Однажды в банях Аиса

      Воздух в Инадзуме был тяжёлым от влаги, но после ветров Норд-Края он казался Люмин благословением. Она чувствовала себя выжатой: заложничество, бесконечные политические интриги, Дотторе... Победа оставила во рту привкус пепла и металла. Ей нужно было смыть с себя эту усталость.              — Паймон, если ты съешь ещё один данго, ты просто не всплывешь в источнике, — устало усмехнулась Люмин, поправляя сумку. Тело ныло, напоминая о бесконечных переходах по Норд-Краю и событиях последних недель.              — Ой, да ну тебя! — Паймон только отмахнулась, уже подлетая к работницам бани Момодзуки, чей щебет был слышен ещё с порога. — Мы заслужили этот отдых! Паймон заслужила его вдвойне!              Люмин проводила её взглядом, чувствуя, как предвкушение горячей воды расслабляет мышцы.       

***

      В это же время за тонкой перегородкой мужского отделения Тарталья из последних сил сдерживал желание разнести эту баню к чурлам. Визит к Сёгуну выжал из него остатки терпения. «Посыльный». Его, Одиннадцатого Предвестника Царицы, превратили в элитного почтальона с накрахмаленным воротничком! Роль, конечно, была отыграна безупречно, но внутри всё клокотало от несправедливости.       

***

      Пар в купальне стоял такой плотный, что мир сузился до расстояния вытянутой руки. Люмин скользнула вглубь террас, оставив Паймон на попечение персонала и горы сладостей. Тонкая ткань купального платья липла к коже, ничего не скрывая.              Тарталья стоял под струёй воды, подставив спину под горячий поток. Услышав шаги, он обернулся резко, и его взгляд — мутный, синий, как штормовое море — столкнулся с её золотом.              — Путешественница? — голос его едва заметно дрогнул. — Ты... откуда здесь?              — Решила смыть с себя всё, что осталось от твоих коллег по Фатуи, Аякс, — она ответила нарочито спокойно, пробуя его настоящее имя на вкус, и медленно, не отводя взгляда, зашла под струи воды.              Он вздрогнул, по коже пробежала горячая волна, зрачки мгновенно затопили радужку, а на скулах проступил лихорадочный румянец.              — Как ты...              — Тевкр слишком любит своего брата, чтобы хранить такие секреты, иногда он пишет мне письма, — Люмин чуть склонила голову набок, легко прищурившись, с наслаждением наблюдая за тем, как его хвалёное самообладание тускнеет на глазах. — Слышала, ты хотел меня спасти в Норд-Крае. Благородный порыв.              В её голове всплыли обрывки разговора со Слугой: та упомянула мельком, с присущей ей ледяной вежливостью, как «молодой коллега» едва не забыл про миссию, когда узнал о её пленении. Арлекино пришлось лично приводить его в чувство. Эта мысль обожгла Люмин изнутри — остро, колюче и гораздо приятнее, чем любые целебные источники Инадзумы.              Тарталья усмехнулся — азартно, но в глубине его зрачков, обычно пустых и холодных, плескалось несвойственное ему смятение. Они стояли в паре шагов друг от друга под мерным шумом воды, срывающейся из бамбуковых трубок под потолком. Тяжёлые горячие струи разбивались о плечи, расслабляя забитые вечными походами мышцы и вымывая из головы лишние мысли.              Оба вдруг остро, до покалывания в пальцах, осознали: они безоружны – без привычных доспехов, масок и статусов. Так близко, что расстояние между ними измерялось коротким движением руки. Мысль об этой внезапной наготе — не только физической, но и какой-то внутренней — обожгла посильнее кипятка.              Люмин зажмурилась и подставила лицо струям воды, откидывая голову назад. Мокрые волосы открыли Тарталье изящную линию шеи, и его взгляд прикипел к этой беззащитной белизне кожи, по которой стекали капли. Люмин же, прячась за шумом водопада, украдкой скользнула взглядом ниже — туда, где на бёдрах Аякса держалось лишь влажное полотенце. Ткань облепляла рельефные косые мышцы живота, подчёркивая бугор, который уже слегка проступал под намокшим хлопком. Тягучее, липкое напряжение внизу живота стало почти осязаемым.              Паймон где-то там, за густой стеной пара, продолжала что-то восторженно щебетать, поглощая десерты, но здесь, в этом влажном мареве, их одиночество казалось абсолютным. И пугающе желанным.              — Спина у тебя совсем забита, — Тарталья первым нарушил тишину, его голос стал ниже, вибрируя где-то у неё в груди. — Вечно ты всё на себе тащишь. Помочь? Могу потереть тебе спину, сделать массаж.              Тарталья ждал чего угодно: что Люмин раскусит его игру, дразняще рассмеется в лицо или просто не захочет ввязываться в этот сомнительный поединок на чужих правилах. Но Люмин, коротко мазнув взглядом по его губам, лишь едва заметно улыбнулась уголком рта.              — Раз уж ты так настаиваешь, Аякс... — её голос в густом пару прозвучал неожиданно мягко, почти интимно. — Было бы невежливо отказывать такому рьяному помощнику.              Она снова сделала это — произнесла его имя так легко, будто имела на него полное право. Тарталья почувствовал, как по позвоночнику прошёл электрический разряд — кольнуло удивление, почти испуг от того, насколько сильно он реагирует на простой звук своего имени из её уст.              Люмин, не дожидаясь ответа, повернулась к нему спиной и опустилась на деревянную скамью. Эта её внезапная, обманчивая покорность ударила по его натянутым нервам мощнее, чем если бы она вызвала его на очередную битву в Золотой палате. Ему потребовалось мгновение, чтобы унять зачастившее сердце и сделать первый шаг к ней, сидящей так близко.              Ладони Тартальи были без привычной брони перчаток — голые, горячие и непривычно живые. Когда он коснулся плеча Люмин, его пальцы едва заметно дрогнули, он замер, собранный и напряжённый, как перед решающим ударом, буквально обратился в слух, ловя каждый её вздох, каждое движение лопаток под своими руками.              А Люмин… Люмин не сдерживала торжествующей улыбки. Сидя к нему спиной, она могла позволить себе эту маленькую слабость — видеть, как этот сильный Предвестник теряет почву под ногами. Вид слегка растерянного Аякса пьянил сильнее выдержанного мондштадтского вина, ударяя в голову сладким чувством превосходства. Ей хотелось играть в его игру, но исключительно по своим правилам. Люмин чувствовала кожей его внутреннюю борьбу и знала: он уже в её власти, на крючке, который сам же и заглотил. Теперь ей оставалось только одно — проверить, как далеко он позволит ей зайти, прежде чем его самообладание окончательно рассыплется в прах. Девушка чуть заметно повела плечом, подставляясь под его ладони ещё осознаннее, и услышала, как за её спиной участилось его дыхание.              «Архонты, как хочется его подразнить…».             

***

             Они перешли в отдельную комнату, где воздух был пропитан запахом сандала, жасмина и амбры. Здесь все дышало традициями Инадзумы: массивная деревянная кадка с горячей водой, аккуратные стопки чистого хлопка и стеллаж, уставленный баночками с солью, скрабами и аромамаслами. Тлеющие благовония пускали тонкие струйки дыма под потолок. Паймон, разморённая жарой и горой угощений, осталась снаружи, благополучно забыв о своей путешественнице.              Люмин прошла к широкой деревянной скамье, устеленной свежими матами татами. Поверхность была слегка шершавой и приятно пахла сушёной травой. Она легла на живот, подложив руки под подбородок, и почувствовала, как Тарталья встал рядом. Он надел специальные перчатки-мочалки. Когда их пористая текстура коснулась её лопаток, Люмин невольно вздрогнула — жестковатый ворс в сочетании с сильными, уверенными движениями его рук создавал будоражащий контраст. Аякс двигался медленно, тщательно прорабатывая каждую мышцу, но стоило его рукам скользнуть чуть ниже, задевая чувствительную кожу на рёбрах или у основания шеи, как Люмин выпускала из груди тихий, прерывистый выдох.              Тарталья в этот момент напоминал хищника на охоте – весь обратился в слух, ловя каждый её полузвук, каждое мимолетное изменение ритма дыхания. Он прощупывал границы её самообладания, запоминая точки, в которых её тело предательски отзывалось на его ласку.              Сначала всё оставалось в рамках приличий: методичное скрабирование спины, массаж плеч. Но когда его руки спустились к её ногам, атмосфера в комнате окончательно изменилась. Проходясь вдоль икр и поднимаясь к коленям, он вдруг, словно случайно, провёл шершавой перчаткой по нежной внутренней стороне бедра. Люмин не стала сдерживаться – сладкий, едва слышный стон сорвался с её губ и растворился в тишине комнаты. Тарталья замер на секунду, а затем, уже намеренно, повторил движение, слегка усиливая нажим.              — Кажется, я нашёл место, которое требует... особого внимания? — его голос прозвучал вкрадчиво, с той самой опасной хрипотцой, от которой у Люмин потяжелело внизу живота. — Не сдерживайся, Люмин. Мне очень приятно слушать, как именно тебе «нравится».              Люмин настолько погрузилась в пограничное состояние между расслаблением и нарастающим жаром, что не заметила момента, когда он избавился от перчаток. Осознание пришло внезапно — через резкую, почти электрическую смену ощущений. Шершавая текстура мочалки исчезла, уступив место гладкой, обжигающе горячей коже его ладоней. Его пальцы сомкнулись на её икрах, и Люмин едва не выгнулась навстречу этому прикосновению. Его руки были жёсткими, мозолистыми от рукоятей мечей, однако сейчас они двигались с непривычной, почти кошачьей мягкостью.              — Архонты, Люмин... — Тарталья тихо хмыкнул, и она почувствовала его дыхание совсем рядом с собой. Он наклонился ниже, продолжая уверенно разминать её мышцы. — Ты вся как натянутая струна. Твои икры просто каменные.              Он плавно вёл ладонями вверх, заставляя кровь приливать к коже там, где оставался след от его пальцев. Его голос вибрировал в самом воздухе, смешиваясь с паром и ароматом сандала.              — Твои вечные путешествия тебя когда-нибудь доведут. Спасать мир — занятие благородное, но даже самой яркой Звездочке Тейвата иногда нужно... — он сделал паузу, и его большие пальцы с нажимом прошлись по центру икроножной мышцы, выбивая из неё судорожный выдох, — просто сложить оружие и довериться кому-то более опытному в вопросах отдыха.              Он усмехнулся, и в этой усмешке слышалось неприкрытое торжество. Его взгляд, до этого блуждавший по её телу, теперь буквально впился в неё. Люмин лежала перед ним, и вид её полупрозрачного, намокшего платья, которое стало второй кожей, лишал его последних крох здравого смысла. Ткань ничего не скрывала: он видел каждое движение её рёбер при вдохе, изгиб поясницы, плавно переходящий в крутые бёдра, и дразнящую белизну кожи, просвечивающую сквозь мокрый шёлк. В голове вспыхнула картинка того, как он просто срывает этот мокрый лоскут ткани, чтобы наконец коснуться её без преград, чтобы почувствовать её жар всем своим телом.              — Расслабься, — прошептал он, и его руки медленно, дюйм за дюймом, поползли выше, за колено, к самым чувствительным зонам. — Сегодня я здесь не как Предвестник и даже не как твой соперник. Считай меня своим... личным терапевтом. Обещаю, я найду каждый забитый узел в твоём прекрасном теле. И развяжу его, конечно.              Люмин слушала его вкрадчивый шёпот, уткнувшись лицом в скрещённые руки, и чувствовала, как по спине пробегает волна — не то от жара бани, не то от того, как уверенно Аякс забирал инициативу. Его слова о «личном терапевте» и «забитых узлах» были чертовски самоуверенными, даже для него. Она понимала: он ждёт, что она растает, окончательно превратившись в покорную добычу в его руках.              — Опытному в вопросах отдыха? — Люмин негромко хмыкнула, и в её голосе, вопреки ожиданиям Тартальи, не было ни капли сонной неги. Только мягкий, опасный вызов. Она слегка приподнялась на локтях, оборачиваясь через плечо. Её волосы, мокрые и потемневшие, разметались по татами, а в золотистых глазах, подёрнутых дымкой возбуждения, блеснула сталь.              — И часто ты предлагаешь такие... терапевтические услуги, Чайльд? — она намеренно вернулась к его кодовому имени, чтобы тут же сбросить его с пьедестала самоуверенности. — Многие в Снежной или Ли Юэ удостаивались чести проверить на себе мягкость твоих ладоней?              В голосе Люмин проскользнула едва уловимая, отчасти иррациональная нотка ревности. Она знала, что за этим обаятельным убийцей тянется шлейф из разбитых сердец и случайных связей, однако мысль о том, что он мог так же касаться кого-то другого, заставила её внутренне ощетиниться. Тарталья на мгновение замер.              — Ммм, неужели ревнуешь, Люмин? — он низко рассмеялся, и в этом смехе было только глубокое, утробное удовольствие. — Спешу тебя разочаровать: мало кто выживает после того, как я подхожу к ним со спины. А те немногие, кому везло... ну, скажем так, они не получали и сотой доли того внимания, которое я приготовил для тебя.              Он наклонился ещё ниже, так что его губы почти коснулись её уха, а взгляд снова упал на то, как мокрая ткань облепила её грудь.              — Если хочешь, чтобы я сложила оружие, тебе придется постараться лучше, — она одарила его самой блядской, многообещающей улыбкой через плечо, от которой у него внизу живота всё окончательно скрутило в тугой узел. — Пока что я слышу только обещания. Покажи мне, Аякс, на что способны руки одного из лучших воинов Снежной, когда они не заняты убийством.              Тарталья сглотнул, чувствуя, как во рту пересохло. Он бросил быстрый взгляд на её бёдра, на то, как бесстыдно-прекрасно она подставилась под его ладони.              — Считай, что вызов принят, — прошептал он, и его пальцы, теперь уже осознанно и настойчиво, скользнули по самой кромке внутренней стороны бедра, заставляя её вздрогнуть. — Обещаю: после этого вечера ты забудешь имена всех, кто смел прикасаться к тебе до меня.              Тарталья медлил лишь секунду. Тонкая ткань её купального платья, насквозь пропитанная водой, мешала.              — Это лишнее, — коротко бросил он.              Его пальцы подцепили влажные завязки на её шее. Люмин почувствовала, как узел ослаб, и ткань, потяжелевшая от влаги, плавно соскользнула вниз, обнажая её спину до самой поясницы. Она не шелохнулась, лишь чуть слышно вдохнула сквозь стиснутые зубы, когда он осторожно, но уверенно потянул платье дальше. Ткань неохотно рассталась с кожей, обнажая изгибы тела. Теперь на ней осталась лишь нижняя часть её купального костюма — крошечный лоскут белого шёлка, едва прикрывающий самое сокровенное.              Люмин почувствовала, как татами слегка спружинил, когда Тарталья отстранился. На мгновение прохладный воздух парной коснулся её влажной открытой спины, заставляя кожу покрыться мурашками, но одиночество длилось недолго. Мужчина вернулся почти сразу, принеся с собой густой, обволакивающий шлейф амбры и жасмина. Запах был терпким, глубоким, с едва уловимой сладковатой нотой, которая в сочетании с жаром бани кружила голову.              Он согрел масло в ладонях — Люмин услышала характерный мягкий всплеск и то, как он разогревает состав, прежде чем снова коснуться её. Когда его руки опустились на её ягодицы, Люмин закусила губу, чтобы не вскрикнуть от контраста. Масло превратило его прикосновения в нечто запредельное: ладони теперь плавно, беспрепятственно скользили по её телу, превращая каждый миллиметр кожи в зону чувствительности. Он действовал уверенно, по-хозяйски, лаская упругие округлости и проходясь основаниями ладоней вдоль копчика, где каждое нажатие отзывалось тягучим жаром глубоко внизу живота.              — Вот так гораздо лучше, — прошептал он, и его голос теперь звучал почти над её ухом. — Только ты, я и то, как сильно ты сейчас дрожишь под моими руками.              Люмин вытянулась в струну, пальцы рук судорожно впились в края скамьи. Тарталья больше не миндальничал. Он переместил ладони на внешнюю сторону её бедер, сжимая их чуть крепче, чем требовал массаж. Масло блестело на её коже в тусклом свете свечей, делая её похожей на драгоценную статую. Её дыхание стало рваным, а стоны, которые она пыталась подавить, теперь прорывались наружу короткими, гортанными всхлипами. Она была накалена до предела, и Тарталья, чувствуя это, только прибавил темп, наслаждаясь тем, как податливо она выгибается под его масляными руками.              Одним плавным, почти профессиональным движением Тарталья подхватил её под лопатки и колени, переворачивая на спину. Люмин едва успела охнуть, как оказалась лицом к лицу с ним.              — Переднюю часть тоже нужно обслужить, Люмин. Мы же не хотим, чтобы где-то осталось напряжение? — его голос вибрировал от плохо скрываемой жажды.              Его руки, всё ещё блестящие от масла, начали новый танец. Он вел ладонями по её животу, заставляя мышцы пресса судорожно сокращаться под этим скользким, горячим касанием. Когда пальцы поднялись выше, очерчивая рёбра, их глаза встретились. В его взгляде полыхал чистый, первобытный огонь. В золоте глаз Люмин он прочёл зеркальный ответ: тягучее, тёмное желание, которое она больше не считала нужным скрывать. Тарталья опустил взгляд ниже, на её грудь, тяжело вздымающуюся от рваного дыхания. Он накрыл ладонями её мягкие округлости, широко и неторопливо разминая нежную кожу. Масло давало потрясающий эффект: скольжение было настолько лёгким и тягучим, что Люмин закинула голову назад, вжимаясь затылком в татами. Когда его большие пальцы начали дразнить горошины сосков, медленно прокручивая их и слегка оттягивая, она не выдержала — тихий, протяжный стон заполнил пространство между ними.              Собственные ноги Аякса уже едва держали. Возбуждение выкручивало мышцы, а тугой стояк, скрытый намокшим полотенцем, мешал даже дышать. Не в силах больше стоять, он тяжело опустился на край скамьи. Стоило ему сесть, как Люмин резким движением перехватила инициативу: её ноги обвились вокруг его талии, притягивая Предвестника вплотную, так, что он оказался зажат между её разведенных бёдер.              — Кажется, у твоего «терапевта» возникли небольшие профессиональные трудности, — хрипло выдохнул он, чувствуя, как его член упирается в её бедро. — Ты слишком горячая, Люмин. Кажется, я сейчас загорюсь прямо здесь.              — Меньше слов, Аякс, — она ответила ему улыбкой, подаваясь тазом вперед и намеренно задевая его эрекцию своим лобком через мокрый шёлк трусиков. — Если ты планируешь только болтать, я найду способ развлечь себя сама.              Тарталья рыкнул, его руки снова впились в её грудь, сминая её более настойчиво. В огне мерцающих свечей и холодного лунного света, падающего из высокого окна, её кожа, покрытая маслом, сияла, словно расплавленный жемчуг. Ему нестерпимо хотелось наклониться и слизать эти капли амбры с её сосков, попробовать её на вкус, но он упрямо сжал челюсти. Он решил довести её до края руками, заставить умолять, сокрушить её волю этим невыносимым удовольствием. Однако он забыл, с кем имеет дело. Люмин принимала его ласку, направляя его руки, выгибаясь так, чтобы он касался её самых правильных мест, и глядя на него так вызывающе, что вопрос о том, кто здесь на самом деле ведёт охоту, оставался открытым. Она была готова сделать его своим трофеем в этой парнОй, и Аякс чувствовал, что с каждой секундой его самоконтроль истлевает, как то самое благовоние в углу.              Его ладони, тяжёлые и горячие, скользкие от масла, прошлись по животу вниз, к тонкой кромке белого шёлка. Когда он накрыл её промежность всей ладонью, слегка надавливая и совершая круговое движение прямо по нежному бугорку клитора, Люмин судорожно закусила губу. Ткань трусиков, насквозь пропитавшаяся влагой, теперь только усиливала каждое его микродвижение, превращая трение в невыносимо сладкую пытку. Она ещё крепче сжала его бёдра своими, не давая ему отстраниться ни на миллиметр.              Тарталья смотрел на неё сверху вниз, и вид её вздымающейся груди с твёрдыми, жаждущими ласки сосками стал последней каплей. Его выдержка сломалась в этот самый момент. Он склонился, почти падая в это марево ароматов, и благоговейно захватил одну из вишнёвых горошин ртом. Люмин шумно, рвано выдохнула, её пальцы мёртвой хваткой впились в его плечо, ногти слегка царапнули кожу. Он широким, влажным движением языка обвёл ареолу, а затем снова втянул чувствительную плоть, слегка прикусывая. По комнате разнёсся тонкий, почти жалобный скулёж — и этот звук отозвался внизу его живота настоящим взрывом.              Тарталья всегда был трудолюбивым учеником, будь то искусство войны или искусство соблазна – он мгновенно уловил, как именно она реагирует на его губы, и начал методично вылизывать её соски, чередуя нежные касания кончиком языка с более настойчивыми, глубокими ласками. Его руки тем временем не бездельничали: они гуляли по её талии, сминали бёдра, втирая остатки масла в кожу, которая под ним уже буквально горела.              У Люмин в животе завязался тугой, раскалённый узел. Её стоны становились всё громче, заполняя пространство бани. Аякс нашёл тот самый темп, ту амплитуду, от которой у неё темнело в глазах, но внутри неё уже вовсю разгорался пожар, требующий гораздо большего, чем просто ласка груди. Она чувствовала, как между ног становится невыносимо мокро — и ей хотелось почувствовать его язык там, где сейчас пульсировала жажда. Люмин запустила пальцы в рыжие, влажные от пара волосы и с силой потянула вверх, заставляя его оторваться от своей груди. Тарталья поднял голову, тяжело дыша – его взгляд был затуманенным, диким, а на губах блестела влага. Она обхватила его лицо ладонями, заставляя смотреть прямо в глаза.              — Ниже, Аякс, — выдохнула она. — Спустись ниже. Хочешь проверить, насколько громкой я могу быть для тебя?              Тарталья лишь коротко гортанно рыкнул, не в силах отвести глаз от её раскрасневшегося лица. Кадык судорожно дернулся, он чувствовал, как член, до боли натянувший ткань, пульсирует в такт ударам сердца. Слова Люмин ударили по нему, словно молот по наковальне.              — Я не остановлюсь, пока не начнёшь умолять, — его голос его сорвался на хрип.              Люмин вместо ответа подалась тазом вперёд, и Тарталья подчинился. Он спустился ниже, и она почувствовала его горячее дыхание прямо через мокрый шёлк. Он не стал медлить — широким движением языка прошёлся вдоль полоски ткани, смакуя её запах и ту невероятную влажность, что пропитала одежду. От осознания того, что она так течёт из-за него, у Аякса перехватило дыхание. Ткань полотенца, мокрая и оттого грубая, невыносимо теснила, болезненно натирая разгорячённую, пульсирующую головку при каждом движении.              «Проклятье, ещё немного — и я просто порву эту тряпку», — рыкнул он про себя. Не в силах больше терпеть эту пытку, он одним резким движением окончательно избавился от мешающей ткани, чувствуя мгновенное облегчение, когда раскаленная плоть освободилась.              Тарталья вернулся к Люмин, одним уверенным движением отодвинув край её белья. Горячий язык мазнул по клитору, и Люмин выгнулась, срываясь на глубокий стон. Пока его рот методично и жадно изучал её плоть, Аякс не выдержал: его рука легла на собственный член. Он начал быстро и жёстко водить по нему, задавая темп самому себе.              «Смотри на меня, Люмин... Смотри, как ты меня довела, — мысли путались, становясь тягучими и тёмными. — Я хочу чувствовать, как ты сжимаешься вокруг моих пальцев, пока я сам дрочу на это зрелище. Хочу видеть, как ты тонешь в экстазе, пока я содрогаюсь от одного твоего вида».              Каждое его движение рукой по налитому стволу синхронизировалось с движениями языка. Люмин чувствовала этот ритм, видела, как он сам ласкает себя, пока доставляет удовольствие ей, и это визуальное бесстыдство заставило её соски затвердеть ещё сильнее. Он работал методично, активно вылизывая её, проходясь по каждой складке и снова возвращаясь к самому центру. Люмин больше не контролировала тело: её пальцы то судорожно сжимали его волосы, прижимая его лицо к себе ещё плотнее, то впивались в его плечи. Она то широко разводила ноги, подставляясь под каждый мазок языка, то в исступлении сжимала его голову бёдрами, перекрывая ему кислород. Тарталья лишь глухо рычал, захлебываясь её запахом и вкусом. Каждый раз, когда её бедра смыкались на его висках, а она сама судорожно выгибалась, Аякс чувствовал, что находится на грани позорного срыва. Чтобы не кончить прямо сейчас, как неопытный подросток, от одного лишь звука её стонов и вида её наслаждения, ему приходилось одной рукой крепко пережимать себе член у самого основания. Боль от сильного давления помогала на несколько секунд прояснить сознание, сбивая накатывающую волну оргазма.              Когда он, превозмогая собственную нужду, ввел в неё сразу два пальца и начал активно ими двигать, продолжая терзать клитор языком, Люмин почти подкинуло на татами. Она была настолько мокрой, что звуки ласк стали влажными и неприличными, заполняя всю тишину парной. Тарталья чувствовал, как её внутренние стенки судорожно пульсируют, заставляя его самого содрогаться. Он отпустил захват у основания, снова переходя к быстрому, рваному дрочу, синхронизируя этот ритм с движениями внутри неё. Он хотел, чтобы их финал был общим, разрушительным и честным.              — Аякс... Боже... — её стоны стали громкими, неконтролируемыми, заполняя всю комнату.              Её голова была запрокинута, одна рука судорожно сжимала его волосы, вторая — собственную грудь. Глядя на то, как она, великая Путешественница, прославленная на весь Тейват, плавится под его ладонью, Тарталья почувствовал, как в голове окончательно темнеет.              «Люмин, как бы я хотел сейчас тебя трахнуть, — пронеслось в его мыслях калечащей вспышкой, — прямо здесь, на этом жёстком татами. Загнать член по самые яйца и выбивать из тебя стоны, пока ты не начнешь умолять меня дать тебе кончить».              Его собственное тело отозвалось на этот внутренний рык мучительной, рвущей жилы пульсацией. Член под его собственной рукой стал каменным, а на головке выступила крупная капля влаги — Аякс был в доле секунды от того, чтобы содрогнуться в оргазме прямо вслед за ней. Но он сцепил зубы так, что челюсти заныли. Великим, почти нечеловеческим усилием воли он подавил этот порыв, заставляя горячую волну отступить. Он не позволит себе кончить так просто, пока она лишь пассивно принимает ласку. Он продолжал движения пальцами и языком с какой-то яростной, почти карающей точностью, доводя её до полного изнеможения. Он хотел, чтобы она запомнила это чувство — тотальной принадлежности ему, здесь и сейчас, пока содрогается в оргазме, утопая в его руках.              Когда волны удовольствия чуть утихли, Люмин открыла глаза. В них не осталось ничего, кроме лихорадочного блеска и чистой похоти. Она соскользнула с его пальцев, поднялась со скамьи и одним рывком сбросила с себя остатки одежды. Кожа, блестящая от пота и масла в свете догорающих свечей, растрёпанные волосы — она выглядела как воплощение стихии, опасной и манящей. Она посмотрела на его стояк, который теперь ничего не скрывало, и тихо, торжествующе усмехнулась. Люмин видела, каких трудов ему стоило удержаться на краю, и эта победа над его выдержкой разжигала в ней ещё больший азарт.              — Надо же, Аякс... Носишь с собой такое оружие и до сих пор не пустил его в дело? — её голос, низкий и хриплый от недавних криков, пробрал его до костей. — Жаль, что нам раньше не довелось соревноваться в таком положении.              Тарталья застыл, окончательно обескураженный её напором. Он привык вести игру, привык доминировать, но эта новая, активная Люмин выбивала почву из-под ног. Он сидел на скамье полностью обнажённый, тяжело дыша, и его тело всё ещё вибрировало от того усилия, с которым он подавил оргазм мгновение назад. Она сделала шаг вперед – взгляд, жадный и не терпящий возражений, скользнул по его торсу к самому низу. Её пальцы, всё ещё скользкие от масла, уверенно обхватили его член у основания. Аякс судорожно выдохнул, когда почувствовал это касание. Его плоть, тяжёлая и горячая, качнулась в её руке; вены на нём вздулись от долгого, мучительного напряжения, а головка ярко блестела от выступившей смазки.              — Посмотри, как ты дрожишь, Аякс, — прошептала она, и в её голосе слышен только хищный интерес.              Она сжала ладонь чуть крепче, чувствуя, как под кожей бешено пульсирует кровь. Люмин медленно опустилась перед ним на колени, положив ладони на его напряжённые бёдра, заставив Тарталью шумно выдохнуть и вцепиться пальцами в край лавки так, что дерево жалобно скрипнуло. Он смотрел на неё сверху вниз, не в силах поверить, что эта девушка сейчас сама склоняется перед ним, готовая принять его. У него в голове зашумело. Она обхватила его пальцами, направляя к приоткрытым губам. Когда она взяла головку в рот, коснувшись её языком, он зажмурился, вжимаясь затылком в стену.              Люмин двигалась со знающей, порочной уверенностью. Она глубоко заглатывала его, насаживаясь на всю длину до самого основания, пока его плоть не упиралась в нежную преграду горла. В такт её движениям из груди вырывались глухие, влажные звуки, которые вибрировали прямо по его члену, заставляя Тарталью содрогаться. Он больше не пытался играть роль сдержанного воина: откинул голову назад, его стоны — глубокие, хриплые — вторили её грудным. Его руки метались в лихорадочном поиске: пальцы то впивались в её плечи, то зарывались в мокрые волосы. В какие-то мгновения в нём просыпался зверь — хотелось грубо схватить её за затылок, всадить в этот влажный рот до самого упора и выбить из неё признание поражения. Но в следующую секунду он лишь мягко направлял её, задавая рваный, сумасшедший темп, полностью отдаваясь на милость её губ и языка.              Каждый раз, когда она проходилась кончиком языка по уздечке, Тарталья выгибался, едва не соскальзывая со скамьи.              — Архонты, Люмин... — сорвалось с его губ вместе с рваным выдохом, когда она добавила к движениям давление ладоней, сжимая его у основания. — Что ты со мной делаешь...              Тарталья был на грани, его тело натянулось, как тетива лука перед выстрелом, и в этот самый момент, когда мир готов был взорваться, Люмин резко замерла. Она медленно подняла на него взгляд — вызывающий, дразнящий и такой откровенно блядский, что у Аякса на мгновение потемнело в глазах. Она смотрела на него снизу вверх, продолжая удерживать его плоть в жарком плену своего рта, и этот визуальный контраст — невинная Звездочка Тейвата в такой бесстыдной позе — стал последней каплей. Глухо простонав, Тарталья кончил ей в рот, содрогаясь в мощной разрядке. Люмин медленно отстранилась, проглотив и слизнув каплю с губы.              — Слишком несдержанно для Предвестника, Аякс, — её голос, низкий и хриплый, прозвучал как приговор. Она поднялась на ноги, возвышаясь над ним, и в её глазах всё еще плясали золотые искры азарта. — Кажется, за такую поспешность я заслужила компенсацию?              Не давая ему прийти в себя, она грациозно перекинула ногу и села на его бёдра, лицом к лицу. Тарталья всё еще мелко дрожал, его грудь ходила ходуном, а взгляд пытался сфокусироваться на ней.              — Сил-то хватит продолжить? Или Одиннадцатый Предвестник выдыхается после первого же раунда? — она вызывающе вскинула бровь, коснувшись своей влажной промежностью его всё еще горячего члена.              Тарталья криво усмехнулся, и в этом жесте наконец-то прорезалась его привычная, хищная натура. Он перехватил её за талию, впиваясь пальцами в кожу, и притянул к себе так резко и крепко, что между их телами не осталось воздуха.              — Не надейся так легко отделаться, Люмин, — прорычал он ей прямо в губы. — Я только разогрелся. И поверь, за эту твою «компенсацию» ты будешь получать до самого рассвета.              Тарталья вошёл в неё одним резким, уверенным толчком, вырывая из горла громкий, торжествующий стон. Люмин, закинув голову, приняла его в себя полностью. Она оказалась неистовой наездницей, полностью войдя в роль той, кто задает правила этой игры: то опускалась резко и глубоко, до самого упора, вырывая у обоих хриплые, надрывные стоны, то замедлялась, двигаясь плавно и почти мучительно-дразняще. Она контролировала каждый сантиметр его члена внутри себя, меняя угол и глубину так, чтобы довести Аякса до истинного безумия. Тарталья, чей самоконтроль давно сгорел в жаре парной, отвечал ей с той же страстью. Его ладони, всё ещё скользкие от масла, звучно впивались в её упругие ягодицы, оставляя красные следы, которые тут же бледнели под блеском пота. Он не сдерживался: грубые укусы в плечо и шею чередовались с жадными ласками — он сжимал её грудь, почти сминая нежную кожу, пока Люмин скакала на нём. Её голова была откинута назад, мокрые волосы хлестали по спине, а громкие, бесстыдные стоны эхом отражались от стен, заполняя собой пространство. Тарталья смотрел на неё с нескрываемым восторгом: вид Люмин, которая полностью отдалась своей страсти, был выше любых его ожиданий. Он подхватил её ритм, толкаясь навстречу, пока оба не оказались на грани нового, ещё более сокрушительного пика.              Но когда силы начали иссякать, а безумный ритм стал почти болезненным, Аякс мягко перехватил инициативу. Он перевернул её, укладывая на бок и прижимая спиной к своей груди, обнимая так крепко, словно она была его единственным якорем в этом мире. Теперь их движения стали иными — медленными, глубокими и тягучими. Он зарылся лицом в её шею, вдыхая аромат жасмина, амбры и её собственного, ни с чем не сравнимого запаха. Люмин сплела свои пальцы с его, чувствуя, как его сердце колотится о её лопатки. Он входил в неё плавно, до предела, чувствуя каждое сокращение её мышц, а она прижималась к нему всем телом, ища его тепла.              Тарталья наклонился и впервые за весь вечер коснулся её губ. Это не было похоже на его обычный напор — поцелуй вышел долгим, исследующим и пронзительно сладким. В нём оказалось больше искренности и чувства, чем во всём яростном действе до этого. Люмин, откликаясь на эту перемену, обвила его шею руками, притягивая ещё ближе, и отвечала с той же обезоруживающей нежностью, ловя его дыхание своим.              Их финальный оргазм накрыл их почти одновременно — глубоким, срывающий в сладкую негу наслаждения. Они содрогались в совместном трепете тел, изливая тихие стоны прямо в губы друг другу, не прерывая поцелуя, словно боясь разорвать эту хрупкую связь. Постепенно всё стихло. Они лежали, тесно переплетённые руками и ногами на влажном татами, прислушиваясь к тому, как неистово стучат их сердца, постепенно выравнивая ритм. Тяжёлый пар в комнате наконец рассеялся, открывая вид на догорающие свечи, чьи огоньки слабо дрожали в предрассветных сумерках.              — Знаешь, — прошептал Аякс, зарываясь лицом в её влажные, пахнущие жасмином волосы, — кажется, я нашёл вид спорта, в котором готов соревноваться с тобой каждый день.              Люмин слабо, едва слышно рассмеялась. Сил не осталось даже на то, чтобы поднять голову, поэтому она лишь теснее прижалась к его груди, слушая, как выравнивается его пульс.              — Только давай договоримся, Чайльд... — она выделила его кодовое имя с лёгкой иронией. — Никаких больше «матчей» в людных местах. Тейват ещё не готов к таким потрясениям.              Тарталья уже хотел что-то дерзко ответить, но тишину бани внезапно нарушило приглушённое, подозрительно довольное похрюкивание Паймон из соседнего помещения — судя по звукам, она окончательно пала в битве с горой рахат-лукума.              Они замерли, переглянулись, и парную заполнил их негромкий, искренний смех. И в этом моменте не было ни Предвестника, ни Путешественницы — только двое людей, чьи опасные и странные отношения только что пробили очередную стену. Было ясно одно: их игра перешла на новый, невероятно увлекательный уровень.