Жаркий спор

***

Март 2014 года. Бостон — Монреаль.

Третий период, счёт 2:2. Лёд под коньками Шейна Холландера хрустел, будто битое стекло. Каждый вдох обжигал лёгкие, каждый выдох вырывался клубом пара в переохлаждённый воздух арены. Он видел только одно — спину № 81 «Бостона», ту самую, что была украшена именем «РОЗАНОВ». Илья только что отдал голевую передачу, сравняв счёт. Но дело было не в голе. Дело было в том, как он это сделал. Проскользнув мимо Шейна, он намеренно задел его клюшкой по щиколотке, едва заметно, но достаточно, чтобы нарушить равновесие. А потом, проезжая мимо скамейки «Монреаля», послал Шейну воздушный поцелуй. Камеры, конечно, это не поймали. Но Шейн видел. Видел эту кривую, самоуверенную ухмылку. «Сосредоточься, — твердил он себе. — Просто играй. Не поддавайся». Но Розанов, чёрт его дери, играл сегодня особенно грязно. Не грубо, нет — изощрённо. Толчки не на борту, а в центре площадки, где их сложнее заметить. Подножки, замаскированные под борьбу за шайбу. И этот взгляд. Этот вечно насмешливый, горячий взгляд, который говорил: «Я знаю, чего ты хочешь. И знаю, как тебя вывести». За десять минут до конца третьего периода всё взорвалось. Шейн нёс шайбу через нейтральную зону. Розанов двинулся навстречу, не для того, чтобы отобрать, а чтобы преградить путь. Они столкнулись грудью в грудь, клюшки переплелись. И в этот момент Илья, склонившись так, что его капа почти коснулась уха Шейна, прошипел с тем самым, мягким, интимным акцентом, который Шейн слышал только в тёмных гостиничных номерах: — Твоя задница сегодня так заманчиво выглядит в этих рейтузах, Холландер. Я счёт до трёх веду. На «три» — мой член в тебе. Раз… Шейн не помнил, что было дальше. Вспышка белой ярости. Он отшвырнул клюшку, вцепился в свитер Розанова и со всей силы вмазал ему кулаком в челюсть. Трибуны взревели. Свисток рефери пронзил воздух, но Шейн уже не слышал ничего, кроме гула крови в ушах. Илья лишь фыркнул, будто ждал этого, и ответил ударом в корпус. Они сцепились, катясь по льду, обмениваясь глухими, тяжёлыми ударами. Свитера порвались, капы вылетели. Шейн видел лишь мокрые кудри, разбитую губу Ильи и дикое, ликующее пламя в его глазах. — Два… — успел прошептать Илья, прежде чем их растащили. Оба получили пятиминутный штраф за драку и удаление до конца матча. «Монреаль» проиграл в овертайме. --- Раздевалка «Монреаля» гудела от негодования. Джей-Джей Буазиу бушевал, расхаживая взад-вперёд по кафельному полу. — Я убью его! В следующий раз я просто убью его! Ты видел, как он к тебе лез? Это даже не хоккей! Это цирк, блядь! — Успокойся, — хрипел Шейн, прижимая к рассеченной брови пакет со льдом. Всё тело ныло, но хуже всего горело изнутри. От стыда. От ярости. От дикого, неконтролируемого возбуждения, которое не желало утихать, напоминая о том, как его тело отозвалось на прикосновение Ильи даже в момент драки. Он провалил команду. Поддался на провокацию. Из-за Розанова. Всегда из-за Розанова. Хейден Пайк присел рядом на скамейку, его лицо было серьёзным. — Шейн, что он тебе сказал? Ты просто взорвался. Обычно ты так не срываешься. Шейн отвёл взгляд, уставившись в зелёный кафель пола. — Ничего. Просто трёп. Знаешь, как он умеет. Хейден сомнительно приподнял бровь, но не стал настаивать. В раздевалке повисло тяжёлое молчание, нарушаемое только звуком душа и приглушёнными голосами. Шейн чувствовал на себе взгляды товарищей. Он был капитаном. Он должен был быть примером. А вместо этого устроил цирк на льду из-за личной неприязни. Или чего-то ещё более стыдного и сложного. Его телефон завибрировал в кармане штанов. Шейн знал, кто это, ещё до того, как достал его. Одно сообщение: Лили: Гостиница «Королева Елизавета». 1420. Жду. Сердце бешено заколотилось. Он должен был проигнорировать. Должен был поехать домой, принять ледяной душ и забыть этот день. Он собирался так и сделать. Он даже дошёл до своей машины, сел за руль и положил голову на руль, пытаясь унять дрожь в руках. Это кончено, — сказал он себе. Всё. Ты не ребёнок. Карьера, команда, репутация — всё важнее этой… привычки. Но в памяти всплыло лицо Ильи — не насмешливое, а то, редкое, почти нежное, каким оно иногда бывало после секса, в те полусонные мгновения перед тем, как они разбегались по своим углам. И его голос: «Ты очень красивый». Шейн выругался, завёл двигатель и резко выехал с парковки. Но он повернул не в сторону своего пентхауса, а к центру города, к высотной стекляшке отеля, где его никто не ждал. Кроме одного человека. --- Дверь номера 1420 была приоткрыта. Шейн вошёл, захлопнул её и прислонился спиной, переводя дух. В номере пахло дорогим мылом, чистым бельём и под ним — едва уловимым, знакомым ароматом Ильи: дорогой одеколон, смешанный с чем-то брутальным, чисто мужским. Илья стоял у мини-бара, уже без формы, в простых чёрных тренировочных штанах и белой футболке, обтягивающей его мощный торс. На его сильной челюсти красовался свежий фиолетовый синяк, а разбитая губа была слегка припухшей. Он держал в руке бутылку воды и смотрел на Шейна таким оценивающим взглядом, от которого по спине пробежали мурашки. — Наконец-то, — сказал он, отставив бутылку. — Я думал, ты зассыш. Решил быть хорошим мальчиком и лечь спать один. — Отвали, — прошипел Шейн, срывая с себя куртку и швыряя её на стул. — Ты сегодня перешёл все границы. На льду! При всех! — Я? — Илья поднял брови с преувеличенной невинностью, но в уголках глаз играли знакомые искорки. — Я просто играл в хоккей. Интенсивно. А ты… у тебя плохой самоконтроль, Холландер. Очень плохой. — Ты провоцировал меня! Специально! Эти толчки, этот шёпот… «Счёт до трёх»? Серьёзно? — Шейн шагнул вперёд, сжимая кулаки. Он снова чувствовал ту же ярость, но теперь она была приправлена обидой и чем-то ещё, чем-то опасным и влажным. — И что? — Илья сделал шаг навстречу, сокращая дистанцию до опасной. — Тебе понравилось. Адреналин. Злость. Желание. Всё в одной красивой банке. Ты кончил в штаны, когда мы дрались? Почти, да? Я видел твой взгляд. Шейн атаковал первым. Он не думал. Он врезался в Илью, прижал его к стене рядом с дверью в ванную и впился в его губы. Поцелуй был на вкус кровью, медью, яростью и солёным потом. Это был не поцелуй — это было продолжение драки, смена арены, способ выяснить отношения, для которого не было слов. Илья ответил с той же дикой силой, вцепившись руками в бока Шейна, сминая ткань его рубашки, отвечая укусом на укус. — Ненавижу тебя, — бормотал Шейн между поцелуями, между укусами в шею, в плечо. — Блядь, ненавижу. Ты всё портишь. Всё. — Ври больше, — хрипел Илья, срывая с Шейна футболку одним резким движением. Его шершавые, мозолистые ладони скользнули по обнажённой спине, и Шейн вздрогнул — от прикосновения, от знакомости, от стыдного облегчения, что он может это чувствовать, что это реально. — Ты живёшь ради этого. Ради меня. Ради того, чтобы кто-то тебя выводил, бросал тебе вызов, заставлял чувствовать себя живым. Без меня ты был бы скучным, идеальным роботом. — Я идеален и без тебя! — выкрикнул Шейн, но это прозвучало слабо, детски. Илья рассмеялся — низко, хрипло. — Да. Особенно сегодня. Идеальный капитан, который устраивает драку из-за того, что кто-то тронул его за задницу на льду. Они свалились на огромную кровать, продолжая бороться — за доминирование, за воздух, за последнее слово. Одежда летела на пол. Шейн царапал спину Ильи, впиваясь пальцами в мускулы, Илья кусал его плечо, оставляя красные отметины. Это было грубо, примитивно, животно. И идеально. Здесь, в этой комнате, не нужно было притворяться. Не нужно было быть капитаном Шейном Холландером, лицом франшизы, хорошим парнем. Здесь можно было быть просто Шейном — злым, похотливым, слабым. — Три, — прошептал Илья, его губы коснулись уха Шейна, голос был низким, властным и в то же время невероятно соблазнительным. Когда Илья вошёл в него, Шейн закричал — не от боли, а от освобождения, от катарсиса. Всё напряжение матча, весь накопленный за недели гнев, стыд, страх и тоска вырвались наружу, превратившись в бессвязный поток ругательств на английском и обрывков французского. Илья не был нежен. Он трахал его так же жёстко, как играл, — безжалостно, целеустремлённо, с той же самоуверенной ухмылкой, что сводила Шейна с ума и на льду, и вне его. — Вот чего ты хотел, да? — рычал Илья, вгоняя в него каждый толчок, от которого сдвигалась кровать и звенели стёкла в рамке на стене. — Всю игру думал об этом. Думал о том, как я тебя выебу. Как ты будешь стонать. Как будешь просить ещё. — Заткнись… А-а-а… Заткнись, уёбок! — Скажи, что это лучше, чем хоккей. Скажи, что это лучше любой победы, любого гола. Шейн не сказал. Он не мог. Вместо этого он кончил, как мальчишка, с громким, сдавленным рёвом, вцепившись в простыни так, что костяшки пальцев побелели. Илья последовал за ним через мгновение, уткнувшись лицом в его шею, его собственный стон был глухим, по-русски гортанным. Они лежали, тяжело дыша, в тишине, нарушаемой только стуком сердца Шейна в ушах и отдалённым гулом города за окном. Постепенно к Шейну вернулось осознание. Осознание того, где он, что он только что сделал и с кем. Волна стыда накатила с новой силой, но теперь она была приглушена физическим удовлетворением и странной, непривычной уязвимостью. — Ты — худшее, что случалось со мной, — пробормотал он в потолок, не в силах смотреть на Илью. Тот лежал на спине рядом, одна рука закинута за голову. Он повернул голову, и его губы, всё ещё припухшие, коснулись виска Шейна. — Я знаю, — тихо сказал Илья. И в его голосе не было ни насмешки, ни злорадства. Была просто констатация факта. — Для меня тоже. Это признание, такое простое и неожиданное, заставило Шейна сжаться внутри. Он закрыл глаза. «Уходи, — думал он. — Уходи сейчас, пока не стало ещё хуже. Пока ты не начал думать, что это что-то значит». Но тело его не двигалось. Оно было тяжелым, удовлетворённым и… ему было хорошо. Здесь. Сейчас. С этим невыносимым человеком рядом. — Мне нужно в душ, — наконец сказал Илья, его голос снова стал обычным, слегка насмешливым. — И тебе тоже. Ты воняешь хоккеем и мной. Он поднялся с кровати, его тело, сильное и покрытое шрамами и татуировками, мелькнуло в свете ночника, прежде чем он скрылся в ванной. Шейн слышал, как включилась вода. Он остался лежать, глядя в потолок, слушая этот звук и пытаясь не думать о том, что через несколько минут Илья уйдёт, и он останется один в этом пустом гостиничном номере, пахнущем их грехом. --- Когда Илья вышел из ванной, закутанный в белый банный халат отеля, Шейн уже сидел на краю кровати, почти одетый. Они молча смотрели друг на друга. Илья первым нарушил тишину. — Так. Я вернусь в наш отель. Скажу, что гулял, протрезвел. Или что меня похитили фанаты «Монреаля». — Он усмехнулся. — У тебя завтра вылет? — Да. Утром. — У нас тоже. Пауза. Неловкая, тяжёлая. — Значит, увидимся… — начал Илья. — В плей-офф, если повезёт, — быстро закончил Шейн. Он не хотел обсуждать следующую их личную встречу. Это было слишком. Илья кивнул. Он оделся — быстро, эффективно, — и подошёл к двери. Остановился, положив руку на ручку. — Твой удар, — сказал он, не оборачиваясь. — Неплох. Но в следующий раз целься точнее. У меня ещё зубов много. И он вышел, не попрощавшись. Шейн сидел ещё несколько минут, затем медленно поднялся и пошёл в душ. Горячая вода смывала с него пот, запах Ильи, следы их борьбы. Но чувство — это странное, гнетущее и волнующее чувство — не смывалось. Вытираясь, он взял телефон. Его лента в «Твиттере» была заполнена одним и тем же. Гифки, мемы, аналитические статьи о «распаде морального облика капитана «Монреаля». Пользователь @PuckBunniesUnited выложил гифку с их дракой: как Шейн бьёт Илью, как тот падает, а потом они катятся по льду. Гифка была зациклена и сопровождалась подписью: «Когда он говорит, что у него болит голова». @HockeyMemesDaily: «Розанов и Холландер, пытающиеся объяснить рефери, что они просто спорят о том, чей хоккейный IQ выше». @NHLtrashTalk: Моё лицо, когда мне нужно работать в понедельник // лицо Розанова, когда ему прилетает от Холландера. Шейн фыркнул. Идиоты. Но его губы дрогнули в улыбке. Было почти смешно. Почти. Потом он увидел твит от официального аккаунта «Бостонских медведей». Это было фото Ильи после матча, с синяком на челюсти и ледяным компрессом у виска, но с той самой, наглой ухмылкой. Подпись: «Капитан в порядке. Просто обменивался мнениями с коллегой о стратегии игры. #БостонvsМонреаль #КапитаныЛиги». А под ним — ответ от только что созданного аккаунта @RealIlyaRozanov (синяя галочка отсутствовала, но стиль, этот наглый, провокационный стиль, был неуловимо его): «@BostonBears Спасибо за заботу. Мнение коллеги было очень… весомым. Особенно его кулак. Напомнил мне кое-что 😉 #ОбменМнениями #ХолландерБьетКрепко #НужноБольшеДиалога». Шейн закатил глаза. Сука. Абсолютная, безнадёжная сука. Он играл с огнём на публику, прямо на глазах у всей лиги. Он проклинал себя, но его пальцы уже летели по клавиатуре. С его официального, верифицированного аккаунта @ShaneHollander: «@RealIlyaRozanov В следующий раз напомню сильнее. Может, дойдёт. А то слов явно не хватает. #ТупойРусский #ПораДомой #УчиАнглийский». Он отправил твит и почти сразу пожалел. Это была детская выходка. Но отозвать было уже поздно. Через три секунды пришёл ответ. Илья, видимо, сидел в такси со своим телефоном. @RealIlyaRozanov репостнул его твит с комментарием: «@ShaneHollander Не могу уехать. Жду продолжения дискуссии. Ты так хорошо аргументируешь… кулаками. На словах пока слабоват. #ЖдуВБостоне #СкучаюУже». Шейн выругался, швырнул телефон на кровать и сунул лицо в подушку с запахом отельного порошка. Он проиграл. Снова. На льду, в постели и теперь в «Твиттере». Этот человек отнимал у него всё: самообладание, победы, покой. Но чёрт возьми, если это не было самым захватывающим, самым пугающе живым чувством в мире. Когда он дрался с Ильей, когда они занимались сексом, когда обменивались этими идиотскими твитами — он чувствовал себя по-настоящему живым. Не идеальной картинкой, не капитаном, не сыном, не лицом бренда. А просто Шейном. Злым, азартным, слабым, сильным, запутанным. Он поднял телефон снова. Нашёл в контактах «Лили». Палец замер над кнопкой удаления. Он сжал челюсти. Нажал на кнопку питания и выключил телефон. Не сегодня. Сегодня он просто поедет домой. Один. --- А на следующий день гифка их драки с подписью «Спор о стратегии между коллегами (в цвете)» стала вирусной, набрав сотни тысяч репостов. Илья, конечно, зарепостил её у себя в «Инстаграме» в сториз с одним смайликом: 🤜💥🤕 и подписью: «Профессиональный диалог. Уровень: экспертный». Пиар-менеджер «Медведей», отчаявшись, прислал Илье одну строку в личные сообщения: «Розанов, я тебя умоляю. Хоть немного сдерживайся. У нас имидж». На что Илья, ни минуты не сомневаясь, ответил фото своего синяка крупным планом, уже пожелтевшего. Подпись в твите: «Достиг взаимопонимания с партнёром @ShaneHollander. Работаем над улучшением коммуникации. Вход в тело и разум. #Прогресс #ХоккейОбъединяет». Шейн, увидев это утром за чашкой кофе, лишь вздохнул, потёр переносицу и… поставил лайк. Маленький, ни к чему не обязывающий лайк. Проклятый русский тролль. Его проклятый, невыносимый, единственный в своём роде русский тролль. И где-то в глубине души, под толстым слоем стыда, страха и здравого смысла, шевельнулась мысль: «Жду в Бостоне». Плей-офф не за горами.