Тайны больного разума. Сноведения

Роланду было двадцать лет, и его тело, крепкое и высокое, с короткими темными волосами, отливало сталью под серым небом Долины Серебряного Бора. Там, в пыльных залах библиотеки, он завершил обучение, помогая старому хранителю разбирать потрепанные рукописи и фолианты, пропитанные запахом плесени и забытых тайн. Но письмо, пришедшее от незнакомца, разорвало эту рутину, как паутина под ветром. Оно звало его в родовой замок матери, Элизабет, и слова в нем : "Приезжай скорее". Роланд не раздумывал — сердце сжалось в предчувствии беды, и он пустился в путь, скача через туманные луга, где серебристые боры шептали проклятия ветру. Элизабет была женщиной тридцати восьми лет, чья красота казалась выточенной из мрамора древних статуй: длинные черные волосы ниспадали волнами, обрамляя бледное лицо с полными губами. Но когда он наконец въехал в ворота замка, гнетущая тишина встретила его, как могильный холод. Слуги, с лицами, иссеченными горем, сообщили: "Госпожа мертва. Внезапно, как удар молнии". Смерть Элизабет настигла ее в опочивальне, без видимой причины — сердце, сказали они, остановилось посреди ночи. Роланд не мог поверить: она была полна жизни, ее смех эхом отдавался в коридорах всего неделю назад, когда последнее письмо от нее пришло, полное нежности. Два дня он провел в замке, блуждая по комнатам, где воздух был густым от пыли и воспоминаний. Ее покои, с тяжелыми бархатными шторами и огромной кроватью под балдахином, манили его, как запретный плод. Похороны состоялись на третьи сутки. Кладбище за замком было лабиринтом древних мавзолеев, поросших плющом и мхом, где статуи ангелов с обветренными крыльями взирали на могилы пустыми глазницами. Запустение царило повсюду: надгробья покосились, как пьяные стражи, трещины в земле зияли, словно раны, а ветер нес запах гнили и мокрой земли. Серый день окунулся в мелкий дождь, что моросил неустанно, превращая тропинки в грязь, цепляющуюся за сапоги. Собралось мало народу — лишь верные слуги и несколько соседей, их плащи намокли, лица скрыты под капюшонами. Гроб Элизабет, из черного дерева с серебряными ручками, несли на плечах могильщики, и Роланд шел за ними, сердце колотилось в ритме ударов молота. У могилы, вырытой у подножия старого дуба, чьи корни вились, как змеи, священник пробормотал слова о вечном покое. Дождь усилился, капли стучали по крышке гроба, как пальцы призрака. Когда веревки заскрипели, опуская ношу в бездну, Роланду почудилось: крышка слегка сдвинулась. Словно внутри что-то шевельнулось ... Он помотал головой, сбрасывая наваждение, приписав его усталости и горю. Грязь шлепнулась на дерево, могила заполнилась землей, и ангелы надзирали молча, их камень блестел от дождя. После церемонии слуги, преданные, но сломленные, попросили отпуска. "Уедем, милорд, — шептал дворецкий, — дом опустел, как склеп". Роланд кивнул, чувствуя, как одиночество впивается в кожу, острее ножа. Он отпустил их всех, заперев ворота замка, и остался один в лабиринте коридоров. Ночь опустилась рано, дождь барабанил по свинцовым окнам...

***

Тени плясали на древних каменных стенах, словно голодные призраки, вырвавшиеся из пучины забвения. Комната, если это можно было назвать комнатой, казалась забытой часовней в недрах заброшенного замка, где воздух пропитан запахом плесени, воска и чего-то первобытно-сладкого — ароматом увядающих лилий. Факелы, вделанные в железные держатели, чадящим пламенем лизали воздух, отбрасывая кроваво-оранжевые блики на потрескавшийся камень. Их треск эхом отдавался в пустоте, как хриплый шепот мертвецов, и каждый всполох света выхватывал из тьмы оскаленные рельефы: выцветшие фрески с обнаженными фигурами, корчащимися в экстазе или агонии, их тела сплетены в вечном танце похоти и смерти. Пол под ногами Роланда был холодным, неровным, усыпанным лепестками белых лилий, которые хрустели под его босыми ступнями, как хрупкие кости. К центру комнаты вела тропинка из этих цветов, ведущая к гробу — массивному, черному, как безлунная ночь, с резными изображениями роз и шипов, символизирующими любовь, истекающую кровью. Роланд замер на краю этой тропы, сердце его колотилось, словно барабан в ритуале, который он не понимал. Сон обволакивал его, густой, липкой паутиной, где реальность таяла, уступая место запретным желаниям. В гробу лежала она — его мать, Элизабет, тридцати восьми лет, женщина, чья красота была подобна яду, медленно разъедающему душу. Она покоилась в белом платье, тонком, почти прозрачном, как саван нимфы, спустившейся в преисподнюю. Ткань облепляла ее тело, подчеркивая : полные груди, узкую талию, что перетекала в широкие бедра, и длинные ноги. Длинные темные волосы, цвета воронова крыла, разметались по бархатной подушке гроба, обрамляя бледное лицо с губами, чуть приоткрытыми, словно в ожидании поцелуя или вздоха. Лилии окружали ее со всех сторон — белоснежные, девственные, но их аромат был одурманивающим, тяжелым, смешанным с мускусом женского тела, пробивающимся сквозь ткань. Они благоухали, как обещание греха, и Роланд вдохнул этот запах, чувствуя, как он проникает в легкие, разжигая огонь в венах. Он обошел гроб слева, шаги его эхом отдавались в тишине, прерываемой лишь потрескиванием факелов. Тени удлинились, скользя по ее телу. Платье на бедре задралось слегка, обнажив полоску гладкой кожи, бледной, как лунный свет. "Мама," — прошептал он, голос его сорвался, эхом отразившись от стен. Она не спала — или спала? Глаза ее были закрыты. Роланд обошел гроб справа, пальцы его коснулись края дерева, холодного, как ледяная хватка смерти. Лилии вокруг шептали, их лепестки дрожали, словно от прикосновения невидимого ветра, и аромат усилился.... Он обошел гроб сзади, где тени были гуще, и увидел, как платье облегает ее ягодицы, полные, манящие, обещающие запретный плод. Лилии здесь были раздавлены, их сок стекал по дереву, как слезы или... семя. "Нет, мама... нет," — прошептал он, голос его эхом отразился от сводов склепа, где фрески теперь казались насмешкой — корчащиеся фигуры на стенах замерли в вечном агонии, их глаза следили за ним, обвиняя. Лилии вокруг нее увядали на глазах: лепестки скручивались, чернели, как обожженные пламенем, и их аромат, еще недавно опьяняющий, превратился в гнилостный смрад, что заполнил ноздри, заставляя кашлять. Неожиданно воздух в комнате сгустился, словно дыхание невидимого зверя коснулось его шеи. Роланд оглянулся, сердце колотилось, как барабан. Тени, что танцевали у стен, сгустились в фигуру — высокую, сгорбленную, с рогами, извивающимися как корни мертвого дерева. Демон? Или плод его фантазий, рожденный из смеси вины и желания? Существо не имело четких очертаний, но в его центре пульсировал красный свет, как раскаленное сердце, и от него веяло тем же ароматом лилий, но искаженным, пропитанным серой и кровью. "Ты звал меня, сынок," — прошептал голос, исходящий ниоткуда и отовсюду, низкий, как рокот подземных вод, и в нем сквозила насмешка, смешанная с соблазном. Роланд отступил, споткнувшись о край гроба, его нога утонула в ковре из увядших цветов, что хрустели под весом, как кости. "Я... это это сон. Только сон," — пробормотал он, но слова повисли в воздухе, бессильные, как его тело, все еще трепещущее от недавнего экстаза. Фигура приблизилась, ее контуры дрожали, словно мираж в лихорадке. "Сон? О, мои фантазии глубже могилы, Роланд. Ты вошел и теперь она в тебе. Лилии шептали правду: смерть — лишь дверь в вечную похоть." Демон протянул руку — когтистую, с венами, пульсирующими черной кровью, — и коснулся его плеча. Холод пронзил до костей, но под ним теплилось что-то иное: жар, что разгорался в чреслах, заставляя член напрячься, несмотря на ужас. Роланд закричал, но звук утонул в гуле, исходящем от фигуры, — это был смех, эхом отдающийся в его голове. Спящая в гробу шевельнулась — или это иллюзия? Ее губы дрогнули, выпустив вздох, пропитанный тем же гнилостным ароматом, и лилии вокруг нее, казалось, ожили снова, их стебли потянулись к демону, обвивая его ноги, как предатели, жаждущие союза. Роланд упал на колени, руки его вцепились в край гроба, пальцы коснулись ее бедра — еще теплого? Или это его собственное тело, полное крови, обманывало? Фантазии нахлынули волной: он увидел, как демон склоняется над ней, его тень падает на ее о тело, и ягодицы ее, бледные и неподвижные, вдруг сжимаются в предвкушении, как в его снах. "Она моя," — прошептал демон, голос его стал мягче, соблазнительнее, как шелк, обволакивающий душу. "Приходи снова, и сон станет реальностью. Цветы расцветут в ее венах, ее влагалище примет нас обоих." Роланд проснулся в поту.. это был лишь сон, его глаза смотрели в потолок и он не мог понять, уже утро или всё ещё ночь?