Последняя из клана Луны

Горы помнят всё. Даже тогда, когда те, кто жил под их сводами, пытаются забыть. Лауриэль не знала точного дня своего рождения. В их клане не считали годы — они чувствовали их. Серебряная кровь текла медленно, размеренно, как дыхание самой земли. Она родилась в ночь, когда луна висела низко над Эребором, такой яркой, что камни казались покрытыми инеем. Она была ребёнком — слишком маленькой, чтобы понимать страх, и слишком чистой, чтобы знать о жадности. Волки её клана жили у подножия Горы, в пещерах, где камень был тёплым, а тени — добрыми. Днём они были похожи на людей: невысокие, чуть выше гномов, светлоглазые, с тихой силой в движениях. Ночью же... ночью они становились теми, кем были всегда. Серебряными. Так их прозвали горные обитатели. Дети Серебряных росли быстро, будто сама луна и сами горы подпитывали их тело. До самого своего первого превращения, дети клана Луны ничем не отличались от гномьих детей. Такие же маленькие, не сидящие на месте, чистые. Обращение в волка у всех происходит по разному, кто-то раньше и проще, кто-то позже и болезненно. Ведь, зверю всегда надо выйти наружу, даже когда его не просят об этом. Лауриэль попала в число счастливчиков, волк внутри неё проснулся рано, даже слишком рано по волчьи мерам. Когда Лауриэль впервые обратилась, ей было всего семь зим. Это произошло случайно — от радости. Она смеялась, бегая по снежному склону, а потом вдруг мир стал другим: запахи — резче, сердце — сильнее, а лапы — большими и неуклюжими. Она упала, испугалась... и тут же услышала смех. — Ты как сугроб с ушами, — сказал мальчишка с тёмной бородкой, в которой ещё не было ни одного седого волоса. Торин. Он сидел на камне, болтая ногами, и смотрел на неё без страха. Это было редкостью. Гномы уважали клан Серебряных Волков, но никогда не забывали, чем они были. Лауриэль вернулась в человеческий облик, заливаясь краской, и сердито швырнула в него снег. — Ты не должен был видеть! — А я и не видел, — хитро улыбнулся он. — Я слышал. Она фыркнула. Он рассмеялся. Так начиналась их дружба — не с клятв, не с обещаний, а с тишины, в которой не было страха. ⸻ В Эреборе Лауриэль знали все. Старейшины гномов кивали ей с уважением. Воины приветствовали клан Волков, проходя мимо. Её отец — высокий, с серебряными прядями в волосах — часто стоял у врат Горы, глядя вдаль. — Мы — щит, — говорил он. — Но щит, забытый слишком долго, они начинают бояться. Она не понимала этих слов. Тогда — не понимала. Для неё мир был другим, в силу возраста. Не было ни войн, ни страха. Только звонкий смех и игры. Безумие короля Трора пришло не сразу. Оно подкрадывалось, как тень: сначала в глазах, потом в приказах, потом в голосе. Золото Эребора шептало ему, и шёпот стал громче любой верности. В тот день, когда всё рухнуло, Лауриэль держала Торина за руку. В Большом зале стояла тишина, натянутая, как струна. Король Трор сидел на троне, окружённый золотом, и смотрел на Волков так, будто видел врагов. — Они слишком близко к моему сокровищу, — сказал он. — Их кровь древнее моих стен. Я не доверяю тому, что не могу контролировать. Им не место в моей горе! Им не место рядом с моим золотом! Слова упали, как камни. Лауриэль почувствовала, как рука Торина сжалась сильнее. — Дед... — начал он. — Молчать. Приказ был коротким. Изгнание — быстрым. Им дали уйти. Это было единственным милосердием. Нира обернулась у врат. Торин стоял по другую сторону, неподвижный, с лицом, слишком взрослым для ребёнка. Она хотела крикнуть, побежать, вырваться... но отец положил руку ей на плечо. — Запомни этот момент, — тихо сказал он. — Не ради ненависти. Ради памяти. Что как бы ты не была верна, в любой момент тебя могут вышвырнуть, закрыв глаза на то, сколько доброго и хорошего ты сделала для всех. В ту ночь серебряные волки ушли в лес. А Эребор остался позади — с золотом, страхом и мальчиком, который смотрел им вслед.