарево тлеющих остатков. Вокруг, на площади в десятки метров, не было ничего живого. Только черная, обугленная земля, оплавленные куски металла (от котелка, от оружия) и несколько темных, неясных силуэтов, больше похожих на груды сажи, чем на человеческие останки. От сторожки остался лишь почерневший каменный фундамент. Запах стоял не дыма, а озона и пепла, чистый и мертвый. Она стояла, глядя на то, что натворила. Дрожь, наконец, пробрала ее тело, но это была не дрожь страха. Это был шок от высвободившейся мощи. Она подняла руку, посмотрела на свою чистую, необожженную ладонь. Потом на свои крылья. Они были теплыми, как после долгого дня на солнце. Она не чувствовала торжества. Она чувствовала пустоту. И леденящее знание. Мир боялся ее не просто так. Он, возможно, боялся чего-то такого. Чего-то, что сидело в ней. Собрав остатки воли, она сложила крылья (движение далось с непривычной легкостью) и побежала обратно, к их лагерю, к брату. Она должна была добраться до Эйсэ. Она должна была рассказать. Теперь они были в опасности не только от людей. Они были в опасности от того, что таилось в ней самой. И от этой силы не было спасения ни в лесу, ни в городе. Только в понимании. И, возможно, в контроле. А на месте бывшего бандитского лагеря лишь ветер разносил тонкий, серебристый пепел, оседавший на черной земле — единственное напоминание о тех, кто осмелился прикоснуться к солнцу, заключенному в перьях.