Вишенка для Дракона

После того самого "апокалипсиса на весах", седьмой месяц начинает диктовать совершенно новые правила выживания, и первым пунктом в этом списке становится срочный переезд.Шумный, задыхающийся от выхлопных газов Сеул с его бесконечными многочасовыми пробками остается далеко позади. Кортеж главы клана, плавно въезжает на территорию загородного особняка, надежно скрытого за плотной стеной вековых сосен. Теперь в распоряжении Тэхёна находится настоящая, неприступная крепость, мастерски выстроенная из панорамного стекла, темного дерева и камня, окруженная десятками километров охраняемого леса. И именно здесь, вдали от посторонних глаз, происходит самое невероятное преображение. Та памятная истерика из-за предательских цифр на электронном табло и горячая, сорвавшаяся с губ альфы безусловная клятва в вечной любви совершают настоящее чудо. Тэхён расцветает, он сияет так ослепительно ярко, что на него буквально больно смотреть, не щурясь. Все бесформенные, мешковатые худи, за которыми он пытался спрятаться, безжалостно отправляются в дальний угол огромной гардеробной. Тэхён принимает свое изменившееся тяжестью тело с поистине королевским достоинством. Теперь его повседневная домашняя одежда — это невероятно короткие, струящиеся халатики из тончайшего шелка, которые едва прикрывают округлые бедра и соблазнительно, дразняще распахиваются на его огромном животе при каждом неспешном шаге. Он плавно, словно породистая кошка, дефилирует по залитым солнцем коридорам особняка, мерно покачивая бедрами, откровенно наслаждаясь своей абсолютной властью и цветущей красотой. В то время как позади него неизменно, изо дня в день разворачивается настоящая драма. Чонгук, чей первобытный инстинкт собственника сейчас выкручен на абсолютный максимум, превращается в цепного, агрессивного пса. Стоит любому, даже самому проверенному альфе из личной охраны, просто моргнуть в сторону сияющего Тэхёна, как своды особняка сотрясает утробный, леденящий душу рык Дракона. Так что теперь вся элитная охрана передвигается по дому исключительно глядя в пол, справедливо полагая, что пристальное изучение узоров на паркете — это лучший способ сохранить себе жизнь и работу.

***

Идиллия загородной жизни временно рушится в тот день, когда на пороге особняка появляется Пак Чимин с горящими глазами и безлимитной платиновой картой наперевес. Он буквально берет тяжело дышащего Тэхёна в заложники, под нервными взглядами целой армии телохранителей загружает его на заднее сиденье бронированного внедорожника и везет в самый элитный детский бутик Каннама. Внутри он больше напоминает музей современного искусства или сокровищницу: белоснежные пушистые ковры, мягкий, струящийся свет хрустальных люстр и бесконечные ряды крошечных вещей из тончайшего гипоаллергенного шелка и кашемира, цены на которые выглядят как номера телефонов. Тэхён, чей внушительный срок дает о себе знать тянущей поясницей и легкой одышкой, с тяжелым, театральным вздохом опускается на роскошный бархатный пуфик изумрудного цвета прямо по центру зала. Он слегка раздвигает ноги для равновесия, бережно поглаживает свой огромный живот, в котором сейчас подозрительно тихо, и с нарастающим ужасом наблюдает за стихийным бедствием по имени Чимин. А тот тем временем носится между дизайнерскими вешалками со скоростью света. В его изящных руках уже покоятся крошечные кожаные байкерские куртки, усыпанные заклепками, кеды Balenciaga размером с половину ладони и крошечные кашемировые береты. Консультанты бутика бегают за ним хвостиком, едва успевая принимать выбранные вещи и складывать их на огромный стол возле кассы. — Так, Вишенка, давай мыслить стратегически, — предельно серьезно заявляет Чимин. Он внезапно останавливается перед омегой, держа в руках два микроскопических комплекта: один глубокого, насыщенного темно-синего цвета, а другой — нежно-кремового с золотой вышивкой. — Мы ориентируемся на двух альф? Или берем что-то нейтральное на всякий случай? А вдруг там и омега будет? Тэхён обреченно закатывает глаза к потолку, чувствуя, как один из близнецов, словно реагируя на звонкий голос крестного, недовольно упирается пяточкой прямо ему под ребро. — Чимин-и... — жалобно и одновременно возмущенно тянет он, указывая пухлым пальцем на растущую Эверестом гору брендовых вещей у кассы. — Послушай меня внимательно. В сумку в роддом собирают только самое необходимое! Понимаешь? Са-мо-е не-об-хо-ди-мо-е! Пару мягких пеленок, хлопковые распашонки, шапочки... ты зачем тащишь туда кашемировое пальто для новорожденных?! И смокинг?! Мы едем рожать в клинику, а не на красную ковровую дорожку Каннского кинофестиваля! Не нужно скупать весь бутик! Куда им столько? Они вырастут из этого через неделю! Но Пак Чимина невозможно остановить, если он вошел в кураж. Он грациозно вздергивает подбородок, гордо отбрасывая со лба светлую прядь, упирает руки в бока и непреклонно заявляет тоном, абсолютно не терпящим возражений: — Тэхён, ты ничего не понимаешь! Мои крестники должны быть самыми модными с первой секунды своей жизни! Как ты себе это вообще представляешь? Наследники великого синдиката Чон появятся на свет, и их завернут в обычные, скучные пеленки с какими-то мишками? Ну уж нет! Я этого не допущу! Я лично проконтролирую, чтобы их первая выписка и фотосессия в палате прошла в эксклюзивном Dior! Тэхён тихо воет, пряча покрасневшее лицо в ладонях, и решает просто сдаться. Спорить с лучшим другом, у которого включился режим "безумного крёстного", абсолютно бесполезно, а Чимин, удовлетворенный отсутствием дальнейшего сопротивления, с маниакальным блеском в глазах разворачивается к витрине с аксессуарами и победно добавляет к горе покупок еще две пары солнцезащитных очков Tom Ford для младенцев, пустышки на золотых цепочках и набор шелковых пинеток, пока администратор бутика, едва сдерживая слезы восторга, пробивает чек длиной с рулон обоев. Когда стихийное бедствие в бутике наконец заканчивается, и изрядно попотевшая охрана с трудом утрамбовывает горы брендовых пакетов в багажники двух внедорожников, Тэхён с блаженным, почти мучительным стоном опускается на прохладную кожу заднего сиденья Майбаха. Кортеж плавно трогается с места, отсекая их от шумного, залитого неоном Сеула. В салоне царит приятный полумрак и тишина, разбавляемая лишь приглушенным шуршанием шин. Тэхён устало прикрывает глаза, массируя ноющую от долгого сидения на пуфике поясницу, и только спустя пару кварталов замечает странное. Чимин, который обычно не замолкает ни на секунду, особенно после удачного шопинга, сейчас сидит абсолютно неподвижно. Он нервно теребит край своего шелкового пиджака, кусает пухлые губы, а на его щеках цветет яркий, выдающий его с головой румянец. — Чимин-и? — Тэхён настороженно приоткрывает один глаз и поворачивает голову к лучшему другу. — Ты чего такой тихий? У тебя что-то случилось? Или ты расстроился, что мы не купили тот кашемировый фрак для грудничков? Чимин вдруг резко вскидывает голову. В его глазах блестят совершенно нетипичные для него робкие, влажные искры. Он делает глубокий вдох, словно перед прыжком в ледяную воду, и медленно, почти неуверенно тянется к руке Тэхёна. — Тэ... мне нужно тебе кое-что сказать, — его голос дрожит, срываясь на сдавленный шепот. Беременный омега мгновенно напрягается, забывая и про поясницу, и про тяжелый живот. Гормоны тут же подкидывают сотню тревожных сценариев. — Что случилось? Чимин, не пугай меня! Хосок в порядке? Чонгук?! — Нет-нет, всё хорошо! Даже слишком хорошо, — Чимин торопливо мотает головой, шмыгая носом, и больше не в силах сдерживаться, расплывается в самой счастливой, ослепительной улыбке. Он поднимает левую руку, и в мягком свете уличных фонарей, скользящих по салону машины, на его безымянном пальце вспыхивает ослепительной вспышкой крупный бриллиант. Тэхён замирает. Он переводит потрясенный взгляд с кольца на сияющее лицо друга, приоткрывает рот, силясь что-то сказать, но из горла вырывается только сдавленный писк. — Хосок... он сделал мне предложение вчера вечером, — выпаливает Чимин, и по его щекам всё-таки катятся две одинокие слезинки счастья. — Представляешь? Этот суровый альфа встал на одно колено прямо посреди ресторана. У него даже руки дрожали, Тэ! У Тэхёна отказывают все защитные механизмы: ядерный коктейль из собственных гормонов и безграничной любви к лучшему другу взрывается внутри. Нижняя губа предательски трясется, и в следующую секунду омега уже рыдает в голос, некрасиво морща нос и размазывая по щекам слезы. — Боже мой... Мини-и! — воет Тэхён, неуклюже переваливаясь через свой огромный живот, чтобы сгрести друга в крепкие, удушающие объятия. — Это же так прекрасно! Мой мальчик выходит замуж! Я так счастлив за тебя! — Эй, ну ты чего, Тэ-Тэ, не плачь, а то я сейчас тоже разрыдаюсь, и мы затопим этот Майбах, — всхлипывает Чимин в ответ, утыкаясь носом в плечо омеги и обнимая его в ответ так бережно, чтобы не сдавить малышей. — На следующей неделе мы едем в ЗАГС. Просто распишемся в закрытом вип-зале. Только мы вчетвером. Тэхён резко отстраняется, недоуменно хлопая мокрыми ресницами: — Подожди... как это, просто распишемся? А где грандиозная свадьба? Где тысяча гостей, белые тигры в клетках, ледовые скульптуры и выступление BTS? Это же твоя свадьба! Чимин, ты же всегда мечтал о торжестве века! Чимин мягко улыбается, ласково стирая большими пальцами слезы со щек возмущенного Тэхёна. — Свадьба будет. Обязательно будет, с таким размахом, что весь криминальный мир Азии содрогнется, — уверенно заявляет он. — Но со свадьбой мы решили подождать, Хосок меня в этом полностью поддержал. — Но почему? — не понимает Тэхён. — Потому что я не хочу, чтобы на моих свадебных фотографиях мой лучший друг сидел в углу на мягком пуфике, поглаживая живот и страдая от одышки! — фыркает Чимин, щелкая Тэхёна по кончику носа. — Я хочу, чтобы ты танцевал со мной до утра на столах! Мы подождем, пока ты спокойно родишь моих любимых крестников, восстановишься, выспишься и сможешь снова влезть в свои лучшие, самые сексуальные кожаные штаны. Вот тогда мы гульнем так гульнем, Тэ. Разнесем половину Сеула, клянусь! Тэхён снова начинает плакать, на этот раз еще громче, растроганный до самой глубины души этой искренней заботой. Он обхватывает лицо Чимина ладонями, заглядывая в его светящиеся глаза. — Вы сумасшедшие... вы откладываете свадьбу из-за моего живота, — шепчет он сквозь слезы, целуя друга в лоб. — Но боже, Чимин... ты только вдумайся в это. — Во что? — шепотом отзывается Пак. — Мы оба будем Чон, — голос Тэхёна дрожит от этой мысли. — Чон Тэхён и Чон Чимин. В машине повисает тишина, они смотрят друг на друга, осознавая всю масштабность этого факта. И вот, спустя ровно неделю, в роскошном закрытом вип-зале элитного ЗАГСа Каннама, утопающем в тысячах белых орхидей, Тэхён рыдает в голос. Он плачет так искренне и громко от переполняющего его счастья за лучшего друга, утыкаясь мокрым носом в широкое плечо своего альфы. Чонгуку, облаченному в строгий, сшитый на заказ черный костюм, приходится бережно, но крепко придерживать мужа за талию, и то и дело целовать в макушку, чтобы его беременное чудо окончательно не осело на пол от избытка эмоций. Чимин и Хосок стоят у массивного стола, и для них сейчас не существует никого вокруг. Хосок, обычно хладнокровный и собранный смотрит на своего омегу так, словно тот — единственное божество в этой вселенной, а Чимин, одетый в ослепительно белый, изящный костюм от Chanel, светится ярче бриллиантов на своих пальцах. Его пухлые губы растянуты в дрожащей, невероятно счастливой улыбке, а в уголках глаз блестят слезы. Под тихие щелчки камер пары доверенных фотографов, они ставят свои размашистые подписи на плотной гербовой бумаге официальных документов - два уверенных росчерка пера, которые навсегда сплетают их судьбы. Когда регистратор торжественно, чуть дрожащим от волнения голосом объявляет их законными супругами, Хосок властно, но бесконечно трепетно притягивает Чимина к себе за талию и накрывает его губы глубоким, собственническим поцелуем. Тэхён всхлипывает с новой силой, звонко шмыгая носом, а Чонгук, счастливо и гордо усмехаясь, еще крепче прижимает к своей груди свой самый дорогой смысл жизни. Кто бы мог подумать, что те самые неудержимые золотые омеги Сеула найдут свое истинное предназначение и абсолютный покой не на VIP-вечеринках, а в сильных и татуировками руках двух самых опасных альф Азии.

***

Теперь, когда Чимин официально носит фамилию Чон, особняк должен был бы погрузиться в абсолютную, ничем не омраченную идиллию, но реальность диктует свои суровые правила. С тяжелым сердцем, скрипя зубами и мысленно проклиная всё на свете, Чонгук дает Хосоку отпуск. Неделя свадебного путешествия — неслыханная щедрость для правой руки босса мафии. Чонгук до последнего сопротивлялся и никак не хотел отпускать своего лучшего друга и главного стратега, потому что... ну а как иначе?! У него тут собственный омега на восьмом месяце беременности, готовый взорваться гормональной бомбой в любую секунду, а он должен отпустить человека, который закрывает половину дел клана! Но ради счастья друга (и под строгим, не терпящим возражений, прищуренным взглядом Тэхёна) великий Дракон сдается и уже на второй день отсутствия Хосока Чонгук начинает горько, почти до стона сожалеть о своей милосердности. Дела синдиката, которые они годами делили на двоих, теперь всей своей бетонной тяжестью рушатся на плечи одного босса. Бесконечные поездки на склады, многочасовые напряженные встречи с теневыми партнерами, разборки на окраинах Сеула — Чонгук пропадает сутками. Он возвращается в особняк глубокой ночью, вымотанный до предела, пропахший порохом, крепким кофе и усталостью. "Какого черта я дал ему целую неделю? — мрачно думает альфа, сидя на диване и массируя пульсирующие виски. — Три дня! Три дня на закрытом острове — это более чем достаточно для медового месяца!" А тем временем на Тэхёна, оставленного скучать в огромном особняке, обрушивается ОН... восьмой месяц приносит с собой самый древний, самый неконтролируемый и дикий омежий инстинкт — инстинкт гнездования. Природа требует абсолютной безопасности, изводящее подсознание настойчиво диктует одно-единственное условие: нужен запах альфы... много запаха альфы. Тэхён, чей живот уже настолько велик, что заслоняет ему обзор на собственные ступни, просыпается одним туманным утром с абсолютно четкой, пульсирующей в мозгу мыслью: их огромная кровать недостаточно безопасна, малышам нужно укрытие. Омега с тяжелым кряхтением выбирается из постели и целенаправленно, словно под гипнозом, топает в святая святых — двухуровневую гардеробную Чонгука. Глаза Тэхёна горят лихорадочным блеском. Обычные шелковые пледы и гусиные подушки его обострившееся чутье с презрением отвергает. Ему нужно то, что буквально источает концентрированные феромоны Дракона. Спустя три часа упорного труда, в самом центре их необъятной кровати вырастает настоящий шедевр архитектурного безумия. Тэхён не разменивается на мелочи; в фундамент гнезда безжалостно укладываются длинные шерстяные кардиганы крупной вязки. Стены заботливо и плотно выстраиваются из свернутых валиком лимитированных пиджаков дорогих брендов и тончайших шелковых рубашек Versace. Для мягкости дна в ход идут самые дорогие, пушистые ангоровые свитеры альфы, а чтобы конструкция не развалилась, Тэхён виртуозно, с присущим ему дизайнерским вкусом, перевязывает "несущие опоры" шелковыми итальянскими галстуками. Когда глубоко за полночь вымотанный Чонгук переступает порог особняка, он едва держится на ногах. Сумасшедший ритм без Хосока выжимает из него все соки, но сейчас, находясь в своем доме, глава клана оставляет все криминальные империи за порогом, на первый план выходит его собственная звериная сущность: он знает, что наверху его ждет омега, чье обоняние сейчас острее, чем у ищейки. Чонгук не имеет права принести в их спальню чужеродный запах улицы, чужих альф и холодного металла, поэтому альфа бесшумной тенью скользит в гостевую ванную на первом этаже. Он долго стоит под обжигающе горячими струями воды, тщательно, с каким-то остервенением смывая с себя прошедший день. Он использует гель для душа без запаха, чтобы на коже остался только его чистый, природный феромон, от которого Тэхён всегда сходит с ума. Надев лишь свободные домашние штаны из мягкого хлопка, Чонгук на цыпочках, затаив дыхание, поднимается на второй этаж. Он тихо, чтобы не скрипнула ни одна петля, приоткрывает тяжелую дубовую дверь их спальни.. и замирает. Вся его усталость испаряется в ту же секунду, сменяясь абсолютным трепетом. Лунный свет, льющийся сквозь панорамные окна, освещает невероятную картину: их огромная кровать превратилась в настоящую, неприступную обитель. Это не просто куча разбросанных вещей — это архитектурный шедевр, созданный инстинктом и любовью, а в самом центре этого неприкосновенного убежища спит его вселенная. Тэхён свернулся клубочком, насколько это вообще позволяет его огромный живот. Он закутан в любимую черную толстовку Чонгука, которая скрывает его почти целиком. Его пепельные волосы растрепались, длинные ресницы отбрасывают тени на припухшие, румяные щеки. Омега крепко, до побелевших костяшек, прижимает к груди одну из домашних футболок мужа, зарывшись в нее носом. У Чонгука больно щемит в груди. Он понимает, насколько Тэхёну было страшно и одиноко без него. Это гнездо — крик омежьей природы, отчаянная попытка компенсировать отсутствие альфы и защитить своих малышей. Чонгук делает несколько бесшумных шагов и опускается на колени прямо у края кровати, боясь даже коснуться бортиков гнезда. Он знает непреложное правило природы: вторгаться в гнездо омеги без разрешения — табу... даже для истинного альфы. Воздух в спальне сгущается, запах коньяка с нотками горького шоколада, тяжелой волной заполняет комнату, вытесняя тревогу. Тэхён во сне хмурится, его изящный носик вдруг смешно дергается, улавливая родной аромат. Ресницы дрожат, и омега медленно открывает сонные глаза. Пару секунд он сфокусировано смотрит на мужа, а затем его взгляд смягчается, наполняясь такой безграничной нежностью, что альфе становится трудно дышать. — Гук-и... — голос Тэхёна хриплый и невероятно сладкий. Он не ругается, не капризничает, он просто тянется свободной рукой к альфе, пальцами нежно очерчивая его скулу. — Ты пришел. — Пришел, моя Вишенка, — шепчет Чонгук, прижимаясь губами к его теплой ладони и оставляя на ней долгий поцелуй. Он смотрит прямо в глаза мужа, не отрывая взгляда. — Прости, что задержался, что заставил тебя волноваться и вить гнездо в одиночку. Это... — он обводит взглядом конструкцию из дорогих вещей, — это потрясающе. Самое красивое гнездо на свете. Тэхён довольно рокочет, сильнее кутаясь в толстовку. — Малышам было тревожно, им нужен был твой запах, — шепчет омега, поглаживая живот свободной рукой. — Я взял твои вещи..., ты же не злишься? — Я счастлив, что они тебе пригодились. Я готов отдать тебе весь мир, не то что какие-то тряпки, — горячо и искренне выдыхает Чонгук. Он наклоняется чуть ближе, но всё еще не пересекает границу гнезда, соблюдая священный ритуал. — Душа моя... пустишь меня к себе? Я буду очень осторожным, клянусь. Тэхён смотрит на него затуманенным взглядом. Для его инстинктов этот вопрос сейчас важнее всего на свете, альфа не вторгается на его территорию — он просит позволения разделить с ним защиту их потомства. На губах омеги расцветает слабая, но абсолютно счастливая улыбка. Он медленно отодвигает край кашемирового свитера, образуя небольшую брешь в обороне своего укрытия, и приглашающе похлопывает ладонью по шелковым рубашкам рядом с собой. — Иди сюда, мой Дракон. Мы очень тебя ждали. Чонгук с облегченным, рваным выдохом поднимается с колен. Он максимально аккуратно, стараясь не разрушить ни единой складки, перебирается через "стену" и ложится позади мужа. Альфа сразу же притягивает Тэхёна к себе, обхватывая его со спины, укрывая своим большим, горячим телом, как непробиваемым щитом. Его широкая ладонь привычно ложится на огромный живот, где тут же в ответ радостно начинают копошиться близнецы, признав присутствие отца. Тэхён блаженно выдыхает, откидывая голову на плечо Чонгука, и мгновенно расслабляется, растворяясь в ощущении абсолютной безопасности. Инстинкт удовлетворенно замолкает-гнездо заполнено истинным хозяином.

***

Девятый месяц подкрадывается незаметно, принося с собой изматывающее ожидание. Особняк погружается в атмосферу круглосуточной боевой готовности, и теперь даже плановый визит к врачу напоминает масштабную спецоперацию. Кортеж главы клана прибывает к парадному входу элитной клиники, и супруги в сопровождении личной охраны направляются прямиком в закрытое VIP-отделение. В светлом, просторном кабинете доктор Мин, проводящий финальную консультацию, выглядит донельзя сосредоточенным. Он сидит за своим рабочим столом и серьезно раскладывает перед Тэхёном и Чонгуком распечатки последних УЗИ и подробные графики показателей. ​— Итак, господа, мы выходим на финишную прямую, — Мин поправляет очки на переносице, окидывая взглядом безмятежного Тэхёна, восседающего на кресле, и Чонгука, который, кажется, уже мысленно теряет сознание. — Учитывая физиологию мужской беременности, роды пройдут путем планового кесарева сечения. Это стандартная, отработанная до автоматизма процедура для омег. ​Мин называет дату, от которой у Чонгука предательски холодеет внутри, а Тэхён лишь радостно хлопает в ладоши, предвкушая скорую встречу с сыновьями и, что немаловажно, возвращение своей талии. ​— Однако, — Мин поднимает указательный палец, требуя максимального внимания, — до назначенной даты еще две недели и за это время ваше тело, Тэхён, начнет активную подготовку. Возможны так называемые тренировочные схватки: живот будет каменеть, могут появиться тянущие боли в пояснице. Главное отличие: они нерегулярные и проходят, если сменить положение или принять теплый душ. Настоящие же схватки нарастают по интенсивности и имеют четкий интервал. ​Спустя полчаса чета Чон покидает светлый кабинет клиники. Они увозят с собой эхо пугающих врачебных терминов и абсолютно осязаемую панику, намертво отпечатавшуюся в глазах великого Дракона. Вернувшись под защиту своего загородного особняка, они официально переходят в режим "Ждуна". ​И тренировочные схватки не заставляют себя долго ждать. Они врываются в их жизнь с грацией слона в посудной лавке, превращая каждую ночь в изощренную пытку для нервной системы Чонгука. ​Три часа ночи. За окном тишина, прерываемая лишь шелестом сосен. Тэхён во сне недовольно морщится, его рука инстинктивно ложится на огромный, тугой живот, и он издает тихий, прерывистый стон: ​— М-м-м… Гук-и… тянет… ​Этого достаточно. Срабатывает рефлекс, отточенный годами выживания в криминальном мире. Глава клана, человек, который может спать под звуки перестрелки, подрывается с кровати быстрее пули. Секунда — он уже натягивает штаны, вторая — сгребает с тумбочки телефон, рявкая: "Код красный! Машину к крыльцу! Доктора Мина на громкую связь!", третья — альфа подхватывает те самые неподъемные сумки, мысленно матеря в душе Чимина и его маниакальную страсть к брендовым вещам. ​Чонгук подбегает к кровати, его глаза горят диким огнем паники пополам с решимостью, грудь тяжело вздымается. ​— Я готов, Вишенка! Поехали! Дыши, слышишь, только дыши, я рядом! Охрана уже прогревает моторы! ​А Тэхён, расслабленно откинувшись на подушки, медленно открывает один глаз. Он потягивается, насколько это позволяет его положение, и блаженно выдыхает: ​— Ой...отпустило. Ложись спать, Гук-и, тревога отменяется. ​Чонгук стоит посреди спальни, сжимая в руках ручки сумок до побелевших костяшек. Его сердце бьется где-то в горле, отбивая бешеный ритм. Он медленно выдыхает, ставит сумки на пол и, пошатываясь от резкого выброса адреналина, бредет обратно к кровати.​И так происходит трижды за неделю, каждая ночь превращается в пытку. ​ "Надо перевязать канатики, — с мрачной решимостью думает Дракон, в одну из таких ночей, разглядывая сопящего мужа, напоминающего уютную гору. — Точно перевязать. Завязать этот чертов узел двойным морским, потому что еще одну беременность моя нервная система и моя сердечная мышца просто не потянут" ​Но близнецы, видимо унаследовавшие от отца нетерпеливость и стремление ломать все графики, решают внести свои коррективы в идеальный план доктора Мина. За три дня до назначенной даты планового кесарева сечения, когда Чонгук уже начинает мысленно считать часы, начинаются настоящие схватки и это уже не просто тянущая боль - это настоящий, первобытный ужас. ​Тэхён просыпается от резкой, опоясывающей боли, которая скручивает его пополам. Он вскрикивает, вцепляясь побелевшими пальцами в простыни. ​— Чонгук! — его голос срывается на истеричный визг, от которого у альфы кровь стынет в жилах. — Началось! И это ни хрена не тренировка! ​Дорога до клиники превращается в сцену из самого безумного боевика: бронированный Майбах летит по ночному Сеулу, игнорируя светофоры и разметку, сопровождаемый воем сирен кортежа, а на заднем сиденье разворачивается настоящая драма. Тэхён, бледный, блестящий от пота, извивается от боли и орет на всю машину так, что бронированные стекла мелко дрожат: — ААААА! ЧОН ЧОНГУК! ЧТОБ Я ЕЩЕ РАЗ НА ЭТО ПОДПИСАЛСЯ?! ДА НИКОГДА В ЖИЗНИ! Он мертвой хваткой вцепляется в ладонь мужа, буквально ломая ему пальцы своей неестественной силой. Чонгук даже не морщится — терпит, гладит большим пальцем чужую взмокшую кожу. — ЭТО ТЫ! ЭТО ВСЕ ТЫ СДЕЛАЛ, СНАЙПЕР ХРЕНОВ!— злобно шипит Тэхён в коротком перерыве между приступами адской боли, откидывая голову на кожаное сиденье. — Я ТЕБЕ ТВОЙ ПРИЧИНДАЛ С КОРНЕМ ОТОРВУ! Я ЕГО В УЗЕЛ ЗАВЯЖУ И БАНТИКОМ УКРАШУ! ТЫ КО МНЕ БЛИЖЕ ЧЕМ НА МЕТР БОЛЬШЕ НЕ ПОДОЙДЕШЬ! НЕНАВИЖУ! БОЛЬНО-О-О! ​Чонгук, чье лицо сейчас по цвету напоминает свежевыпавший снег, успокаивающе шепчет: ​— Дыши, Вишенка, дыши, умоляю, — не замечая, как по его собственным щекам катятся слезы паники. — Я сам, слышишь! Я сам перевяжу свой узел! Клянусь тебе! Родной мой, только потерпи еще немного, мы почти приехали! ​В клинику они влетают ураганом, медперсонал уже ждет их у входа с каталкой, а дальше всё происходит как в тумане: Тэхёна, переодетого в безликую стерильную сорочку, быстро везут на этой же каталке по длинным белым коридорам. Он напуган до оцепенения, боль от непрекращающихся схваток застилает глаза белой пеленой, но липкий страх перед операцией сковывает легкие еще сильнее. — Гук-и, любимый... пожалуйста, не уходи... — отчаянно шепчет он, из последних сил сжимая огромную руку альфы. — Я здесь. Я ни на секунду от тебя не отойду, — шепчет Чонгук шагая рядом, облаченный в медицинский костюм и шапочку, которая едва налезла на его затылок. — Мы пройдем это вместе. Операционная сияет холодным, безжалостным светом. Доктор Мин и элитная бригада анестезиологов работают слаженно и бесшумно, как детали дорогих швейцарских часов. — Спинальная анестезия. Готовность минута, — четко командует врач. Тэхён чувствует неприятный, тянущий укол в позвоночник. Через несколько томительных минут агония схваток начинает отступать, растворяясь в странном, тяжелом онемении, захватывающем тело ниже груди. Перед его лицом быстро натягивают непроницаемую зеленую ширму. Чонгук сидит у самого изголовья, мафиози, чье имя заставляет бледнеть половину криминального мира Азии, сейчас выглядит так, словно сам находится на грани остановки сердца. Его лицо пепельно-серое, челюсти сжаты до скрежета. Он непрерывно целует влажные виски Тэхёна, гладит его по щекам, перебирает волосы дрожащими пальцами. — Приступаем, — голос доктора Мина из-за маски звучит глухо и сосредоточенно. Раздается тихий металлический звон инструментов. Тэхён чувствует лишь глухое давление: его тело качают, тянут в стороны, но обжигающей боли больше нет. Минуты тянутся как часы. И вдруг...​тишину операционной разрывает громкий, требовательный, возмущенный крик. УА-а-а-а-а ​Чонгук вздрагивает, задерживая дыхание. Над ширмой появляются руки в окровавленных перчатках, держащие крошечное, сморщенное, красное тельце, которое отчаянно машет кулачками. ​— Ну здравствуй, первенец, — с теплой улыбкой произносит доктор Мин. Он внимательно осматривает малыша и довольно кивает. — Мои поздравления, господа, это альфа, стопроцентный. ​Доктор аккуратно поворачивает малыша, и Чонгук видит то самое подтверждение — крошечный, но уже сформированный узел у основания крохотного достоинства - неоспоримое биологическое доказательство. — Истинный альфа, — торжественно объявляет врач. И в этот момент Дракон ломается. Безжалостный глава синдиката, человек, выживший в десятках перестрелок, тяжело оседает обратно на стул, пряча лицо в изгибе шеи своего омеги. Его широкие плечи начинают судорожно, безостановочно трястись. Чонгук плачет: горячие, крупные слезы прорывают плотину многолетнего контроля, катятся по щекам, впитываясь в стерильную ткань сорочки Тэхёна, он задыхается от невыносимой, разрывающей грудную клетку нежности и облегчения. — Тэён... — шепчет Чонгук, прижимаясь мокрым лицом к виску мужа. — Имя, которое они выбрали заранее - великий Дракон. — Наш... Тэён....Тэ, любимый мой, спасибо... Тэхён слабо поворачивает голову навстречу мужу, почувствовав горячие слезы своего всегда непоколебимого альфы, он больше не может и не хочет сдерживаться. Грудная клетка омеги судорожно вздымается от тихого всхлипа, и из-под трепещущих ресниц неудержимым потоком льются крупные, чистые слезы. Проходит буквально пара минут, доктор Мин снова склоняется над операционным полем и раздается второй крик. Он звучит иначе — не так требовательно и громко, а чуть тоньше, мягче, словно малыш недовольно возмущается тем, что его вытащили из тепла. ​— Так, а кто тут у нас спрятался? — бормочет Мин, передавая малыша подошедшей медсестре. — Делаем тест на феромонный фон. Медсестра оперативно прикладывает к срезу пуповины специальную лакмусовую полоску. Долгая секунда томительного ожидания, пока Чонгук, не отрываясь, с замершим сердцем смотрит на индикатор сквозь пелену собственных слез. Идеально-белый цвет медленно меняется на нежный, светящийся жемчужно-лиловый оттенок. Доктор Мин довольно щурится из-под маски. — Ну что ж, господа... вы заказывали Вишенку? Получите. Мальчик - стопроцентный омега. — Виён... — завороженно, словно молитву, повторяет Тэхён, и горячие слезы абсолютного счастья текут из его глаз непрерывным ручьем. — Моя маленькая Вишенка... Чонгук целует его мокрые от слез глаза, губы, щеки, совершенно потеряв связь с реальностью. В этой операционной больше нет криминального авторитета — есть только мужчина, который только что обрел весь смысл своего существования.

***

Проходят ровно сутки с того момента, как операционную огласил первый двойной крик. Сразу после кесарева сечения Тэхёна, по всем строгим медицинским протоколам, переводят в реанимацию под непрерывное наблюдение приборов. В эту стерильную зону строжайше запрещено пускать кого бы то ни было — без исключений даже для отцов и грозных глав мафиозных кланов. Чонгук провел эти бесконечные двадцать четыре часа как на иголках, гипнотизируя закрытые двери палаты интенсивной терапии и одним своим мрачным, напряженным видом доводя дежурный персонал до нервной икоты. Он готов был разнести половину клиники, лишь бы оказаться рядом, но, издав глухой, вибрирующий рык полного бессилия, вынужден был принять этот запрет. Однако, организм омеги быстро справился со стрессом, а показатели крошечных Тэёна и Виёна были абсолютно идеальными, поэтому к вечеру следующего дня доктор Мин с облегченной улыбкой дал зеленый свет: их наконец-то воссоединили и перевели в обычное отделение. ​Вечер. Семейная VIP-палата. ​В просторном помещении, похожем скорее на президентский номер люкс в самом дорогом пятизвездочном отеле, царит мягкий, успокаивающий полумрак. Пахнет дорогим антисептиком и едва уловимо — теплым молоком. Тэхён полулежит на высоких белоснежных подушках — бледный, уставший, чувствующий тянущую боль от свежих швов, но светящийся изнутри ярче любой звезды. На расстоянии вытянутой руки, в высокотехнологичных прозрачных кювезах с подогревом, тихо сопят два крошечных младенца. Чонгук стоит на коленях у кровати Тэхёна. Его идеальная укладка уничтожена, темная рубашка расстегнута, глаза все еще болезненно-красные, но в них плещется такой океан любви, в котором можно утонуть. Он держит обе руки Тэхёна в своих огромных ладонях, безостановочно покрывая их невесомыми, горячими поцелуями: от кончиков пальцев до запястий, целуя каждый синяк от катетера. — Ты как, душа моя? — его голос — это бархатный, низкий шепот, вибрирующий от сдерживаемых эмоций. — Болит? Скажи мне, Вишенка. — Не болит, — слабо улыбается Тэхён, с любовью заглядывая в темные глаза своего сурового, но сейчас такого уязвимого альфы. — Гук-и, ты их видел? — Я не могу оторвать от вас глаз, — Чонгук прижимается лбом к руке омеги, шумно выдыхая. — Они совершенны: наш альфа, крошечная, насупленная копия меня, даже сейчас во сне хмурит брови и сжимает кулаки, готовясь воевать с миром, а наша Вишенка... Тэ, боги, он взял всю твою красоту: твои губы, твой нос-кнопочку. Я смотрю на него и понимаю, что мне придется купить еще пару снайперских винтовок. Я перестреляю всех альф, которые посмеют посмотреть на него через восемнадцать лет. Я вырою ров с крокодилами вокруг нашего особняка. Я обещаю... так и будет, а я всегда держу слово. ​Тэхён издает тихий, счастливый смешок, ловко цепляясь за эту неосторожно брошенную фразу. — Ты обещал перевязать свой узел, — мстительно напоминает он, зарываясь пальцами в отросшие волосы мужа. Чонгук поднимает голову. В его взгляде нет ни капли иронии, только бесконечная, оглушающая преданность. — Обещал... и я это сделаю, — предельно серьезно произносит Дракон. — Я клянусь тебе, Тэхён. Я физически не переживу еще один такой день. Когда я смотрел на тебя дома, на операционном столе, бледного, измученного из-за меня... мое сердце останавливалось каждую секунду. Я слишком сильно тебя люблю, так сильно, что это рвет меня на части. Моя стая укомплектована. Вы — моя жизнь... вся моя жизнь, до последнего вдоха. Он медленно поднимается с колен и нависает над омегой, целуя его в сухие, потрескавшиеся губы. Этот поцелуй не про страсть — он про обещание вечности, про безусловную защиту и абсолютное счастье. — Спасибо тебе, — выдыхает Чонгук прямо в губы, гладя Тэхёна по щеке большим пальцем. — Я положу весь этот мир к вашим ногам. Я сожгу города, если это потребуется, лишь бы вы были в безопасности. Я никогда вас не подведу. Идиллию разрушает глухой удар в дверь, сдавленное ругательство и громкий шорох. Двери палаты медленно, с видимым трудом распахиваются, и в комнату вваливается гигантский, просто неприличных размеров куст. Точнее, это букет из сотен редчайших белоснежных пионов, за которым почти не видно того, кто его несет. Где-то за этим ботаническим безумием пыхтит от натуги Хосок, а следом, словно сияющий ураган, влетает Чон Чимин. ​На нем безупречный кремовый костюм, но его глаза уже красные от слез, а пухлые губы дрожат. Он бросается к кровати, на ходу отмахиваясь от предупреждающего жеста Чонгука ("Осторожно, швы!"), и падает на колени прямо возле Тэхёна. ​— Тэхен-иии... — заливается слезами Чимин, утыкаясь носом в край одеяла. — Ты сделал это! Боже, ты такой молодец! Тэхён слабо, но счастливо смеется, поглаживая лучшего друга по голове. ​Хосок, наконец-то сгрузив этот памятник флористике на ближайший диван, вытирает пот со лба и с широкой, гордой улыбкой подходит к Чонгуку. Двое грозных альф обмениваются крепким мужским рукопожатием, переходящим в короткие, братские объятия. ​— Ну ты и ювелир, босс, — хрипло смеется Хосок, заглядывая к малышам. — Сразу двоих. Наследник и... еще одно сокровище. Поздравляю. ​​— Чимин-и, ну хватит плакать, всё же отлично, — шепчет Тэхён, шмыгая носом, потому что слезы друга слишком заразительны. — Хочешь... хочешь посмотреть на них? ​Чимин вскидывает голову, его глаза расширяются, он осторожно поднимается и подходит к кювезам. Заглядывает сначала к нахмуренному, крупному Тэёну, а затем переводит взгляд на крошечного, изящного Виёна. ​— Можно... можно мне его взять? Пожалуйста? — шепчет Чимин ​— Конечно, крестный, бери, — кивает Тэхён. ​Чонгук аккуратно достает маленького Виёна и бережно перекладывает в дрожащие, подставленные руки Чимина. И вот тут происходит непредвиденное. ​Стоит только Чимину прижать к груди этот теплый, пахнущий молоком комочек, как его лицо искажается. Он делает судорожный вдох и вдруг начинает рыдать сотрясаясь всем телом, прижимая к себе спящего омежку. ​Хосок мгновенно теряет свое мафиозное хладнокровие. Он подлетает к мужу, бледнея на глазах. ​— Чимин-и! Любовь моя, солнышко, что случилось?! — паникует стратег, суетливо пытаясь заглянуть ему в лицо. — Тебе тяжело? Ты боишься его уронить? Давай я заберу! У тебя что-то болит?! ​— Да при чем тут это! — срывается на очаровательный визг Чимин, отворачиваясь от мужа и прижимая Виёна еще крепче. Слезы градом катятся по его идеальным щекам, капая прямо на дизайнерский пиджак. — Ничего у меня не болит! Это всё эти дурацкие гормоны! ​В палате повисает оглушительная тишина. ​Чонгук медленно, очень медленно поворачивает голову и смотрит на Чимина. Тэхён приподнимается на локтях, забыв про швы, и его рот приоткрывается в немом шоке. ​Хосок застывает столбом. Его руки, протянутые к мужу, так и зависают в воздухе. ​— Г-гормоны? — хрипло, севшим голосом переспрашивает Хосок, моргая так часто, словно в глаза попал песок. ​Чимин громко всхлипывает. Он поднимает на мужа огромные, полные слез и абсолютного счастья глаза, шмыгает носом и виновато кусает губу: ​— Я... я хотел устроить романтический ужин, хотел подарить тебе коробочку с пинетками вечером, но я не могу молчать! Я как увидел своих крестников, меня просто прорвало! — Чимин переводит дух и, глядя прямо в ошарашенные глаза Хосока, выдает: — Я сегодня утром сделал тест... три теста, Хо... и они все положительные. Ты будешь отцом, Чон Хосок. ​Раздается глухой стук, это хладнокровный теневой кардинал синдиката, человек со стальными нервами, привыкший просчитывать ходы на годы вперед, просто оседает на пол прямо у ног своего мужа. Хосок сидит на пушистом больничном ковре, смотрит на Чимина снизу вверх, и на его суровом лице медленно расплывается самая глупая, самая счастливая улыбка в истории человечества. В VIP-палате на несколько долгих секунд повисает звенящая, почти осязаемая тишина. Слышно лишь мерное гудение медицинских приборов, тихое сопение новорожденных и прерывистое дыхание Чимина. ​А затем Чонгук, не выдерживает, он откидывает голову назад и начинает смеяться - этот глубокий, раскатистый, абсолютно счастливый смех, заполняет каждый уголок стерильной палаты, прогоняя остатки тревоги прошедших суток. Тэхён, смеется вместе с ним, откинувшись на белоснежные подушки, и по его щекам катятся новые, теперь уже кристально чистые слезы радости. ​Хосок, всё ещё сидящий на пушистом ковре у ног мужа, медленно моргает. Он переводит ошалелый взгляд с крошечного Виёна на руках Чимина на сияющее лицо своего омеги. Альфа с трудом поднимается на ватных ногах к мужу и бережно, словно величайшую драгоценность, обхватывает его лицо своими огромными ладонями. ​— Мы пропали, босс, — хрипло выдыхает Хосок, утыкаясь носом в светлую макушку Чимина и оставляя на ней отчаянный, трепетный поцелуй. — Криминальный мир Азии нас окончательно потерял. Я завтра же скупаю каталог лучших колясок... и кроваток... и... боже, я буду отцом... ​— Мы не пропали, Хо, — мягко, но с непоколебимой уверенностью поправляет его Чонгук. Он наклоняется ближе к Тэхёну, снова переплетая их пальцы и целует каждую костяшку. — Мы, наконец-то, обрели всё. ​В этот момент время для главы клана замирает, Чонгук переводит взгляд на уставшее, но невыносимо прекрасное лицо мужа, перед его глазами, как на кинопленке, проносятся кадры, навсегда перевернувшие его вселенную. Наглый мальчишка в узких кожаных штанах, сующий ему смятую купюру в пять тысяч вон, те самые бессовестно короткие белые шорты у ресторана, заставившие его внутреннего зверя окончательно сорваться с цепи, роскошная свадьба, навсегда связавшая их судьбы, их первый, абсолютно сумасшедший год брака, когда Тэхён с дьявольским наслаждением испытывал его выдержку, доводя альфу до жгучей, слепящей ревности своими выходками. А затем, эти безумные, хаотичные девять месяцев, ночные поедания клубники с анчоусами и тот миг оглушающего, абсолютного счастья в кабинете УЗИ, когда вместо одного пульсирующего комочка они увидели два. Тэхён слабо улыбается, прижимаясь щекой к теплой руке своего Дракона, и прикрывает глаза. В воздухе палаты окончательно смешиваются ароматы: терпкий коньяк с горьким шоколадом, нежная, сладкая дикая вишня, и совершенно новый, уютный запах крошечных жизней. Чонгук смотрит на свою семью, и его грудь распирает от чувства, которому нет названия ни на одном языке мира. Это и есть то самое "бессмертие", о котором когда-то говорил Дракон...не власть, не деньги и не криминальная империя, а эти маленькие сопящие комочки и этот до одури любимый омега, который однажды принял его за обычного вышибалу... и забрал его сердце навсегда. Думаю, это самый идеальный финал их безумной истории.

Конец.