Тайны больного разума. Сноведения

Он помнил этот дом — лабиринт из камня и теней, где его детство расцветало под взглядом матери, Элизабет, чьи волосы падали каскадом на плечи, а губы всегда таили загадочную улыбку. После ее смерти замок опустел, как выжженная пустыня. Он бродил по коридорам, где пыль лежала толстым слоем, а паутина свисала, как вуаль вдовы. Комната матери осталась нетронутой. Роланд провел пальцами по резной спинке кровати, вспоминая, как однажды, подглядывая сквозь щель в двери, увидел ее обнаженной у зеркала. Ее тело, полное и зрелое, с тяжелыми грудями, покачивающимися при каждом движении, и бедрами, что изгибались в танце теней от свечи Это воспоминание жгло его сейчас, заставляя член напрягаться в штанах, пока он стоял в комнате один. Спустившись ниже, он наткнулся на дверь в подвал — массивную, из потемневшего дуба, теперь заколоченную рваными досками, прибитыми кое-как, словно в спешке. Кто это сделал? Слуги после смерти матери? Или она сама? Он вышел в сад, где лилии цвели неестественно пышно, их белые лепестки дрожали под ветром, словно обнаженные груди в предвкушении ласки. Роланд шел по тропинке, усыпанной опавшими цветами, и воздух наполнился их тяжелым ароматом, смешанным с землей и разложением. У пруда, где вода чернела, как бездна, ему почудилась фигура — черная, бесформенная, сгорбленная, но с намеком на женские изгибы. Она стояла у края, склонившись, и Роланд замер, сердце колотилось. Фата? Или его воображение, разгоряченное воспоминаниями? Он шагнул ближе, и фигура исчезла, растворившись в тени ив, но на воде остался след — рябь, как от брошенного камня. Роланд вернулся к саду и свернул к колодцу который стоял недалеко от одной из стен замка. Он смутно помнил как в детстве ему говорили что колодец проклят и даже помнил историю из прошлого... Каменный колодец, старше памяти человечества. Некоторые говорили, что он говорит. Некоторые говорили, что он шепчет. Некоторые говорили, что он отвечает на вопросы, но только после того, как его кормили. Никто не кормил его годами. К середине лета земля треснула. Трава умирала аккуратными коричневыми линиями. Дети волочали ноги вместо того, чтобы бежать. Коровы шатались и падали. Даже река превратилась в тонкую полоску грязи, мерцая, словно умирающая змея. Наконец совет собрался у колодца, глядя в его тьму, словно ожидая, что тот моргнет. Они решили попробовать самую старую версию слуха о нём. Простое, безобидное, то, что колодец едва ли почувствует на вкус. Фермер принёс мёртвую курицу, только что забитую. Её привязали к верёвке и опустили в колодец. Падение было коротким, стук был глухим. Верёвка вернулась с запахом сырого камня и гнили. Над ними небо сгущалось облаками, серыми и распухшими, словно готовящимися лопнуть. Но этого не произошло. Облака парили половину дня, а затем рассеялись. Пыль поднималась за ними, словно смех. Совет попытался снова. На этот раз они выбрали живую свинью. Её визги трясли камни, когда они связывали ей ноги. Её опустили в колодец. Что-то внизу коснулось верёвки, мягко дернув. Затем раздался резкий вскрик. Ветер сразу поднялся. Он мчался по холмам, щёлкала ставнями, хлопала дверями. Но ветер не приносил дождя. Ни капли. Когда шторм ветра стих, небо осталось пустым, беспощадным голубым. Колодец стоял тихо. Верёвка лежала мокрой, но чистой, словно свинья исчезла в воздухе. Жители этих земель испугались. Не только от засухи, но и от аппетита колодца. Он снова вкусил жизнь, и жизни было недостаточно. Кто-то наконец прошептал имя колдуна, который жил на гнилой окраине леса. Мало кто любил говорить о нём. Ещё меньше людей любили навещать его. Говорили, что он спал, сидя прямо, чтобы душа не покинула тело. Говорили, что он хранил свою мёртвую жену в банке. Говорили, что он знает слишком много. Трое мужчин пошли за ним. Вернулись только двое. Они вернули колдуна, завернутого в проеденный мотыльком плащ, пахший червивыми грибами и влажной землёй. Он направился прямо к колодцу, игнорируя жителей деревни, словно отвечая на старое приглашение. Он прижал обе руки к камням. Он слушал. Тишина под ним, казалось, дышила. «Ему нужна невинность», — сказал он. Его голос звучал, как сломанные шишки. «Ничего другого не поможет. Не мёртвая плоть. Не животные. Это должна быть молодая душа, не тронутая грехом.» .....

***

Роланд усмехнулся. Дурацкие байки. Ему ещё нужно навести порядок в замке... после смерти матери замок ждал когда его приведут в надлежавший порядок... Квечеру он совершенно устал и не заметил как дополз до комнаты.. Роланд провалился в сон, словно в бездонную пропасть, где реальность таяла, как воск под пламенем. Комната материализовалась вокруг него внезапно, пропитанная мрачной, душной атмосферой древнего склепа. Стены, выложенные неровным камнем, покрытые паутиной трещин, освещались мерцающими факелами, чьи языки пламени плясали в такт его учащенному дыханию. Тени корчились на поверхностях, словно живые существа, шепчущие запретные тайны, а воздух был тяжелым от запаха воска, дыма и чего-то приторно-сладкого, что будило в нем смутное беспокойство. В центре этой обители теней стоял гроб . Внутри, на подушке из белого шелка, лежала его мать — Элизабет. Ее длинные темные волосы разметались по подушке, как река эбенового шелка, обрамляя бледное лицо с идеальными чертами: высокие скулы, полные губы, слегка приоткрытые, и веки, сомкнутые в обманчивом сне. На ней было белое платье, тонкое, почти прозрачное, облегающее тело, подчеркивая изгибы. Оно ниспадало складками, обнажая шею и плечи.. Вокруг гроба, со всех сторон, лежали цветы — белые лилии, их лепестки раскрыты в полной, почти непристойной красоте. Они благоухали интенсивно, их аромат был густым, опьяняющим, смешанным с мускусным привкусом гнили, что витал в воздухе. Лилии окружали тело матери плотным кольцом, их стебли переплетались, словно змеи, охраняющие сокровище. Роланд подошел ближе, его шаги гулко отдавались в тишине, сердце колотилось в груди, как барабан в ритуале. Он обошел гроб медленно, со всех сторон, всматриваясь в окружение. Факелы отбрасывали золотистые блики на лилии, делая их похожими на венец из лунного света, но в глубине комнаты таились тени глубже, чем ночь, шевелящиеся, как дыхание невидимого хищника. Атмосфера была мрачной, пропитанной ощущением неизбежного упадка: пыль оседала на лепестках, воздух дрожал от жара факелов, и где-то в углу капала вода, эхом отмеряя время, которое остановилось. Роланд наклонился, его пальцы коснулись края гроба, холодного, как лед, и в этот миг сон начал искажаться, превращаясь в фантазию, полную запретных теней. Неожиданно лилии задрожали, их аромат усилился, становясь почти удушающим, и из-под лепестков, словно из пасти бездны, поднялся демон. Он был тварью из ночных кошмаров — высокая фигура с кожей цвета обсидиана, рогами, извивающимися, как корни древнего древа, и глазами, горящими красным, как угли в аду. Его тело было мускулистым, покрытым чешуей, а между ног покачивался член, огромный, пульсирующий, венозный, с головкой, сочащейся предсеменной влагой, что капала на цветы, окрашивая их в розовый. Демон был монстром похоти, он приблизился к гробу с рычанием, полным первобытного голода Мать не шелохнулась, ее тело оставалось расслабленным, но платье задралось слегка, обнажая бедра, и демон, не медля, запустил когтистые лапы под ткань. Он лапал ее ягодицы жадно, сжимая полные, упругие полушария, раздвигая их, чтобы обнажить скрытое сокровище. Кожа Элизабет была бледной, бархатистой, и под его прикосновениями она вздрогнула — или это показалось? Монстр рычал, его пальцы скользнули глубже, проникая в влагалище, влажное, несмотря на смертельный сон, соки которого смешались с нектаром лилий, создавая грязный, липкий коктейль. Роланд замер, слезы навернулись на глаза — смесь ужаса и возбуждения жгла его изнутри. Это была его мать, красавица в гробу, и демон делал с ней то, о чем Роланд фантазировал в тайне: лапал, мял ягодицы, впиваясь когтями, оставляя красные следы, и наконец, вошел в нее целиком, его монструозный член разрывал платье, проникая в влагалище с чавкающим звуком, полным грязи и похоти. Атмосфера комнаты накалилась, факелы вспыхнули ярче, бросая кровавые отблески на сцену. Лилии дрожали, их лепестки осыпались, пропитанные спермой демона, которая брызнула неожиданно, когда монстр кончил, заполняя мать своей семенной сущностью, вытекающей из ее влагалища густыми струями. Слезы катились по щекам Роланда, солёные капли, что жгли кожу, словно клеймо греха. Он не мог пошевелиться, парализованный этим зрелищем: его мать в гробу, осквернённая монстром из тёмных фантазий. Демон, этот обсидиановый колосс, вынул свой член из её влагалища с влажным чмоканьем, струи семени стекали по бледным бёдрам Элизабет, смешиваясь с нектаром лилий, что теперь казались увядшими, их лепестки скручивались в агонии. Монстр повернул голову, его красные глаза впились в Роланда, как крючья, и в этом взгляде была не только похоть, но и насмешка — древнее принуждение к тому, чтобы смотреть, чувствовать, желать...