Вишенка для Дракона

Если первый триместр был адом, то второй стал для Чон Чонгука испытанием на выносливость совершенно иного рода. Токсикоз исчезает по щелчку пальцев, забирая с собой пугающую бледность и слабость Тэхёна. Чонгук готов выдохнуть и отпраздновать победу, но на смену утренней тошноте приходит ОНО. Либидо Оно просыпается в его омеге внезапно, словно дремлющий вулкан, заливая все вокруг сладким, густым феромоном. Тэхён меняется буквально на глазах, и Чонгук, наблюдая за этим, чувствует, как у него самого сносит крышу. Тело мужа наливается тяжелым, спелым соком, кожа начинает излучать то самое "беременное сияние", о котором врали книги (оказывается, не врали, просто нужно было подождать), а бедра округляются настолько плавно и аппетитно, что Чонгук ловит себя на маниакальном желании отменить все сделки, распустить синдикат и просто молиться на эти изгибы круглосуточно. Скромность? Сдержанность? Чонгук с усмешкой вычеркивает эти слова из лексикона семьи Чон. Тэхён хочет секса... всегда, везде, и, что самое страшное для графика криминального босса, — исключительно прямо сейчас. ​— Гук-и… ​Этот тягучий, пропитанный откровенным желанием шепот теперь преследует Дракона повсюду, забираясь под кожу, заставляя внутренности скручиваться в тугой узел. ​Утро. Залитая солнцем кухня. Чонгук сидит за мраморным островом, пьет обжигающе крепкий кофе и мрачно хмурится над сводками о перехваченных поставках оружия в Пусане. Тэхён подкрадывается со спины абсолютно бесшумно: на нем только белоснежная рубашка Чонгука, и та предательски задирается, едва прикрывая налитые бедра. Левая ладонь скользит по напряженному плечу альфы, а тонкие пальцы правой руки бесстыдно и уверенно ныряют под резинку домашних штанов, сразу находя цель. ​У Чонгука сбивается дыхание, а перед глазами плывут строчки отчетов. ​— Тэ, любовь моя… — хрипло выдыхает он, перехватывая запястье омеги свободной рукой, пока второй судорожно отодвигает чашку, чтобы не залить бумаги. — У меня срочный звонок через десять минут. Важный. ​— Звонок подождёт, — мурлычет Тэхён ему прямо в ухо, обжигая кожу горячим дыханием, и оставляет влажный, собственнический укус на мышце шеи. — А твои Вишенки хотят внимания... и твой Дракон… он тоже хочет, я же прекрасно чувствую, какой он твердый. ​Итог? Итог всегда один. Чонгук мысленно шлет к черту всё: звонок переносится, кровавые отчеты безжалостно заливаются остывающим кофе, а холодный мраморный кухонный остров (а затем и пушистый ковер в гостиной, и даже дверца холодильника) становятся безмолвными свидетелями их марафона. Телефон Чонгука, разрывающийся от панических звонков Хосока, в итоге просто разряжается. Глава клана сейчас занят — он служит своему омеге, выбивая из него сладкие, звонкие стоны. ​Лифт небоскреба, просторное заднее сиденье бронированного Майбаха, бархатная примерочная в бутике Gucci, спальня личного самолета на высоте десяти тысяч метров… Чонгук с замиранием сердца понимает, что в этом мире больше не существует безопасного места, где бы его ненасытный, сияющий муж не настиг его. Но Чонгук счастлив... да вымотан, у него синяки под глазами от недосыпа (потому что ночью Тэхён тоже не всегда спит), но он реально счастлив. Он удовлетворяет своего Вишневого кролика так, как тот просит: жестко, нежно, глубоко, на столе и под столом. Он готов стереть колени и язык, лишь бы его беременное чудо стонало от удовольствия, а не от капризов. ​​Но дьявол кроется в деталях. Рука об руку с диким либидо возвращаются они — перепады настроения. И если Чонгук думал, что эмоциональные качели на ранних сроках были катастрофой, то теперь он понимает: шестой месяц — это игра в русскую рулетку, где в барабане нет холостых патронов. ​Тихий вечер. Они лежат в обнимку на огромном диване и смотрят какой-то старый мультфильм. На экране нарисованный пингвиненок неуклюже роняет в снег блестящий камешек. Чонгук чувствует, как Тэхён в его кольце рук вдруг каменеет. Нижняя губа омеги начинает предательски, мелко дрожать. Чонгук внутренне подбирается, словно перед прыжком с парашютом. ​— Гук-и… — шепчет Тэхён, и его голос ломается от такого вселенского горя, что у альфы внутри все сжимается. — Ему же… ему же там так холодно без камешка. ​— Душа моя, это просто мультик. Он нарисованный. Он обязательно найдет другой, — Чонгук мягко, но крепко прижимает его к себе, изо всех сил стараясь сдержать улыбку, но поздно — Тэхён уже рыдает. Он плачет так горько и безутешно, словно рухнул весь мир. ​— Ты бессердечный! — воет омега, утыкаясь мокрым носом в плечо Чонгука. — Как ты можешь быть таким ледяным монстром?! Пингвин один! Совсем один во льдах! А мы… мы тут лежим в тепле и едим свежую клубнику! Мы чудовища, Чонгук! ​Чонгук тяжело вздыхает, он молча отбрасывает планшет с шифровками и обеими руками обхватывает свое рыдающее сокровище, баюкая его на широкой груди, как ребенка. У него в подчинении сотни головорезов, но прямо сейчас он абсолютно бессилен перед слезами своего мужа из-за нарисованного пингвина. ​— Мы не чудовища, маленький мой. Слушай меня внимательно, — голос Чонгука звучит предельно серьезно, по-деловому. — Прямо сейчас мы переведем круглую сумму в фонд защиты пингвинов. Хочешь? Купим им всем по теплому свитеру. Чтобы никто не мерз. ​Тэхён замирает. Он медленно поднимает на альфу покрасневшие, опухшие от слез глаза, в которых блестит хрупкая надежда. ​— Правда? И шапочки? ​— И шапочки, — не моргнув глазом, чеканит альфа. — Каждому пингвину — по шапочке. ​Только после этой клятвы на крови Тэхён судорожно выдыхает, постепенно успокаиваясь, и засыпает прямо на его груди, полностью вымотанный бурей собственных эмоций. Чонгук гладит его по волосам, боясь пошевелиться. Но стоит ему через час бережно, задержав дыхание, переложить спящего мужа на шелковые простыни и на цыпочках направиться в кабинет чтобы хоть немного разгрести дела… ​— Ты куда пошел?! — летит ему в спину разъяренный, пробирающий до костей рык. — Бросаешь меня, да?! Я тут, значит, вынашиваю твою стаю, жертвую своей идеальной фигурой, а ты пошел прохлаждаться?! Какой же ты наглый, Чон Чонгук! Чтобы глаза мои тебя не видели! Спать будешь на диване! ​Чонгук покорно замирает, так и не опустив ручку двери. Он закрывает глаза, делает глубокий вдох и мысленно считает до десяти. Двойная доза гормонов от близнецов — это экзамен, который он обязан сдавать каждый день. ​Он молча разворачивается и с тяжелым вздохом возвращается к кровати. Ровно через минуту, как по волшебству, Тэхён уже тянется к нему, крепко обхватывая руками за шею. Он утыкается горячим, влажным носом прямо в черные татуировки на груди Чонгука и тихо виновато сопит: ​— Прости меня... Я просто ужасный, правда? Но я так сильно тебя люблю, Гук-и. Поцелуй меня..., а потом… — Тэхён очаровательно шмыгает носом. — …принеси мне чего-нибудь вкусного. Желательно ту свежую клубнику... только с соленым огурцом и каплей дижонской горчицы сверху. ​И Чонгук целует, глубоко, жадно, отдавая свою нежность, забирая всю тревогу. А потом, с улыбкой влюблённого идиота на лице, спускается на темную кухню собирать этот жуткий гастрономический кошмар, потому что спорить с омегой, внутри которого бушует ядерный коктейль за двоих, — это единственная битва, которую великий Дракон счастлив проигрывать с треском. Одним словом, Чонгук учится виртуозно ходить по минному полю. Он твердо усвоил главные правила выживания: если Тэхён подозрительно молчит и сверлит взглядом одну точку — срочно беги за бельгийским шоколадом. А если омега критично разглядывает свое отражение в зеркале и хмурится — немедленно готовь комплименты, достойные пера самого Шекспира. Но к седьмому месяцу марафоны страсти вдруг сходят на нет. На смену бурлящему либидо приходит странное, звенящее затишье. Настоящий Армагеддон подкрадывается незаметно, прячась за опущенными ресницами и тихими вздохами. ​Тэхён меняется, и дело вовсе не в новых гастрономических капризах. Он начинает... прятаться. Исчезает его привычная любовь к изящным вещам, а на смену им приходят огромные, бесформенные худи Чонгука и широкие спортивные штаны. Тэхён всё чаще избегает панорамных зеркал в их гардеробной, бросая на свое отражение лишь быстрые, настороженные, почти затравленные взгляды, но больнее всего то, как омега начинает отстраняться физически. Если раньше Тэхён сам закидывал на альфу ногу и прижимался всем телом, требуя внимания, то теперь он всё чаще засыпает на самом краю своей половины кровати. Он отворачивается и кутается в одеяло по самый подбородок, словно строя вокруг себя защитный кокон. ​Когда Чонгук, соскучившись по теплу, привычно притягивает его к себе ночью, обнимая со спины, Тэхён напрягается. ​— Гук-и, не надо... — глухо бормочет он, мягко убирая горячую ладонь мужа со своего живота. — Мне жарко, тяжело, и я такой... неповоротливый. Давай просто спать. ​Чонгук, списывая всё на физическую тяжесть вынашивания двойни и банальную усталость, послушно убирает руки. Он дает мужу пространство, бережно целует в затылок и засыпает, даже не догадываясь, какие разрушительные мысли прямо сейчас крутятся в голове его омеги. В этой ночной тишине Тэхён остается один на один с липким, удушающим страхом. Страхом потерять свою красоту, страхом того, что однажды великий Дракон посмотрит на его изменившееся, отяжелевшее тело и... ничего не почувствует. Натянутая струна внутри омеги готова лопнуть в любой момент. ​И именно на фоне этого скрытого напряжения наступает день планового осмотра. Утро начинается на удивление идеально. Тэхён, счастливый, умиротворенный и сытый (Чонгук лично скормил ему две огромные порции панкейков с кленовым сиропом и беконом), чувствует себя великолепно. ​Они приезжают в клинику на плановый осмотр. Чонгук сидит в кресле, расслабленно наблюдая за своим красивым мужем. ​— Вставайте на весы, господин Чон, — тепло улыбается дежурная медсестра. Тэхён со страхом встаёт на платформу. Цифры на электронном табло бегут, мигают и... замирают. Тэхён смотрит вниз, считает... отводит взгляд, смотрит снова. +10 килограммов. В кабинете повисает тишина. — Это ошибка... — шепчет Тэхён побелевшими губами. Он делает шаг назад, потом снова встает. Цифры безжалостны. — Эти весы сломаны. Гук-и, скажи им! Скажи им, что у них китайская подделка! — Господин Чон, успокойтесь, — подает голос доктор Мин, отрываясь от карты пациента и смотрит на весы.— Это абсолютно нормально, более того, это идеальный показатель для многоплодной беременности. — Идеальный?! — взвизгивает Тэхён, поворачиваясь к врачу. В его глазах стоят слезы ужаса. — Доктор, вы ослепли? Я набрал десять килограммов! Я вешу как... как двухкамерный холодильник! — Тэхён, послушайте, — доктор Мин пытается говорить языком логики, не понимая, что логика сейчас вышла из чата. — Давайте посчитаем. Вес двух плодов — около трех килограмм. Плацента — еще килограмм. Околоплодные воды — полтора. Увеличенный объем крови, отек тканей, жидкость... это не жир, Тэхён - это физиология. Но Тэхён уже не слушает, в его голове звучит только одно слово: "Жир". — Я жирный, неповоротливый бегемот! Меня не возьмут в Париж! Меня даже в рекламу диванов не возьмут! — Вишенка, ну какой бегемот... — начинает Чонгук, пытаясь обнять мужа, но Тэхён отпрыгивает от него, как от огня. — Не трогай меня! — кричит он. — Я толстый! – Он хватает свою сумку Birkin (которая сейчас кажется ему единственной стройной вещью в мире) и вылетает из кабинета быстрее пули, сбивая с ног медсестру. — Тэхён! — рычит Чонгук, бросаясь следом. Но куда там. Беременный омега в состоянии аффекта, движимый ужасом и гормонами, быстрее любого спорткара. Тэхён игнорирует кортеж и охрану, он прыгает в первое попавшееся такси и исчезает в лабиринте улиц Сеула. Чонгук находит его через сорок минут. Старая квартира Тэхёна на Каннаме, он стоит перед дверью и настойчиво звонит в звонок. — Вишенка, открой, — просит он, прислонившись лбом к холодному металлу. — Родной, пожалуйста. — Уходи! — воет Тэхён, голос глухой, срывающийся. — Я не открою! Я урод! Найди себе нормального омегу! Стройного! — Тэхён, — голос Чонгука становится жестче. В нем просыпается альфа, который не намерен терпеть истерику, когда его омеге плохо. — У тебя три секунды. Раз. Два... или я снесу эту чертову дверь. Ты знаешь, я могу. Тишина... потом щелчок замка, еще один. Дверь медленно приоткрывается. На пороге стоит его мир. Лицо Тэхёна красное и заплаканное, кончик носа очаровательно сопит, пухлые губы искусаны до крови. На нем надета какая-то безразмерная серая футболка, когда-то оставленная Чонгуком, которая, тем не менее, плотно обтягивает его внушительный, круглый живот. Прямо сейчас, с этими растрепанными волосами и опущенными плечами, он похож на того самого беззащитного пингвиненка из мультика. ​Чонгук не произносит ни единого слова, он просто делает широкий шаг внутрь и сгребает своего мужа в охапку. Обнимает крепко, надежно так, чтобы между ними не осталось ни миллиметра свободного пространства, чтобы Тэхён кожей почувствовал, как бешено и преданно бьется сердце альфы. ​— Пусти... я же толстый... — жалко хнычет Тэхён, утыкаясь мокрым лицом Чонгуку в ключицу и очень вяло пытаясь вырваться. ​— Помолчи, — хрипло рычит Чонгук. Он зарывается носом в пепельные, растрепанные пряди на макушке, жадно вдыхая его родной, одуряюще сладкий запах с нотками горького шоколада. — Просто помолчи и внимательно слушай меня, невыносимый ты мой омега. ​Он мягко, но очень настойчиво берет заплаканное лицо Тэхёна в свои теплые ладони, большими пальцами бережно стирает горячие влажные дорожки со щек и заставляет смотреть прямо в свои черные, бездонные глаза, в которых сейчас плещется только одно — абсолютное обожание. ​— Ты не толстый. Слышишь меня? Вбей это в свою красивую голову. Ты носишь под сердцем двух моих сыновей. Двух маленьких Драконов, которые забирают твои силы. Ты хоть понимаешь, какой это титанический труд? Твое тело прямо сейчас, в эту самую секунду, создает настоящее чудо для нас. Оно меняется, да, оно подстраивается под них, но для меня... — Чонгук тяжело сглатывает подступивший к горлу ком, и его голос заметно дрожит от рвущейся наружу искренности. — ...для меня ты сейчас в миллион раз сексуальнее и красивее, чем на любой обложке Vogue. Я смотрю на тебя и с трудом дышу от того, как ты прекрасен. ​— Врешь... — неуверенно шепчет Тэхён, шмыгая носом, но в его потемневших, влажных глазах уже робко загорается спасительный огонек надежды. Он так отчаянно хочет верить. ​— Я никогда, ни разу в жизни не врал тебе, — серьезно, чеканя каждое слово, произносит Чонгук. — Я люблю тебя больше собственной жизни. Тебя и наших детей. Вы трое — это самое главное, самое ценное, что у меня есть на этой чертовой земле. Мой свет. Мой смысл. Без вас я просто никто.... просто пустое место. ​Тэхён громко всхлипывает, окончательно сдаваясь под этим напором чистой любви. Он крепко обхватывает мужа за шею, всем своим тяжелым, изменившимся телом прижимаясь к его груди, ища и находя абсолютную защиту от своих же страхов. ​— Гук-и... прости меня... я просто... я так безумно боюсь, что ты посмотришь на меня однажды и... и разлюбишь меня таким... ​— Никогда. Даже не смей думать об этом, — горячо шепчет Чонгук, целуя его в висок. ​Он легко, словно Тэхён весит не больше пушинки (и плевать он хотел на эти смешные десять килограммов), подхватывает мужа на руки. Тэхён испуганно охает, цепляясь за его плечи, а Чонгук несет его в спальню, чувствуя себя самым сильным человеком в мире. Там, на огромной кровати, происходит нечто особенное. Чонгук раздевает его медленно, он стягивает футболку, оставляя влажные, горячие поцелуи на каждом сантиметре открывающейся кожи. Омега сидит на краю кровати, дрожа от переизбытка чувств, а Дракон, послушно опускается перед ним на колени. Он берет ступню Тэхёна в свои ладони — те самые ступни, которые омега так отчаянно прятал в носки и ненавидел последние недели из-за болезненных отеков. Чонгук нежно, вдумчиво касается губами каждого пальчика. Он массирует припухшую лодыжку, выцеловывает каждый миллиметр. ​— Спасибо, что вынашиваешь их для меня... — шепчет Чонгук прямо в бархатистую кожу щиколотки, и голос его хрипит от переполняющей любви. — Спасибо, что столько терпишь ради нас... ​Он медленно поднимается выше на коленях, ласково раздвигая бедра мужа. Его горячие губы касаются внутренней стороны бедер — там, где на нежной, молочной коже проступили тонкие, едва заметные розоватые линии растяжек. Тэхён судорожно всхлипывает, рефлекторно дергаясь, пытаясь стыдливо прикрыть их ладонями. Но Чонгук мягко перехватывает его тонкие запястья, целуя каждый дрожащий пальчик, убирая руки в стороны. ​— Не смей прятать от меня, — шепчет альфа, склоняясь ниже, и начинает покрывать эти отметины невесомыми, трепетными поцелуями. Каждый поцелуй, как печать. — Ты прекрасен, ты даже представить себе не можешь, насколько ты сейчас для меня божественно красив. Это следы твоей силы, моя Вишенка. ​Затем Чонгук, тяжело дыша, приближается к самому главному центру своей персональной вселенной — к большому животу, в котором прямо сейчас бьются два крошечных сердца. Он бережно, почти с робостью обхватывает его широкими ладонями, чувствуя невероятное, исходящее изнутри тепло, и прижимается к нему щекой. Альфа замирает, закрыв глаза, вслушиваясь в тишину: внутри, словно почувствовав ауру и низкий, вибрирующий голос отца, активно заворочались, а затем затихли малыши. ​— Мои любимые... растите сильными, но постарайтесь не мучить папу, — выдыхает Чонгук прямо в пупок, оставляя там влажный, невероятно долгий поцелуй. ​​Он поднимается с колен, плавно нависая над Тэхёном на кровати. Заглядывает в его заплаканные, но уже такие невероятно светлые глаза. Его ладони ложатся на хрупкие плечи Тэхёна, мягко надавливая. ​— Разлюблю тебя... — с легкой, почти болезненной усмешкой эхом повторяет Чонгук его недавние слова, качая головой. — Ложись, душа моя, сейчас я тебе покажу свою любовь, — бархатно шепчет он, гипнотизируя потемневшим взглядом. Тэхён податливо, с полным доверия выдохом опускается на мягкие подушки, и его пепельные пряди рассыпаются по ткани светлым нимбом. Он смотрит на нависающего над ним мужа с такой безграничной, сдающейся любовью, что у Чонгука больно щемит в груди. Альфа склоняется еще ниже. Ему некуда спешить, его губы медленно скользят по длинной шее, жадно выцеловывая пульсирующую венку, спускаются к ключицам, а затем к груди, которая стала такой чувствительной, тяжелой и налитой. Чонгук целует её с особым, влажным вниманием, едва-едва касаясь губами и языком потемневших, набухших сосков. Тэхён выгибается с тихим стоном, а Чонгук безмолвно благодарит идеальное тело своего омеги за то, что оно так старательно готовится кормить их детей. — Ты, мой дом, — выдыхает Чонгук, прижимаясь долгим поцелуем к коже прямо напротив сердца Тэхёна, вслушиваясь в его взволнованный ритм. — Ты, мой единственный источник жизни.. мой воздух. С этими словами Чонгук отстраняется, но лишь на мгновение, чтобы покончить с собственной одеждой и бельём Тэхена. Ему физически, до зуда под кожей необходимо чувствовать его тело. Дорогая рубашка небрежно летит на пол, следом отправляются брюки и бельё. Альфа вновь склоняется над ним, его ладони находят резинку белья на бедрах мужа. Он медленно стягивает мягкую ткань вниз, по пути оглаживая пальцами округлившиеся бока и чувствительную кожу, целуя освобождающиеся участки тела, пока последняя преграда не исчезает окончательно. Горячая грудь альфы наконец соприкасается с мягкой, податливой кожей Тэхёна, вырывая у обоих синхронный, полный облегчения вздох. Чонгук ласкает его не спеша, он хочет подарить Тэхёну всю нежность, на которую способен. Медленно, дюйм за дюймом, он спускается ниже, покрывая поцелуями живот, внутреннюю сторону бёдер. Тэхён приподнимается на локтях, глядя на него расширенными глазами. В них удивление и жгучее предвкушение. Чонгук улыбается ему одними уголками губ и без лишних слов склоняется к его члену. Он берёт его в рот бережно, язык неспешно скользит по головке, собирая прозрачную влагу, а губы плотно обхватывают ствол, постепенно продвигаясь всё глубже. Чонгук действует с той же осторожностью: ни одного резкого движения, только плавное, тягучее наслаждение. Тэхён откидывается на подушки, закусывая костяшки пальцев, чтобы не закричать слишком громко, когда альфа ласкает яички, но тихие, рваные стоны всё равно срываются с губ. Одна его рука тянется к голове мужа, пальцы путаются в прядях, поглаживают, не направляют, просто благодарят за эту ласку. Запах в комнате сгущается, становится сладким — омега на грани. Чонгук чувствует это по дрожи в бёдрах, когда вновь возращает член в рот. Он ускоряется ровно настолько, чтобы подвести омегу к пику, и когда тот с хриплым вскриком кончает, альфа принимает в себя всё до последней капли. — Люблю тебя – шепчет альфа. Тэхён всё ещё тяжело дышит, но в его глазах еще плещется огонёк, он тихо, с той особенной интонацией, от которой у Чонгука всегда подкашиваются колени, произносит: — Гук-и... хочу тебя...в себе. Чонгук замирает на мгновение, впитывая эти слова, и улыбается самой нежной улыбкой. Он бережно переворачивает Тэхёна на бок, так, чтобы тому было максимально удобно, подкладывает под живот мягкую подушку, а сам ложится сзади, прижимаясь грудью к его спине, и горячее тело альфы наконец полностью обнимает Тэхёна. — Как скажешь, Вишенка, — шепчет Чонгук ему в затылок, целуя пепельные пряди. Он приподнимает одну ногу Тэхёна, открывая доступ, и медленно, мучительно медленно входит. Он наполняет Тэхёна не дикой страстью, а чистой любовью. Тэхён снова начинает плакать. Слёзы текут по щекам, падают на подушку, но Чонгук чувствует по запаху, теперь это слезы от переизбытка светлых чувств. В этих сильных руках, прижатый к горячей груди мужа, Тэхён чувствует себя самым желанным, самым защищенным омегой во всей галактике. Для него каждый мягкий, глубокий толчок мужа — это громкое "я люблю тебя", каждый поцелуй в плечо, в шею, в висок — нерушимая клятва верности. Их тела двигаются в совершенном унисоне, дыхание сливается в одно. Когда пик приближается, Чонгук прижимает Тэхёна крепче, замирая на мгновение, чтобы продлить сладость, а потом они взрываются вместе: Тэхён кончает с тихим вскриком, выплёскиваясь на живот и простыни, а Чонгук следом, глубоко внутри, со стоном, в котором сливаются вся любовь этого мира. Спустя час они лежат, утомленные и счастливые, переплетенные конечностями под одеялом. Тэхён вдруг тихо хихикает. — Что? — сонно спрашивает Чонгук, поглаживая его живот, где близнецы снова начинают ворочаться. — Я кушать хочу, — признается Тэхён шепотом. — Хочу пиццу... с ананасами... и ... с майонезом. Чонгук смеется — громко, облегченно, целуя его в макушку. — Поедем домой, Вишенка. Там наш шеф-повар уже, наверное, заждался, ожидая твоего заказа. — Поедем, — соглашается Тэхён, прижимаясь щекой к груди альфы. — Только... Гук-и? — М? — Ты правда любишь мои плюс десять килограмм? Чонгук прижимает его к себе крепче. ​— Я люблю каждый твой драгоценный грамм, Чон Тэхён. Даже если их будет плюс сто. Ты — моя Вишенка, моя семья...самый сладкий, самый невероятно красивый и самый любимый омега в этом мире. Понял? ​И Чонгук видит, как Тэхён улыбается: широко, искренне, без тени сомнений. Он верит - безоговорочно, потому что его Дракон, заставляющий дрожать конкурентов одним взглядом, никогда ему не врет. Особенно когда дело касается его единственного, бесценного сокровища, которое он будет любить до последнего вздоха.