Пылающие крылья. I Издание (Принятие)

Предрассветный туман цеплялся за землю, когда Тэнси, босая, в грязном, пропахшем гарью пончо, вышла из чащи к их лагерю. Ее крылья были плотно сложены, но каждое перо будто вибрировало от остаточной энергии и шока. В лагере царил хаос: погасший костер, опрокинутая посуда, и неподвижная фигура брата, лежащая у входа в палатку. «Эйсэ!» — ее голос сорвался, хриплый от слез и напряжения. Она бросилась к нему, упав на колени. Он лежал на боку, на виске — багровый кровоподтек и запекшаяся кровь. Но грудь поднималась. Она трясла его за плечо, прижимала ладонь к щеке. «Эйсэ, проснись, пожалуйста…» Он застонал, его веки дрогнули. Сознание возвращалось через туман боли и паники. Первое, что он увидел, — ее лицо, бледное, исцарапанное ветками, с огромными, полными ужаса глазами. «Тэн…» — он попытался вскочить, но мир закачался, и его вырвало в сторону, скудной желудочной желчью. Голова раскалывалась. Она помогла ему сесть, поддерживая, ее руки дрожали. Его взгляд, еще мутный, скользнул по ней, и тогда он увидел все. Разорванное пончо, грязь на коже, синяки на запястьях от веревок, и главное — абсолютную, дикую незащищенность в ее позе. И как она была обнажена под рваной тканью. «Что… что они с тобой сделали?» — его голос стал низким и опасным, даже сквозь собственную боль. «Ничего, — выдохнула она, и по ее щекам потекли беззвучные слезы. — Они… они ничего не успели». Он заставил себя двигаться, через головокружение и тошноту. Инстинкт врача и брата взял верх. «В палатку. Сейчас». Он почти втолкнул ее внутрь, сам с трудом вполз следом. В тесноте стало яснее: ее трясет, она в шоке. «Лежи, — приказал он, и его руки, привыкшие к точности, начали осмотр. Ни серьезных ран, ни переломов. Только поверхностные ссадины, синяки и… следы грубых рук на бедрах, на запястьях. Его собственные руки сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Он сглотнул ком ярости, который подступил к горлу. Сейчас нужно было заботиться, а не беситься. Он достал их походный ремнабор — крошечную, но удивительно полную аптечку, дополненную его врачебными навыками и ворованными припасами. Сначала обработал ссадины антисептиком, его прикосновения были механически-нежными. Потом взял иглу и прочную капроновую нить из набора для ремонта снаряжения. «Нужно… сделать тебе что-то, чтобы прикрыться, — сказал он, избегая смотреть ей в глаза, сосредоточившись на рваной ткани пончо. — Пока не сошьем нормально». Он принялся за работу при тусклом свете фонаря. Игла сновала, соединяя разрывы, создавая подобие платья-балахона с глубокими вырезами для крыльев. Работа была кропотливой, медитативной. И в этой тишине, под мерный звук его дыхания и шелест иглы, Тэнси начала говорить. Сначала тихо, словно боясь, что голос подведет. О том, как проснулась от их прикосновений. О том, как они тащили ее, смеялись. О грязных словах, о намерениях воспользаватся ей как куклой для потех. О том, как решили сначала срезать крылья. «Трофей», — прошептала она, и ее голос дрогнул. Эйсэхэ не поднимал головы, но его пальцы на миг замерли. Игла блеснула в свете. «Они… один из них взял мачете, — продолжала она, глядя в потолок палатки, словно видя это снова. — Держали меня. Приставили к основанию… там, где перья самые плотные». Она замолчала, сглотнув. «И тогда… внутри все… взорвалось. Не я. Это была не я. Это они. Крылья. Они стали как солнце. Как… как печь». Она описала все: ослепительную вспышку, жар, который не тронул ее, но испепелил все вокруг. Оплавленный металл, черный пепел вместо людей, дымящаяся земля. Голос ее постепенно креп, наполняясь не детским ужасом, а странным, леденящим изумлением перед собственной силой. Эйсэхэ закончил последний шов и откусил нить. Он поднял на нее глаза. В них бушевала буря, которую он не мог скрыть. Гордость. Дикая, неистовая гордость за то, что она выжила, что она оказалась сильнее, что в ней есть этот сокрушительный, священный огонь, способный обратить в прах любую грязь. Гордость солдата за совершенное оружие. Гордость брата за то, что его маленькая сестра не сломалась. И тут же, в следующее мгновение, накатила волна стыда и ненависти. Ненависти к себе. Он лежал тут, оглушенный, как последний неумеха, пока ее тащили в лес, пока над ней издевались. Он, давший клятву защищать ее. Он, чья ярость к миру оказалась бесплодным паром по сравнению с ее реальной, испепеляющей силой. Его ненависть к миру, который их отверг и породил таких тварей, закипела с новой силой, но теперь она была приправлена горечью собственной несостоятельности. «Ты… ты не виновата, — хрипло выговорил он, отводя взгляд. — Это они. Это их выбор. Их… расплата». Он почти выплюнул последнее слово. «Я их убила, Эйсэ, — сказала она пустым голосом, без истерики. — Всех. Не осталось ничего. Даже… даже криков». «Хорошо, — его ответ прозвучал резко, почти жестоко. — Значит, так надо было. Значит, они этого заслужили». Он протянул ей сшитый балахон. «Надень. Ты замерзнешь». Она надела его, ткань была грубой, но целой. Она смотрела на него, видя напряжение в его скулах, тень в глазах. «Ты злишься на меня?» «Нет, — он резко встряхнул головой. — Никогда. Я злюсь на себя. И на весь этот… этот мир дерьма, который довел нас до этого. Довел тебя до этого». Он вылез из палатки, чтобы не дать ей видеть, как его трясет от бессильной ярости. На улице светало. Мир был тих и прекрасен. Он смотрел на лес, который всего несколько часов назад скрывал в себе такое зло, и его ненависть не находила выхода. Она уходила внутрь, в самый стержень, становясь холодной и твердой, как алмаз. Теперь он ненавидел не только за изгнание. Он ненавидел за то, что его сестре пришлось стать убийцей, чтобы остаться жертвой. За то, что ее невинность была растоптана, а чистота крыльев омыта не дождем, а пеплом. А Тэнси, сидя в палатке в своем новом, грубом одеянии, смотрела на свои руки, затем на идеальные, белые перья, выглядывавшие из прорезей. Она чувствовала в них спящий теперь жар. И понимала, что брат гордится и ненавидит одновременно. И что они оба теперь навсегда изменились. Не только из-за крыльев. Из-за того, что она сделала. И из-за того, что он не смог сделать. Их бегство из города теперь казалось детской игрой. Настоящая битва — с миром и с демонами внутри — только начиналась.