Тот, кого я потерял

Соуп сидел на ящике, потирая ушибленное плечо — Гоуст сегодня опять решил «поиграть», сбросив его в полёте на мягкий песок (относительно мягкий). Благословенная усталость опустилась на его плечи, развязывая язык. Да и злился уже не так сильно, как вначале. Начал принимать правила: это не просто изгнание измором, а тест. Проверка на прочность. Он достал фляжку с водой, сделал глоток и, не глядя на дракона, заговорил: — Знаешь, ты напоминаешь одного парня, из моей роты. Такой же упрямый. И тоже любил закатывать глаза, когда я предлагал что-то глупое, и бить меня почём зря. — помолчал, растирая лицо рукой, давя ком в горле — Погиб при исполнении. Гоуст, свернувшийся в углу как монстр из кошмаров, приоткрыл один глаз. Плавно потянулся, лениво, как огромная кошка, распутываясь с тихим шелестом. Его хвост скользнул по полу, едва не задев ногу Соупа. Джонни замер, чувствуя жар от чешуи. Это было… близко. Слишком близко для кого-то вроде Гоуста, и слишком своевременно для случайности. Утешение мягко наполнило грудь, даруя краткую передышку. Об утраченном можно подумать и позже. Он протянул руку, но так и не коснувшись хвоста, положил её обратно на колено. А после — достал блокнот и принялся что-то писать в нём, пока Гоуст продолжал смотреть на него не моргая. Джон не ушел в комнату в ту ночь, просто сидел, искоса глядя, как дракон устраивается удобнее, подминая под себя свежий кварцевый песок, который искрился в тусклом свете ламп. Рубиновые глаза не отрывались от него на протяжении всей ночи — ясные, спокойные, с толикой сочувствия, которое невозможно было игнорировать.       В ближайший выходной сержант даже попытался расслабиться в местном баре — пара пинт, болтовня с парнями из смежного отряда. Но вечер в итоге вышел скверным: слишком много воспоминаний о прошлых миссиях, слишком много тостов «за тех, кого нет». К полуночи он еле стоял на ногах, опираясь на стойку. Ребята ушли раньше, оставив его почти одного… Потому что он сам отправил их подальше, сцепившись языками. Возможно, ему вообще не следовало приходить. В ухо влажно шептал похабщину Алекс — его, вроде как, постоянная пассия с недавних пор. Совершенно несвоевременно. — Ал, на сегодня точно всё. Мне завтра к Гоусту…       Он был неплохим парнем — с обаятельным оскалом и стопроцентным профессионализмом, но в последнее время всё шло наперекосяк. — Ты с ним чаще, чем со мной, Джон! — шипел тот, хватая за рукав. — Это ненормально! Ты проводишь часы в ангаре, говоришь с ним, как с… как с кем-то разумным. А я? Джон уже совершенно ничего не соображал. Ватными пальцами попытался вызвать такси, но телефон разрядился. «Чёрт…» — пробормотал он, вываливаясь на улицу, в холодный ветер. — Тебя постоянно нет, ты всё свободное время проводишь с это тварью… — Алекс увязался за ним, трогая то за спину, то за руки; лип как репей к шерстяной перчатке, тянул его куда-то назад и в низ. Его голос дрожал от смеси ревности и алкоголя, глаза влажно блестели в свете уличных фонарей. — Не называй его так. — Соуп уже почти согласился вернуться в душный зал, лишь бы стало не так холодно. Вспотевший в помещении, теперь он натурально обмерзал. — От него зависит моя жизнь. — То есть, моя жизнь тебе не особо важна?! — Алекс схватил его за ворот, притягивая ближе. Запах пива и пота ударил в нос. Соуп поник, глядя в его глаза, полные обиды и чего-то мелкого, эгоистичного. Это не было любовью. Просто удобство, которое трещало по швам. Оттолкнул, повернулся и пошел прочь, чувствуя, как холод проникает под кожу, а в груди разрастается пустота. Но не сожаление.       Свист ветра настиг его неожиданно. Огромная тень опустилась на площадь перед баром, пугая редких прохожих до визга, отсекая крылом приставучего мужика так, что тот шлёпнулся на спину с коротким выкриком ужаса. — Гоуст! Дракон изящно выгнулся, сложив крылья, и повернул морду к Соупу. Рубиновые глаза светились в темноте, как два угля. — Ты… серьёзно? — Джонни рассмеялся, спотыкаясь подбежал к чешуйчатому боку. — Прилетел за мной? Ты что, моя нянька?       Дракон фыркнул, выпуская клуб дыма, и опустил шею, приглашая сесть. Без седла, без всего. Просто так. Конечно, пьяный мозг сержанта не мог оценить реальную угрозу, и он пошатываясь забрался на спину крылатой смерти, вцепившись в отросшую чешую. Жар от тела дракона прогнал озноб, и Джонни, не удержавшись, растёкся по жесткой шкуре как кусочек пластилина на раскалённой батарее. — Ты… хороший парень, знаешь? — пробормотал он, пока они набирали высоту. — Даже если мудак. Ведь мы оба мудаки.       Гоуст летел плавно, без резких манёвров, впервые. Как будто понимал, что сейчас не время дурачиться. Когда они приземлились у ангара, дракон не стал сбрасывать его. Просто лёг на свое обычное место, позволяя Соупу сползти и устроиться у своего бока. Джонни уснул ещё до приземления, чувствуя ровное дыхание демона.       На утро он проснулся не только с похмельем, но и с улыбкой, весь в чёрной угольной саже. Даже смешки, брошенные в спину сослуживцами, не умоляли эйфорию от полного принятия.

***

— Меня бросили, — буркнул Джон, сев у стены. Обхватил колени руками.— Из-за тебя. Говорит, я слишком… вовлечён.       Виверна лежала в тени, но при несправедливом наезде приподняла голову, мол «Тебя никто не заставлял, Мактавиш. Ты мог отступить». Рубиновые глаза сверкнули в полумраке, полные той же упрямой силы, что и всегда. — Считаешь, я сам виноват? Да, наверно ты прав. Но… чёрт, Гоуст, это больно. Не ожидал, что будет так. Дракон издал низкий рокот — не рык, а мерное тарахтение. Потом медленно подвинулся ближе, обвил хвостом пространство вокруг Соупа, создавая «кокон» из тепла. Сгрёб его к себе под бок, снова пачкая чёрными разводами. Джонни замер, чувствуя, как чешуя касается его голой руки — не обжигает, но окутывает мягким контролируемым теплом. — Ты… позволяешь мне остаться? — прошептал он, голос дрогнул от прилива эмоций. Дракон медленно моргнул. Соуп усмехнулся, но в действительности не находил себе места. Их взаимодействие уже выходило за рамки простого сосуществования. И взгляд Гоуста, слишком осмысленный, до жуткого человеческий, полный чего-то невысказанного толкал Мактавиша в бездну фрустрации и странных мыслей. Он протянул руку и коснулся морды. Дракон не отстранился, закрыл глаза, позволяя ладони скользнуть по чешуе, принимая её пульсирующий жар. Соуп чувствовал связь — глубокую, почти родственную, как будто теперь они делили не только полеты, но и нечто сакральное. Он прижался ближе, вдыхая запах пепла, нагретой кожи и плавленного железа. На миг мир за решеткой вольера исчез.

***

      Последний полёт перед допуском на миссии, аттестационный, уже сегодня. Всё, или ничего. База гудела, полная жизни: другие курсанты и их драконы уже кружили в небе, выполняя манёвры, ловя виверн с метками, Прайс стоял внизу, скрестив руки, наблюдая за всем с каменным лицом. Соуп чувствовал, как воздух искрит от напряжения.       На этот раз Джон пришёл к логову без криков, без бравады и без шуток. Принёс новое седло, проверил все ремни и карабины дважды, расслабил ремешок на перчатке, затянутый до онемения в порыве переживаний. Он приблизился к дракону на расстояние одного шага, заглянул прямо в рубиновые глаза и сказал тихо, но твёрдо: — Сегодня я не упаду. И ты не будешь меня скидывать. Мы летим вместе. Или вообще не летим.       Гоуст не двигался долго. Очень долго. Ветер снаружи завывал, а внутри ангара было тихо, как в могиле. Увенчанная рогами голова медленно опустилась так низко, что Джон мог бы коснуться носа. Он не стал гладить — знал, что сейчас это будет воспринято как слабость — просто положил ладонь на нижнюю челюсть, туда, где чешуя была особенно горячей. — Я не предам, — как обещание, — И ты не предавай. Дракон шумно выдохнул, обдав его волной жара. И впервые за всё время сам подставил шею под седло — ровно, без рывков, без капризов.       Они взлетели красиво. Чётко. Без единого лишнего движения. В небе Соуп чувствовал единство: каждое движение Гоуста отзывалось в его теле, как будто они были одним целым. Обогнать других, поймать «маячок», вернуться обратно. Проще простого. Когда они сделали круг над базой, Прайс, стоявший внизу, снял панаму и провёл ладонью по коротко стриженому затылку. — Ну наконец-то, — пробормотал он, — Наконец-то вы оба перестали быть полными идиотами.       На втором круге северный ветер сменился раскалённым порывом искр. Из облаков вырвался дикий дракон — здоровенный, покрытый шрамами, с безумными глазами, такой же угольно чёрный, как и сам Гоуст. Он слепо врезался в группу курсантов грудью, сбив одного — молодой парень закричал, падая в штопор, его дракон раненый, с разорванным крылом, истошно вопил. — Гоуст! — заорал Джон, инстинктивно вцепившись крепче. Он не колебался. Рванул вперед, как черная молния, обходя хаос. Дикий зверь повернулся к ним, ревя, но Гоуст был хитрее — нырнул под брюхо, выдыхая острую струю пламени, которая опалила бока, заставив отступить. Соуп, не раздумывая, выстрелил из закрепленного на седле пистолета — не убить, а отогнать пулями в незащищенные места. Внизу курсант падал, его виверна трепыхалась в попытке поймать поток. Гоуст сложил крылья, пикируя вниз с бешеной скоростью. Джон почувствовал перегрузку, но удержался. Доверял. В последний миг дракон раскрыл крылья, замедляясь, и подхватил падающего курсанта когтями, как мог бы ловить сырое куриное яйцо: не сдавив и не оцарапав. Виверна рухнула в песок с хрустом сжимаясь в лепёшку, но парень был спасен. Гоуст опустил его на землю мягко, а потом взмыл обратно, уворачиваясь от нападения. Газ подключился быстро, и парой они загнали уже изрядно раненого дикаря в ближайшее ущелье, где тот и спрятался, полностью капитулируя. Когда они приземлились, база взорвалась аплодисментами. Капитан подошел, хлопнул по плечу: — Вы только что спасли не только его, но и всю аттестацию. Вы — теперь официально команда. Молодец, сынок. — не понятно, была ли адресована похвала наезднику, или его дракону. Соуп сполз с седла, прижался лбом к морде Гоуста, чувствуя его тяжелое дыхание и засмеялся хрипло. — Мы сделали это, здоровяк. Вместе. Хороший мальчик. Виверна не ответила, но уголки её пасти чуть дрогнули вверх, испуская горячий пар. Прайс довольно потёр усы.

***

      Миссии следовали одна за другой, и с каждым вылетом между ними росло нечто мистическое. Гоуст не просто спасал Соупа. Он защищал. Выверено, яростно, с той холодной точностью, которая говорила: «Это моё». Когда вражеские виверны бросались стаей, он не просто отгонял — он рвал их на части и сжигал с такой методичной жестокостью, будто каждая капля их не вскипевшей крови была личным оскорблением. Джон смотрел на это сверху, сидя в седле, и ощущал трепетную смесь ужаса и гордости. Когда пули начинали свистеть слишком близко к могавку, дракон мгновенно проваливался вниз, принимая траекторию на себя, подставляя броню спины и плеч под огонь. Соуп чувствовал каждый такой манёвр всем телом — резкий рывок, удар перегрузки, жар чешуи сквозь перчатки — и понимал, что это не инстинкт. Это выбор.       Все знали правило: убей всадника — и дракон оставит тебя в покое.       Так было всегда. У всех, кроме них. Гоуст оставался верным своему выбору. Даже когда Соуп вылетал из седла при особенно жёстком манёвре, когда кровь уже текла по его лицу, застилая обзор, даже когда земля поднималась навстречу слишком быстро — дракон возвращался, искал, подхватывал. И каждый раз, приземляясь на базе, он опускал голову ниже обычного, позволяя Джону дольше задержаться ладонью на его скуле. Как будто проверял: жив? Цел? И каждый раз Соуп отвечал тем же молчаливым вниманием, позволяя себя осматривать и обнюхивать.       А ещё, Гоуст упоительно валялся в пепле и обугленных обломках с каким-то почти чувственным наслаждением. Перекатывался по тёплому металлу, тёрся боками о расплавленные остовы машин, пока чёрная сажа не впитывалась в каждую чешуйку. Становился частью разрушения — невидимым, дымящимся, смертоносным в своей стремительности. Вернувшись в ангар, дракон подолгу затачивал чешую о скалистые выступы стен. Звук был низким, ритмичным, почти гипнотическим — скрежет металла о камень, будто кто-то точил гигантский клинок. Соуп сидел рядом на ящике, чистил оружие, и иногда ловил себя на том, что под этот звук дышит в такт. Однажды даже взял точильные камни из оружейки и принялся обрабатывать кончик хвоста. Работа была медитативной, почти интимной, и очень долгой, как при обработке настоящего металла. Сажа осыпалась чёрными хлопьями. Тогда-то, под слоем копоти, и открылся секрет. На самом деле его дракон имел чешую цвета белого золота с красивым перламутровым блеском. Заточённый в нагаре свет тысячи звёзд. Соуп восторженно замер, когда добрался до истины, потёр подушечкой большого пальца тщательно, даже смочил слюной для эффективности, освобождая чуть больше площади для разглядывания. Как чешуйки сияли! Отражали тусклый свет ламп ангара и луну в узком окне под потолком, отражали даже его собственные расширенные зрачки. Он никогда не видел ничего красивее. Гоуст повернул голову. Медленно. Посмотрел на него одним рубиновым глазом — не с вызовом, не с насмешкой, а с чем-то другим, тихим и тяжёлым, безмолвно вопрошая: «Сделаешь вид, что этого не было?»       Когда Соуп наконец убрал руку, пальцы дрожали. Не от усталости. От осознания. Они понимали друг друга без слов — только истинное намерение, концентрированная суть, пробивающаяся сквозь толщу ограничений. Он сжал кулак, унимая тревогу.