Дневник Эмберли Вейл

…Она не понимала, что случилось. Она вдруг возникла посреди тьмы и холода, не понимая ничего, не осознавая себя, не ощущая ничего вокруг. Просто возникла, и всё. Только потом, странную вечность спустя, — то ли через мгновение, то ли через эоны, — снаружи появилось чувство. Что-то… холодное… и мокрое. Следом за этим появились и другие чувства. Что-то внутри неё порывалось сделать вдох, но нечто не давало вдохнуть. Где-то в глубине нечто иное как-то… билось… и с каждым глухим, медленным и густым ударом этого нечта по ней разбегалось ещё что-то мокрое, которое заставляло чувствовать себя всё чётче и чётче. Она понемногу понимала, где верх, где низ. Где находится она, а где — некое… нечто, обволакивающее её везде и всюду, создавая впечатление чего-то мокрого. И что это нечто… дрожало, реагируя на что-то извне. Это… дребезжание… доносилось до неё сверху, но она… слышала это… всей собой. Не только теми штуками, которые были у неё сверху, а ещё чем-то, что служило ей покровом, не выпускающим наружу то мокрое и горячее, что текло по ней с каждым стуком изнутри. Дребезжание, доносящееся снаружи, звучало по-разному. И по-разному во времени. То через равные промежутки, на протяжении долгого времени, то через редкие мгновения, то через каждую отдельную вечность. Эти… звуки… не складывались ни во что-либо понятное. Но через неясный эон времени звуки снаружи вдруг стали превращаться в… нечто новое. Сперва во фрагменты этого чего-то. Потом фрагменты складывались в кусочки. А те — в мысли. И уже мысли стали существовать внутри неё. Они не находили себе места в ней, метались от края до края пустого пространства, которое лежало ещё глубже, чем то, что она чувствовала в себе и вокруг. Немыслимо глубже, чем то, что снаружи и внутри. А потом мыслей стало много. Намного больше, чем впервые, когда мысль возникла всего одна. Их стало невозможно посчитать. Да и, пожалуй, она теперь могла считать. Понимала, что такое «один» и что такое «много». И что она была одна в некоей жиже, которая и не давала ей дышать, но при этом поддерживала в ней жизнь. Что такое жизнь, в конце концов. И что она, наконец, живая. Звуки снаружи стали превращаться в нечто понятное. Отдельные звуки, проникающие в жижу через что-то твёрдое, ограничивающее жидкое, становились словами. По крайней мере, они складывались в нечто осознанное, даже разумное, перестав быть просто шумом. По ним стало легче ориентироваться, сколько времени проходит вокруг. А шло оно по-разному. Иногда быстро, иногда медленно. Иногда как-то… наоборот. Словно звуки раздавались задом наперёд. Или это было внутри неё? Это мысли как-то переворачивали последовательности звуков, чтобы… разобраться, какие из них были словами, а какие ими не являлись. И эти действия мыслей, что происходили в глубине, ещё глубже, чем мерное одинаковое биение, не пропадали впустую. Она научилась понимать и свои мысли, и звуки извне. Слова складывались в речь, она узнавала, что голоса снаружи — разные. Какие-то звучали тоньше, какие-то — гуще, и их было довольно много. Гораздо больше одного, но при этом гораздо меньше, чем мыслей внутри. Через какое-то время получилось узнать, о чём говорят извне. Голоса за жидкостью и тонкой твёрдой преградой обсуждали её. Иногда — обеспокоенно. И это было связано с тем, что она… думала? Да, похоже на то. Голоса были взволнованны, что у неё есть мысли. Они полагали, что у неё не должно быть мыслей. Что она полностью пустая, как… пространство вовне. Как сплошная пустота, ограниченная чем-то жидким, мягким, упругим и жёстким. Но она не была пустой. У неё были мысли. Мысли помогали понимать слова, а слова помогали понимать речь. Хотя слышала она это всё далеко не так чётко, как если бы между ней и голосами не было преград. Как-то же они общались между собой, обмениваясь собственными мыслями? О, а вот и первый вопрос, который она задала. Причём сразу же на него ответила. Между голосами не было таких же преград, как между ней и ими. Нечто внутри снова попыталось сделать вдох, но мысли остановили этот порыв. Мысли почему-то знали, что жидкое — нельзя вдохнуть. Да и зачем? Жидкое снаружи питало её, поддерживая в ней жизнь. При этом в жидком было столько… того, что поддерживало жизнь, что она могла висеть так долго. Очень долго. Потом разговоры снаружи изменились. К количеству голосов прибавилось несколько других. Они… звучали иначе. Они… смеялись. Смех пропитывал их речь от начала и до конца. Смех скрывался в их словах, таился в речи, звучал, даже когда они говорили серьёзно, ничуть не шутя. Она задала в пустоту вопрос — а что такое «шутка»? И вдруг нечто ещё объяснило. Не словами. И даже не мыслями. И даже не снаружи. Откуда-то изнутри, из того же пространства, в котором обитали сами мысли. В разуме вдруг возникли… определения… мысленные картины… И изменилось пустое пространство, которое ощущалось как жидкое, где-то вдали твёрдое и тонкое, а за преградами другая пустота, наполненная редкими звуками и разговорами голосов. Оно всё превратилось из абстракции в приемлемую картину мира. Она плавала в какой-то большой стеклянной ёмкости, которую заполняла питательная жидкость, в которой её и вырастили странные существа снаружи. Странными они были, потому что, в отличие от них, у неё было довольно простое тело. Она была меньше, чем те, снаружи. У неё было всего две руки и две ноги. Одна голова. Не было хвоста. Она была похожа на них, но как-то… непонятно. У неё были очень длинные по их меркам уши, а волосы не выросли длиннее шеи, как ни старались те, кто выращивал ей это тело. К тому же, кто-то из них, кого они считали сильнее и опаснее других, говорил, что её глаза тоже отличались, хотя она ещё ни разу их не открывала. По его словам, её глаза будут красными, как кровь. Однако этот некто, который в мыслях выглядел… очень странно… отвечал перед кем-то бесплотным. Этот кто-то смотрел только на неё. Но обладателям голосов казалось, что он периодически переводит взгляд на них, когда они говорили. На самом же деле он не сводил прямого взгляда с неё. Он видел в ёмкости ту, кого он забрал откуда-то ещё и носил в кармане своего наряда. Но другую. Не ту же самую. Совсем не ту же самую, как он думал. А думал он, что нечто нематериальное, что было могущественнее и его самого, и всех прочих таких, как он, вместе взятых, решило пошутить само. Ибо, раз её сделали те, кого другие такие считали тёмными, то и она стала тёмной, хотя её копировали с идеальной точностью со светлой. С той, кого нематериальный шутник носил в кармане. Только тёмной она стала не так, как тёмными стали они. Вместо черноты в душах обладателей голосов, она просто… стала тёмной внешне. Внутри она была такой же, какой была та, чью суть использовали эти тёмные. От и до. До самой последней молекулы своего тела. Она могла быть такой же сильной, быстрой, гибкой и ловкой, как и её оригинал. Поэтому тёмные опасались, что она — не пуста. Они… боялись её. Они знали, кто её оригинал, что она может, и что будет, если они ненароком её разозлят. А они разозлили бы её одним своим видом. Та, другая, которая не могла просто так выбраться из кармана нематериального шутника, терпеть их не могла. И она бы моментально убила их всех, если бы оказалась на свободе. Причём убила бы так, что вернуться назад стало бы невозможно. А ведь они все — настоящие мастера по части жизни и смерти. В то же время она думала, почему же они видят на месте нематериального шутника вполне себе материального шута, который играл самую важную роль. Ведь, как можно было понять, Он был лишь светом, который научился быть твёрдым, как… «атомы», из которых состояло всё вокруг. А «Магия» — как он называл про себя ту нематериальную вещь, что сильнее него и всех ему подобных — делала это возможным, вопреки тому, почему «атомы» вели себя, как материя. При этом Магии было без разницы, в чём именно выражалась её воля — в сгущённых до вида материи мыслей, чувств и эмоций… или же в виде тайных связей самой материи, благодаря которым та в принципе существовала. Однако Шут оценил её тонкую иронию. Какой была она, выглядели другие тёмные… «эльфы». Те, кто на самом деле приходились далёкими родичами её оригиналу. Вот Магия и решила сделать её такой, несмотря на внутренние различия. Словно бы её родителями были бы тёмная эльфийка и высокий эльф. Шутник улыбался, видя, как она об этом думает. Это дало ему повод задумать новую шутку, ещё более изощрённую, чем та, которую он планировал изначально. Он видел, что могло бы случиться. И, задумав новую изощрённую шутку, чтобы проучить много о себе возомнивших тёмных, он сделал вид, что согласился с ними. Всё продолжало идти по «старому» плану. Он вытащит ту, другую, из кармана. Затем своей волей вложит внутрь неё. Они станут одним целым на какое-то время, но… она, по факту, так и будет тюрьмой для той, другой. Тюрьмой не менее изощрённой, чем чувство юмора Шута. Тёмные поспешили убраться из того места, в котором обустроили лабораторию, чтобы вырастить одну лишь её. Та, другая, могла напасть на них быстрее, чем они могли подумать. И они это знали. И Шут это знал. Он отпустил коварных, лживых и горделивых тёмных с миром. Затем, когда там остались только он и три его лучших друга, он выпустил Светлую. Это было очень долго и слишком быстро одновременно. За мгновение, за ничтожную долю секунды Светлая сделала так много, как смог бы сделать только сам Шут. Для неё время значило ровно столько же, сколько значило для Тёмной, Шута и его друзей. Светлая оказалась во вне его кармана, коснулась пола и сорвалась в неописуемый прыжок. Так изгибаться в воздухе тоже мог только Шут. За эту долю секунды они вдвоём станцевали Танец Смеющегося. Шут сделал так, чтобы она оказалась меж двух его друзей. Те тоже умели двигаться быстро. Однако они отставали от Светлой. Поэтому Шут продолжил свой собственный Танец, чтобы эти двое успели сделать своё дело. Они что-то провернули с тем материальным светом, из которого состоял сам шутник. Светлую окружила аура, призванная заключить её в хитрую ловушку внутри Тёмной. В самом её сердце. Но это было не всё. За другую долю секунды, пока аура окружала Светлую, она успела отоварить тех двоих по головам, не прекращая танцевать с Шутом. Она двигалась на пределе своих сил. Чистая, без эмоций, лишь одни рефлексы. Просто механизм для убийств, который был воплощён в ней. Магия, что плели двое, дрогнула, и аура едва не распалась. Вмешался последний из них. За третью долю секунды он закрепил результат. Свет усилился, сковав её движения. Воля четверых, включая Шута, просто остановила время, когда настало четвёртое мгновение. А потом, сделав всё необходимое, они сообща забросили Светлую в сердце Тёмной. Ловушка захлопнулась, сковав их двоих воедино, пока Магия не захочет обратного. Тёмная вдруг обнаружила в себе разум Светлой… «Анна» открыла глаза, вдруг поняв, что находится не в своём теле. Оно было другим, не таким, каким она сделала своё тело не так давно, чтобы выстоять в боях с нежитью. Оно было… слабее. Мягче. И плохо подчинялось её воле. Будто телом управлял кто-то другой, а она была лишь безмолвным пассажиром. Раньше альтмерка не попадала в ситуации, когда было нужно бороться за своё (или чужое) тело. Даже когда брала в руки артефакты даэдра и проклятые скимитары. Ни разу ещё не приходилось давать отпор чужой воле. Но и в этот раз не случилось борьбы. Между ней и чужим разумом был какой-то… барьер. Высокая эльфийка была настроена сражаться до смерти. Неоформленный разум чужого тела просто не хотел угаснуть и дать кому-то другому «встать у руля». Она совсем не хотела становиться чьей-то марионеткой. При этом она ощущала, что Шут и его друзья безмолвно говорили ей, что делать. Образы, присланные из глубин сознания, подсказали ей, что надо попробовать договориться с «гостьей». У них же теперь одно тело на двоих, так что действовать нужно сообща, а не убивать друг друга. Вот она и попробовала. Анна впустую билась об этот барьер. Много раз она испытывала всепоглощающую ярость и ледяной гнев. Но впервые ощутила полное бессилие. Хотя нет… не впервые. Просто это произошло впервые в её разуме, а не наяву. Хозяйка чужого тела не пускала её к контролю. И у той было преимущество. Она просто-напросто совсем недавно осознала себя. Так что просто не могла построить мысленного пространства, в котором можно было бы вести борьбу. Это могла сделать Анна, но она была скована по всем фронтам. А потом хозяйка тела решила с ней поговорить… «Кто ты?» «Я? КТО ТЫ?!» «Я… не знаю. Почему ты злишься?» «ЗАПЕРЛИ МЕНЯ ЗДЕСЬ, ВОТ ПОЧЕМУ!!!» «А можно… не так громко?» «…» «Так ты скажешь, кто ты?» Анна не сказала. Она показала ей. Показала всю свою жизнь. Здесь, меж двух разумов, общаться можно было, не прибегая к словам, которыми приходилось описывать мысли снаружи. И происходило это намного быстрее, чем разговор. Однако неоформленное сознание, управляющее телом, думало пока лишь словами… «…Так… ты… эльфийка. Высокая. Чистокровная. Но у тебя самой есть оригинал. Полукровка, рождённая лесной эльфийкой от высокого. А… кто тогда я?» «Мне-то почём знать? Я сидела у Эмы, слушала музыку, как вдруг всё вокруг застил белый свет, а потом я вижу клоунский ебальник, пытаюсь дать ему пизды, и тут попадаю в тебя.» «Так я… только что «родилась», получается?» «Ну, наверное. Я не учёная, сказать не могу. Я даже не знаю, как ты выглядишь.» «Хм… Я… как ты. Только другая. Как… как данмеры.» Анна отвлеклась. Эта другая показала ей то, как её видел Шут. Картинка в разуме альтмерки сошлась. Её похитили. Да не кто-нибудь, а аж сам Смеющийся Бог местных космоэльфов! От досады и гнева она принялась ругаться, позабыв, что не могла говорить вслух. Впрочем, эта ругань мало отличалась от попыток перехватить контроль над телом. «Что это за… слова такие?» «Мат.» «А что такое «мат»?» «Ругань.» «А… я не знаю, что это.» «Это такие обидные слова, которыми оскорбляют врага, чтобы тот разозлился и сделал ошибку, чтобы его легче было убить. Так понятно?» «Я… не знаю, что такое «враг», что такое «оскорблять» и «убить»…» Анна внутренне закатила глаза. «Как с тобой сложно…» «Почему?» «Ты ничего не знаешь. А телом управлять не даёшь. Я бы проще объяснила, если б могла двигаться.» «Ты… хочешь меня убить. Я… исчезну, если ты это сделаешь. Я так не хочу.» Альтмерка постаралась усмирить свой гнев, который и так был бесполезен. «Так… хорошо… Это… это тебя Клоун надоумил?» «Над… что?» «О-ох-х… сделал так, чтобы ты начала говорить со мной.» «А, ну да. Это плохо?» «Нет. По крайней мере, не в нашей ситуации. Ты, значит, не хочешь умирать. А я вот хочу выбраться. Получается, из… твоего тела. Снова стать свободной. Только, пожалуйста, не спрашивай меня о каждом слове, которое тебе незнакомо. Если мы договоримся, чтобы управлять телом вместе или по очереди, то я тебе наглядно всё покажу.» Тёмная задумалась. Шут правильно подсказал. Он и его друзья сделали сильную Магию, чтобы эта «Анна» не убила её ненароком. И это было частью изощрённой шутки Смеющегося. «Как ты мне показала, кто ты?» «Ну почти. Только уже наяву. Дашь мне контроль — я научу тебя драться так же, как умею сама. Всё, что умею я, станешь уметь и ты. А в твоём мире это уметь гораздо важнее, чем в моём, откуда я родом.» «Хм. Интересно. А ты меня не убьёшь?» «Что-то подозреваю я, что если убью, то и сама сдохну. Это во-первых. Во-вторых, даю тебе слово, что не убью.» «Даёшь… «слово»? Это как? Ты же и так говоришь.» «Да блядь… Короче, я тебя не убью. Обещаю. А уж если я обещаю, то точно не убью. И ничто меня не заставит. Разве что если ты первая начнёшь.» «Не начну. Тоже… эм, «обещаю». И… я не знаю, как это делать. Так что не смогу тебя убить.» Анна облегчённо вздохнула… насколько это было возможно. «Спасибо. Значит, так… Мы договорились. Теперь давай думать…» Она перевела мысленный взор — как свой, так и хозяйки тела — на пространство вокруг. Тёмная эльфийка больше не видела Смеющегося, потому что его не было, так что их разумы не были связаны. По крайней мере, напрямую. А ещё — было странное ощущение, словно ей чего-то недостаёт, и это что-то находится в кармане у Шута. «…Надо отсюда выбираться. Я чувствую, что тело у тебя — нас — мягкое, но… слеплено под копирку с моего. Значит, мы быстро намастрячимся разносить ебальники. Надо только проснуться, взять себя в руки и разбить стекло колбы.» Тёмная не понимала почти ничего из её мысленной речи, но слушала внимательно. Вслед за словами в их голове формировались мысленные образы, которые отличались от прежних. Они не были… картинами реального. Только того, что могло случиться. Но это было не предвидение будущего, как можно подумать, а просто… работа воображения. «А мы сможем?» «Да. Пусти, пожалуйста.» «Куда?» «К управлению телом. Я ничего не могу, пока ты мне не дашь.» «А это не опасно для нас?» «Разумеется, опасно. Но не больше, чем если мы с тобой останемся здесь.» «Почему?» «А ты вспомни, о чём болтали шипастые пидоры, которые тебя слепили.» Она вспомнила и тут же ужаснулась, потому что теперь понимала значения их слов… Анна, получив полный контроль над телом, мгновенно пробудила его ото сна и разбила колбу, выбравшись наружу. ***