Главное — не пересолить!

Ленок выгибает бровь, поглядывая растерянно на Арсельдора. Тот нервно сжимает в руках новенький посох, стыдливо смотрит, стараясь не отводить глаза в сторону. Полурослица скрещивает руки на груди, цокает и вздыхает устало. На королевской кухне, куда попасть не составляет особого труда с помощью временного заклинания маскировки, пахнет аппетитно. Запах овощного бульона, жареного мяса и специй бьёт в нос яркими нотками, пробуждая желание полакомиться чем-то, несмотря на отсутствие голода или потребности в еде. И всё же атмосфера чуть омрачается, стоит не самым приятным воспоминаниям вспыхнуть в сознании. — И зачем тебе этот недоготовленный холодец, внучек? — фыркает полурослица с недоверчивым взглядом. — Значит, он ещё у Вас? — старушка молчит, и волшебник засчитывает это как «да». — А Вам он зачем? — осторожно задаёт вопрос. На старческом лбу возникают морщины, добавляясь к уже множеству имеющихся. Руки, сжатые в кулаки, упёрлись в бока, пока потерявшие былую насыщенность карие глаза изучают Арсельдора, как некую диковину, коих в их мире непочатый край. — Как зачем? Эх, не разбирается народ в кулинарных тонкостях, — вздыхает Ленок. — Ещё недельку этот холодец настоится и пропитается солью своих слёз, ослабеет от голода и темноты, и после его можно будет использовать в других блюдах, как ингредиент. С кабаньей печёнкой и соусом из яичных желтков и укропа получается чудесный ужин, который, к слову, можно попробовать в наших ресторанах. Скрыть свой ужас Арсельдору не получается. От одной мысли о мучениях бедного Холодца, которого он оставил без отца, бросает в дрожь. Хотя сейчас он сомневается, что плохо сделал, нечаянно убив полурослика, который хотел заживо приготовить живое существо. В каком-то смысле именно они виноваты, что холодец ожил — не открой Энцо крышку котла, то блюдо бы приготовилось полностью, как бы ужасно это ни звучало. Сделанного не воротишь, потому остаётся только понести ответственность за свои проступки. На миг он даже словил себя на осознании — абсурдно надеяться, что Холодца не выкинули сразу после провального турнира и отравления короля, но крупица робкой надежды склоняла к попытке пойти и разузнать. В худшем случае ему сообщат, что сделать что-либо уже поздно, в лучшем — отдадут Холодца. Не один день и не одну ночь Арсельдора мучила совесть и волновала тяжёлая судьба новорождённого пересоленного Холодца, поэтому бросать всё на полпути он не намерен. Окружающий мир жесток, но истинное значение этих слов он познал в своём первом большом приключении за гранью их маленького волшебного поселения — Деревни волшебников. — Так Вы мне его отдадите? — полурослица качает отрицательно головой. — Почему нет? — возмущённо вскрикивает волшебник. Ленок цокает сердито, замахивается кулаком, угрожая. От резких движений её сеточка, удерживающая седые пряди на голове, косится вбок. Брови прищурены, губы искривляются в готовности высказать всё накопившееся с того злосчастного турнира. — Послушай, заносчивый волшебник, — больше не внучек, — из-за ваших шалостей мы натерпелись достаточно, — она вздыхает тяжко, — а потому иметь с вами дело и верить вам я больше не намерена. Если мы закончили, то можете покинуть территорию нашей кухни, пока я не позвала охрану! Похлопывая ресницами, Арсельдор не сводит глаз с отдаляющейся фигуры полурослика. В голове перемешались идеи — от самых безобидных до самых безумных, — как спасти Холодца. Когда Ленок подходит к двери, он выпаливает: — Сколько стоит Холодец? — Простите, что? — она не заинтересована, слух просто подвёл. — Я хочу купить этот Холодец, — спустя секунду паузы добавляет, — живой Холодец хочу. — Вы действительно хотите заплатить за живой пересоленный холодец? — Арсельдор кивает. — Скажите просто цену, как за блюдо в вашем ресторане. Хочу пересоленный живой Холодец со дня турнира, будьте любезны, — на лице полурослицы виднеется мимолётная тень улыбки, которую она тут же скрывает. Она скрывается за дверьми кладовки, оставив волшебника одного посреди кухни. Остальные повара бросают на него недоверчивые взгляды, перешёптываются, маленькие помощники и вовсе сторонятся и обходят его, даже если короткий путь к нужной точке в двух шагах от него. Ленок возвращается быстро с довольно большим для своего миниатюрного роста глиняным горшком в руках. Арсельдор подаётся вперёд, чтобы помочь, и забирает горшок из рук выдохшейся старушки. — И кто его в конец кладовки переставил, — сетует под нос, — ну открывай и проверяй быстрее, меня работа ждёт, а ты задерживаешь. — Да, сейчас, — суетится, кладёт горшок на пол и садится перед ним на колени. Сердце бьётся бешено. А вдруг внутри не тот Холодец? Что, если он откроет, а там ничего или — что хуже — уже свернувшаяся в солёный камень для приправы желешка? Сомнения рассеиваются от звука тихого скулежа. Крышка медленно открывается, а внутри маленький полупрозрачный розовый комочек. От непрерывных слёз он весь покрылся солью и заметно уменьшился в размерах, даже бывалый насыщенный цвет пропал, уступив место молочному окрасу. Увидев свет, он открывает свои маленькие глазки, тянется своими желешными ручками к Арсельдору и говорит сипло: — Папа? П-п-папочка! Папочка! Не уходи! Ленок кривится, отвернув от них голову. Отвращения на лице нет, но без жалости на существо в руках волшебника не взглянуть. В день турнира Холодец был если не совершенный, то хотя бы презентабельный, а сейчас весь потускневший и «испорченный». — Сколько я должен? — волшебник торопливо суёт руки в широкие рукава с внутренним карманом, но полурослик его останавливает. — Должен обещание, что на кухню эту больше не вступишь, — Арсельдор кивает, — и один золотой за нанесённый ущерб. Он отдаёт один золотой, который она тут же прячет в карман передника и с довольной улыбкой шагает в сторону выхода, чтобы выпроводить спокойно гостя. — И ещё вопрос — как за ним следить? — Ленок в изумлении раскрывает потрескавшиеся губы. — Ты решил забрать к себе холодец, но не знаешь, как за ним следить? — на возмущённый голос полурослицы оборачивается вся кухня, кроме старца, которому взбить сливки важнее всей этой начинающейся драмы. — Откуда мне знать? Это мой первый — и надеюсь последний, — Холодец. Я просто совет прошу — чем кормить, как хранить. — Да что ж такое, — она быстрым шагом обходит всю кухню, собирая различные баночки и пучки засушенных растений, и возвращается к волшебнику с холодцом, — держи. Настоянной на травах водичкой будешь поить; мёдом, сахаром и агаром строго раз в день будешь кормить; а хранить нужно в кувшинке с широким горлышком или горшке, как в этом, но почище, при комнатной температуре. — Спасибо, — перебивает её. — Я не закончила. Всё это нужно, чтобы его поддержать несколько месяцев, но от этого холодец не перестаёт быть холодцом, — голос мрачнеет, — рано или поздно он испортится и придётся выбросить. — Вот как? — Арсельдор печально смотрит на горшочек, из маленькой щели которого видны наполненные слезами глаза Холодца. Что бы Арсений ни решил, конец у этого малыша будет один. Бледные губы сжимаются в тонкую полоску, глаза наполняются нескрываемой досадой. — Он всё ещё тебе нужен? — спрашивает Ленок, протягивая готовые принять обратно холодца руки, — я могу… — Нет, — Арсельдор прижимает к себе Холодец, — не отдам! Я позабочусь о нём. — Как хочешь, — пожимает плечами полурослица и окликает волшебника, когда тот разворачивался покинуть кухню. — Погоди, погоди, за продукты заплатить нужно — ещё один золотой. Арсельдор фыркает, отдаёт золотой и быстрым шагом покидает кухню, минует королевскую территорию и выходит на тропинку, ведущую в поселение волшебников. С охапкой вещей бежать не выходит. Банка мёда, травы и несколько кубиков сахара, заботливо отданные Ленок, тесно расположились в карманах рукавов, пока обе руки держат горшочек с Холодцом. В голову лезут неутешительные мысли и, чего таить, страх за будущее этого малыша — он совсем не готов. Дорога до дома проходит в тишине, изредка перебиваемая пением птиц и топотом лесных животных, совсем безобидных, чтобы волноваться и ускорять шаг. Он иногда подглядывает под крышку — Холодец мирно спит. Ощущение, что это первый раз этого малыша, когда можно закрыть глаза без страха быть добавленным в один день в блюдо живьём. Монолог не прерывается ни на одну секунду, отчего голова уже побаливает. Вот вроде сетует на жестокость поваров, которые хотели приготовить еду из Холодца, но а как иначе? Он не задумывался никогда о мучениях курочек, коров или свинок, когда на тарелке вкусно пахло горячим обедом или ужином. Да что там они, он не задумывался, как добывают ингредиенты для зелий, в состав которых входят части тел магических существ. Милосердие — вещь довольно избирательная. В Деревню он добирается под вечер. Уставший от ходьбы и голодный, Арсельдор совсем забывает подать сигнал прибытия, чтобы остальные не подумали о приближении опасности. — Стой, где стоишь, — в глаза светит янтарное ядро посоха, лучи проясняют его черты лица перед стоящим волшебником, — Арс, ты, что ли? — подбегает к товарищу Славдальф. — Я, я, Слав, — жмурится от боли в глазах, — убери посох. — Ты где был? Я думал уже, что ты нашу Деревню покинул в поисках приключений на одно место. — Давай зайдём в дом и я всё расскажу, — они шагают в разные стороны, — лучше к тебе. У меня еды готовой нет, да и долго согревать придётся помещение, а я очень устал. — Хорошо, — он подходит к другу, как слышит голосок из горшка, — у тебя горшок говорящий? — Я сказал, что всё объясню, но не здесь, топай давай. Они доходят до дома Славдальфа на окраине Деревни волшебников у подножия холма, рядом с ручейком. Арсельдор предпочитает жить подальше от холмов, окутывающих жилища из-за кротов. По ночам они скребут своими загнутыми коготками деревянные стены, когда упираются в них в процессе ройки земли. Арсельдор предпочитает отдалённые маленькие дома под плакучими ивами, что своими лозами скрывают его пристанище от чужих глаз. Но именно домики в холмах лучше хранят тепло, несмотря на ряд неудобств. Навстречу им выбегает двухголовый ягнёнок — результат провального зелья удвоения сил. В дикой природе это малыш умер бы спустя несколько дней, ведь головы друг с другом не ладят. У Славдальфа они нашли свой дом, как и он себе шумную компанию, чтобы скрасить одиночество. Они вприпрыжку подбегают к Арсельдору и, когда тот нагибается, чтобы погладить, тянутся мордочками к горшку, сбив крышку. Холодец кричит. — Папа! Папочка! Страшно! — он отмахивается от козлят, но один — правый — успевает тяпнуть за рукав и добраться до высушенных трав. — Это что такое? — брови Славы лезут на лоб при виде живого сгустка жижи. — Это Холодец, — отвечает спокойно, легонько убаюкивая горшок в руках, как мать младенца. — Информативно, — фыркает его товарищ. — Арс, объясни по-человечески, что это и откуда? Ты у кого-то ребёнка выкрал? — Что? Нет, я по-твоему безумец какой-то? — Слава пожимает плечами. — Иди ты в котёл. — Но ты не ответил, откуда он у тебя и… и зачем он или она тебе. — Расскажу, но сперва принеси что-то поесть, а то голова уже кругом. — Не надо! — запищал Холодец, явно из всего сказанного разобрав только то, что Арсельдор хочет есть. — Желешка, всё хорошо, не плачь, я тебя не съем, — сюсюкается волшебник. Славдальф ничего не говорит, застыв с гримасой лёгкого шока. За свою жизнь он повидал много диковинок, но такое впервые. Ни один яркий кабак не сравнится с этим… что бы это ни было, в горшке. Ужин проходит в тишине на полу. Дабы козлята не мешали, их решено было выпустить на лужайку. Умяв за обе щёки жареную утиную ножку, Арсельдор принимается кормить Холодца самой сытной, по его мнению, едой из всего данного полурослицей — мёдом. Тот сперва смотрит настороженно, а после принимает угощение с довольным мычанием до писка. За трапезой он рассказывает всё приключившееся с ним и его друзьями. Славдальф слушает всё с выпученными глазами и раскрытым моментами от шока ртом — многое он упустил в жизни своего товарища. Арсельдор рассказывает про храброго Салли, решительного на подвиги Андрюшу и обаятельного Энцо. — Обаятельного? — уточняет с хитрым прищуром Слава, и Арс тут же вкидывает: — Он — плут! Так что неудивительно совсем и вообще, я имел в виду он харизматичный был. — Это мало что меняет. — Он не разозлился почти, когда я случайно ему посохом дал по заднице, — Славдальф давится едой и фонтаном выплёвывает пенистый эль. — Что ты дал ему в задницу? — Во-первых, не говори такое при ребёнке, — цокает Арсельдор, — во-вторых, ты чем меня слушал? Я сказал, что случайно посохом ударил по заднице, вот и всё. — Арс, от тебя я ожидаю всё что угодно, особенно посох в одном месте, — он отпивает чутка и переводит взгляд на Холодца, — но вопрос с ним ещё не решён. Желешка, словно поняв, что речь про него, спрятался на дно горшка. Арсений протягивает ложку с мёдом внутрь, чтобы тот поел и не беспокоился. — Я буду о нём заботиться: кормить, хранить, горшки менять, если понадобится, пока… — он осекается угрюмо. — Да, я буду за ним присматривать. Умом он прекрасно понимает, что Желешке осталось несколько месяцев от силы, но сердце смириться и отпустить не может. Муки совести привели его к такому решению, однако Арсельдор более не уверен, что движут им именно они. Желание заботиться сидит глубоко внутри, диктуя кривую инструкцию к уверенным действиям. Каким бы эфемерным ни была их жизнь, Желешку он не отпустит и не оставит. — И ты будешь ему папой? — интересуется Славдальф, уперев локоть в колено. — Да, — он тянет палец к Холодцу, чтобы тот схватил его, как несколькими минутами ранее, — я теперь твой папа. Желешка улыбается своим тонким разрезом рта и смотрит на Арсельдора своими большими яркими глазками. А после писклявым голосом выдаёт. — Папа… где папочка? Арсельдор и Славдальф переглядываются в недоумении, затем смотрят на Холодца. Какой папочка?

***

Быть отцом оказалось не так легко, как того представлял себе Арсельдор. От близких он наслышан о бессонных ночах, ранних пробуждениях, вечном плаче и грязных пелёнках, оттого и думал, что существо, которое не человеческий младенец, не доставит ему столько хлопот, но ошибся. Названный торжественно Арсельдорович Желешкин — Деревня долго смеялась с факта появления живого холодца — за неделю принёс волшебнику немало проблем от перестраивания рутины до потрёпанных из-за переживаний нервов. В первый день Арс совсем забыл, что взял себе на попечение живое существо и вспомнил только под вечер после тренировок с другими волшебниками. Груз вины за слёзы маленького давили на него несколько дней, хоть и сам Желешкин претензий не предъявлял. Его в целом жизнь устраивает, пока что-то кормит мёдом и поит травяной водичкой, даже «спасибо» говорить научил. С обучением у него дела пока идут не так гладко, как хотелось бы, но успехи налицо. Арсельдор к тому же сменил старый тесный горшок на новый просторный с плотной крышкой и лёгкой тряпочкой, если захочется прикрыться от пыли или солнечных лучей. Жизнь волшебника переменилась — исчезло одиночество, но вместе с тем пришла тоска. Спасённый Желешкин напоминал ему о приобретённых друзьях, которые сейчас на другом конце королевства, если не континента. Он скучает по Салли и его не самым умным решениям. Впервые кто-то так яро сражался за него, хоть и попадал то и дело в передряги. Интересно, смог ли он приобрести новый лук с более прочной тетивой? Андрюша вспоминается своим ворчанием и желанием пустить лишнюю кровь, но вместе с тем отвагой и храбростью. За его жестокостью можно было разглядеть заботу о своих ближних, как бы тот ни старался показать себя чёрствым, как хлеб, забытый на открытом воздухе. И Энцо… При его упоминании у Арсельдора учащается сердцебиение, краснеют щёки, что легко ощущается прильнувшим к ним жаром. Умный, храбрый, красивый, ловкий и сильный, Энцо каждый раз предстаёт рыцарем в доспехах. Вот бы встретить его ещё раз, сразиться бок о бок и сесть рядом, прижавшись коленями, как тогда на узкой шконке тесной камеры королевской темницы. Не самое приятное место, но он предпочитает вспоминать только хорошее. Арсельдор ворочается на кровати, не находя удобную позу для сна. Рядом на низкой тумбе расположился пятнистый горшок Желешкина, который мирно посапывает, иногда пуская пузырьки. Они лопаются с коротким эхо, отражающимся от стен горшка — услышав такое впервые, Арсельдор знатно перепугался. Грустно ему порой от понимания, что Желешкин совсем не видит в нём настоящего папу и постоянно спрашивает, где он. Сейчас частота вопросов поубавилась, но бывает в моменты прогулок, когда Арсельдор несёт на спине подвязанный горшочек, мелкий спросит о «папе». Иной бы такого неблагодарного бросил или преподал бы урок, дабы не повадно было, но не Арсельдор. Волшебник смиренно принимает тоску Желешкина по папе, ведь отчасти тоже скучает по нему. Только под утро веки тяжелеют, позволяя сну ненадолго прийти в усталую головушку. Несколько часов блаженной тишины и покоя прерываются стуком в дверь. Нехотя он переминается с ноги на ногу и в одной ночной длинной рубашке идёт открывать дверь, различая знакомый голос своего друга. — Иду я, иду, — Арсельдор распахивает дверь, и лучи утреннего солнца слепят его. — Слава, можно потише, мелкий ещё… Энцо? — Рад тебя видеть, — произносит сипло плут, стоя рядом с его другом. Арсельдор не верит своим глазам, думая, что всё ещё пребывает во сне, но сна толкового не было-то. Взгляд падает на плечо Энцо, на котором красуется перевязка с выступающим на поверхность пятном крови. Завидев беспокойство друга, Славдальф отвечает на немой вопрос: — Мы его подлатали, не беспокойся. Впустишь? — Конечно, — он освобождает проход для них, но Слава молча уходит, бросив напоследок, что плут всё расскажет. — Спасибо, — выдыхает Энцо, — далековато от города вы, волшебники, живёте. — Не спорю. Как... — он усаживает плута за небольшой квадратный стол и садится напротив, — как тебя сюда занесло и, и что с рукой случилось? — Это? Пустяки, — фыркает, — по просьбе старого друга в одну авантюру влез, а там разбойники гады ловкие оказались, вот и получил я своё. — Но из-за такой «пустяковой» раны, — показывает кавычки, — ты бы не стал искать нашу Деревню. — Верно мыслишь, не стал бы, — он медлит, затем продолжает, смотря хмуро на рану, — оружие одного из нападавших было смазано медленнодействующим ядом. Пошёл к лекарю, а тот развёл руками, сказал, тут магия какая-то нужна, вот я и вспомнил о тебе. Щёки Арсельдора краснеют — Энцо вспомнил о нём. Так, нет, нельзя уплывать в облака. — Мне осмотреть твою рану? — он тянет руки, но плут накрывает повязку своей ладонью. — Нет, нет, меня твой друг и ещё один зельевар или целитель, не помню, как там его, осмотрел. Сейчас мне намного лучше. На несколько секунд между ними восседает неловкое молчание. Пение треклятых птиц за окном отвлекает, по большей части раздражая, но всяко лучше, чем гробовая тишина. Раздаётся стук крышки, и оба устремляют глаза на второй этаж, видный из прихожей. Затем ещё один и ещё, пока крышка с треском не падает на пол. — Папа? — доносится писк, и большие глазки смотрят через отверстия в перилах на Арсельдора и Энцо, — Папочка! Папочка! — Это что? — Чёрт, чёрт, чёрт, Желешкин, — волшебник подрывается с места и бежит на второй этаж, совсем позабыв про осколки разбившейся крышки на полу. Несколько осколков вонзаются в ногу. Он шипит от боли, но не тормозит, схватив перед самым падением горшок Желешки. За ним встревоженно поднимается Энцо, при виде которого по комнате снова разливается радостный голос, окликающий «папу». — Это тот самый? То блюдо из турнира? — услышав, как его назвал плут, Желешкин заливается слезами. — Папа, папа, папа! — Он не блюдо, не называй его так, он обижается сильно, — поправляет Арсельдор, переминаясь с колющей болью в ноге. — Откуда он у тебя? — хочется также спросить «зачем», но держит рот на замке. — Забрал из королевской кухни у полуросликов. Превозмогая боль, волшебник спускается вниз — благо, ступеней не так много — и тянет горшок к Энцо. Ошарашенный, тот послушно забирает его и смотрит на Желешкина. — Папочка! Папочка! Я скучал, — восклицает радостно, потягиваясь ручками к своему папе. — Привет, — тепло говорит, — как тебя зовут? — попытки не выдать недоумение проваливаются с треском перед Арсельдором, но пока Желешка верит, игру можно считать достойной. — Желе, — плут фыркает. — Это не имя. Ты как его назвал? — обращается к волшебнику. — Никак, ну, если про обращение, то он Желешкин, Арсельдорович Желешкин, — объявляет торжественно, но на плута впечатление это не производит. — От него ванилью пахнет, пусть будет Ваня. Будешь Ваней? — Ваня, — повторяет писклявым, полным радости голосом. Арсельдор изумлённо с крупицей возмущения округляет глаза. Руки скрещиваются на груди, тело норовит отвернуться, продемонстрировав недовольство, но резкая боль в ноге не позволяет. — Тебя надо осмотреть, лучше садись. Энцо держит горшок в одной руке, прижав к своей груди, второй передвигает к Арсельдору стул, чтобы тот сел. Попутно он избавляется от шапки с красным пером и такого же цвета пелерины, накинув на изголовье пустого стула. За всё их недолгое приключение ему не удавалось так близко разглядеть телосложение Энцо. Тот как-то отшутился, что красоваться ему нечем, но Арсельдор готов поспорить. Ярко выраженных мышц нет, но рост, широкие аккуратные плечи, сильные руки и до безумия красивые ореховые глаза с примесью зелени более чем компенсируют слабые точки плута, если таковые вообще есть. Он усаживается на стул, наблюдая, как Энцо носится по его укромному домику, очищая пространство от лишних вещей, до которых у волшебника не доходили руки. Они не сильно мешали, но теперь места для манёвров стало больше. Всё он делал с горшком в руках, чему Желешкин… теперь уже Ваня был безмерно счастлив, аж пищать перестал. — У тебя есть тряпка, перевязка? — спрашивает Арсельдора, параллельно садясь перед ним на колени. Горшок он кладёт на стол, и тот, на удивление, спокойно относится к «разлуке» с папой. Своими большими глазками Ваня смотрит на них, внимательно следя за Энцо, который принялся осматривать раненую ножку волшебника. — Подними чутка, вот так, — от резкой, но терпимой боли тот шипит, а затем вспоминает, что сидит перед плутом в одной длинной ночной рубашке, под которой ничего нет. — Я могу посмотреть, не утруждайся, — но стоило ему потянуться, как ногу снова пронзило, — ой-ой-ой, ладно, не могу. — Да что ты заладил «я сам», помочь же хочу. — У меня ноги грязные, — Энцо хмурит лоб от нелепой отговорки волшебника, будто не они сидели вместе в вонючей темнице и не ползли по грязным туннелям. — Тогда тем более надо быстро осмотреть рану и вытереть грязь. — Папа, тихо, — внезапно голосит Ванька, — тихо. — Вот видишь, уже даже малой тебе говорит сидеть тихо, — Арсельдор фыркает мягко сперва на малого, затем — на Энцо. Под давлением двух пар глаз он сдаётся и позволяет осмотреть себя. Довольно быстро он ориентируется в доме волшебника — не без помощи Арсельдора, естественно. Тот только подсказывает, где лежат необходимые предметы, одновременно удерживая в руках своё сердце. Оно что-то разбушевалось: бьётся сильно, кровь разгоняет до звёздочек перед глазами, а конечности от волнения немеют. — Боже, — цокает Энцо, — какая у тебя ножка холодная… и руки, — добавляет, коснувшись рук. — Я мерзляк, — громко выпаливает Арсельдор, напугав Ваньку. — Тогда советую надеть что-то тёплое, — он хихикает, — где твоё платьице? Несмотря на явную подколку, на лице Арсельдора расцветает улыбка, скрываемая за ладонями, которыми тот прикрыл рот. Энцо на этот жест не обратил внимания, скинув всё на желание волшебника спрятать крики боли от его манипуляций. Плут осторожно вытаскивает осколки из ноги Арсельдора под град шипения и пристальный взгляд Ваньки. Перевязав ногу, он отходит, позволив волшебнику попробовать встать на ноги. Тот с трудом, но встаёт и делает несколько шагов, прежде чем, потеряв равновесие, упасть в руки Энцо. — Прости, я случайно, — Арсельдор не узнаёт себя за такой пеленой волнения рядом с Энцо. — Всё в порядке, тебе лучше сесть, — волшебник видит, что не всё в порядке — плут неловко покашлял и отвёл взгляд в сторону. Во время приключений он не раз видел Арсельдора не в лучшей форме — то заклинание подводило, то враг нападал, то в нечистотах валялся. Но именно таким не хотелось представиться перед плутом — неловким, смущённым… очарованным? Он отстраняется от Энцо, как от прокажённого, и опирается руками о стол. Только сейчас он вспоминает про целебные травы, ускоряющие заживление. — Энцо, — зовёт его, — на втором этаже над окном вывешена связка высушенных трав. Принеси её всю. — Папа! — малыш явно подумал, что Энцо оставляет его, как тогда. — Тише, маленький, он сейчас вернётся, — в доказательство слов Арсельдора, плут тут же возвращается с охапкой высушенных трав и вручает волшебнику. К ним тянется Ванька, учуяв знакомый запах. — Это не тебе, — Энцо не даёт ему дотронуться до связки, отчего Ванька мигом заливается слезами. — Да ты ж, ух, ёпта, я же не со зла, Арсельдор! — обращается к нему за помощью. Плут прежде никогда не сталкивался с детьми, а с ребёнком-холодцом тем более. — С ним не надо так резко, — причитает волшебник, — можно чуть-чуть, но это на весь день. Арсельдор отрывает несколько цветков высушенной ромашки и отдаёт Ваньке — тот смачно принимает угощение и успокаивается. Сам волшебник насыпает немного в маленькую металлическую кружку и передаёт Энцо, указывая на миниатюрный камин. Тот всё понимает без слов. — Уютно у тебя тут, — подмечает плут, ставя кружку на огонь. Взгляд цепляется на дорожку крови, ведущую от второго спального этажа вниз и осколки разбившейся крышки, — надо бы здесь прибраться. Где метла? Энцо начал во всю хозяйничать в чужом доме, чему Арсельдор не был против, даже польщён, можно сказать. По его словам, уборкой он хотел отблагодарить волшебника за радушный приём. Арсельдор поведал ему про муки совести за смерть Санька, про кошмарные рецепты блюд, которые подаются в ресторанах полуросликов, про тяжёлые будни «отца-одиночки» и самое главное — про Ваню. Неделя — довольно короткий срок, но этого было достаточно, чтобы привязаться к нему. Энцо смотрел с опаской, некой неуверенностью, но не проникнуться историей не мог. В каком-то смысле ему жалко этого малыша, но таких на свете много, и, если Арсельдор будет жалеть каждого и забирать к себе, то в доме его места не останется на такое количество сирот. — Его появлению вообще-то ты приложил руку, — цокает волшебник, поглядывая на Энцо. Ванька заснул в горшочке на столе между ними. Плут хлебнул немного травяной бурды, которую подал Арсельдор, и выгнул вопрошающе бровь. — Пока холодцы готовятся, нельзя открывать крышку котла не раньше, чем через десять минут после того, как на огонь ставят, — поясняет спокойно. — А сколько, — он внезапно осекается, сглатывает тихо, подбирая слова, — сколько они живут? — Если верить словам полурослицы и наших знахарей, то где-то полгода, а потом… Я хочу подарить ему спокойную жизнь, какой бы короткой она ни была. Энцо кивает и мрачно вздыхает. Он долго молчит, не отрывая глаз от горшка. Сделать тут ничего нельзя, особенно какому-то плутишке. Но оставаться в стороне бесполезной кучей он тоже не может. — Это мило, — Энцо, потянувшись через весь маленький стол, кладёт руку на его плечо, поглаживая, — уверен, ты для него будешь лучшим отцом. — Ага, — саркастично тянет Арсельдор, — он, как оказалось, всё это время тебя звал. Вон как тянулся, стоило увидеть. — Не-е-ет, — тянет неверяще и почти сразу вспоминает реакцию Ваньки — не только сегодняшнюю, но и первую на королевской кухне, — чёрт, я… я даже не задумывался о таком. — Я тоже, но жизнь умеет подбрасывать интересные сюрпризы, — Арсельдор забирает грязные кружки и кладёт их на правую сторону многоярусного шкафа с посудой. Энцо тем временем притягивает к себе горшочек и заглядывает внутрь. Маленький Ваня спит на донышке, завернувшись калачиком, коим весь и является. При каждом вдохе и выдохе в желейном теле виднеются крохотные пузырьки — он живой, и это доказательство. — Арсельдор, я, — он кусает внутреннюю сторону щеки, — я могу чем-то помочь тебе? В появлении Желешкина есть и моя… моё участие, и я готов взять часть ответственности. — Правда? — изумляется волшебник — сам плут такое предложил? — Если ты позволишь, естественно. — Естественно позволю, — больно радостно произносит Арсельдор и тут же унимает свой энтузиазм, — тем более, Ванька тоже будет рад. Непроизвольно рука тянется погладить горшок, как если настоящего мальчика по голове. Мысль одновременно заставляет улыбнуться и ощутить укол боли. Энцо его действиям вторит, но не так смело — только привыкает, чему волшебник безмерно счастлив. Ванька кряхтит, раскрывает в полудрёме глазки и сонно бормочет писком: — Папа, Папочка!