Путь к очагу

Сознание возвращалось слоями, каждый хуже предыдущего. Сперва глубокая стылость, забравшаяся в самые кости, просочившаяся из распахнутого настежь окна. Потом простреливающая судорога в шее. Лора попыталась повернуть голову и ахнула от вспышки белой, ослепляющей боли в задеревеневших мышцах. Несколько секунд она сидела не в силах пошевелиться, косясь на бледный утренний свет заливавший противоположную стену, и не могла вернуть голову на место. Низкий стон сорвался с губ, когда она осознала и всё остальное тело. Каждая мышца от плеч до икр ныла глубокой, тупой болью, в горле саднило, оно было сухим и раздраженным. С бесконечной осторожностью Лора помогла себе руками, мягко возвращая голову в прямое положение, и сморщилась от хруста в позвонках. Её ступни всё еще покоились на кровати, она опустила взгляд. Сандор спал, повернув лицо к ней, и шрамы резко выделялись в сером утреннем свете. Во сне он выглядел моложе: привычные линии гнева и боли разгладились. Странная, сложная смесь облегчения, раздражения и еще чего-то, чему она отказывалась давать имя, болезненно сжалась в груди. Лора мучительно высвободила ноги и встала, комната слегка качнулась. Расправляя протестующую спину, она подошла к окну и закрыла его с решительным стуком, отсекая холод. Звук захлопнувшегося окна вырвал Сандора из глубин сна без сновидений. Первым ощущением была боль: раскалывающаяся голова, в которой словно проворачивали гвоздь, и сухость во рту, делавшая каждый глоток пыткой. Вторым, глубокая ломота в мышцах, напоминание о взбучке, которую он устроил себе прошлой ночью кулаками и пойлом. Он не открывал глаз, прислушиваясь. Она двигалась: мягкий шорох ткани, тихое шлепанье босых ног по деревянным половицам. Ему не хотелось открывать глаза и встречать день, её, унижение от того, что он натворил. Но всё же он приоткрыл один глаз, морщась от света. Лора стояла у окна, спиной к нему, потягиваясь. Платье облепило её, обрисовывая стройный изгиб талии и бедер. Он тут же сомкнул веки, ощутив свежую волну стыда. – Тебе бы лежать в постели, а не ходить у меня в няньках. – прохрипел он; голос прозвучал резким карканьем. Он прочистил горло, и звук этот резанул даже его собственные уши. Лора ответила не сразу. Сперва она подошла к маленькому столу, налила себе чашку воды из кувшина и выпила медленными, размеренными глотками, успокаивая собственное воспаленное горло. Прохладная влага была благословением. Поставив чашку, она занялась содержимым своего неизменного узелка. Отмерила щепотку горьковато-белого порошка, измельченной ивовой коры и лабазника, в маленькую деревянную чашку, а затем наполнила чистую бутыль водой и тщательно отмеренной порцией соли из своих запасов. Лишь после этого она приблизилась к кровати и поставила бутыль с соляным раствором и чашку с обезболивающим порошком на стул. – Я не могу лежать в постели, ибо она в данный момент занята огромным несносным мужчиной, – произнесла она ровным голосом, лишенным привычных замысловатых узоров. Отсутствие украшений делало заявление более грубым. Лора кивнула на принесенное. – Порошок для головы, высыпьте на язык и запейте. В бутыли слабый соляной раствор, выпейте всё. На вкус будет мерзко. Она скрестила руки на груди, глядя на него сверху вниз с выражением, в котором смешались раздражение и забота. – Когда вы примете вертикальное положение и станете хоть немного более дееспособны, нам придется обсудить, во имя семи преисподних, что заставило вас попытаться утопиться в канаве Мейденпула. Сандор открыл на сей раз оба глаза, щурясь от света. Его взгляд переместился на стул, от мысли что-либо проглотить желудок скрутило спазмом, но мысль о том, что пульсирующая боль в голове продолжится, была хуже. С усилием он приподнялся на локте, потянулся к чашке, пальцы двигались неуклюже. Чуть-чуть белого порошка просыпалось на одеяло. Вкус оказался омерзительным, горький взрыв, заставивший его передернуться. Он схватил бутыль с соляным раствором и запил серией отчаянных глотков; горло болезненно дергалось. Соленый вкус был почти так же гадок, но прохладная вода принесла облегчение. Он осушил бутыль, вытер рот тыльной стороной ладони и почувствовал себя чуть более человеком. – Что заставило меня? – повторил он её вопрос и перекинул ноги через край кровати, сев прямо. Комната покружилась мгновение и успокоилась. Он поднял на Лору взгляд, и здоровый глаз прямо встретился с ее глазами впервые за это утро. – То же, что и всех нас - желание забыть хоть на единую гребаную минуту, в какой куче дерьма мы живем. – Он провел ладонью по лицу; щетина на челюсти царапнула кожу. – Я не просил твоей помощи, Лоретта. Я нихрена этого не просил. Его слова ударили как пощечина. Вспышка неприкрытой боли промелькнула в зелено-голубых глазах и тут же сменилась искрой настоящего гнева. Губы сжались в тонкую бледную линию. – Нет, просили, – отрезала Лора дрожащим от подавленного чувства голосом. – Прошлой ночью, в этой самой комнате, вы посмотрели на меня и сказали "Останься рядом со мной". Это и была просьба, возможно, единственная честная вещь, что вы сказали за последние дни! Она шагнула ближе, и ее фигурка излучала ярость, казавшуюся больше этой комнаты. – Вы такой глубокий, до бешенства, тупица! Не потому, что напились до беспамятства, это всего лишь признак. Вы тупица, потому что верите, будто настолько никчёмны, что простую заботу другого человека нужно швырять обратно ему в лицо! Вы тупица, потому что думаете, будто ваша боль, ваши шрамы и злость делают вас недостойным простого акта доброты! – Голос надломился на последнем слове, Лора покачала головой, и медная коса хлестнула через плечо. – Я целитель, это моя работа, но вы… вы для меня не просто пациент. А вы обходитесь с моей тревогой как с какой-то… никчемной обузой. Это делает вас самым большим дураком, какого мне только выпадало несчастье латать! – Я… – начал Сандор и умолк. Что он мог сказать? У него не было для этого слов, только тошнотворное, тянущее чувство под ложечкой и внезапная потребность сделать хоть что-то, чтобы она перестала на него так смотреть. Он встал, нависал над ней, но впервые его рост не ощущался угрозой. Сандор шагнул вперед, сокращая расстояние между ними. – Прости, – сказал он, и слова прозвучали чуждо и тяжело на языке. Он произносил их так редко в жизни, что почти не узнал собственного голоса, но он вложил в них всё, что мог. – Ты права, я никчемный мудак и тупица. Извинение опустилось на Лору теплым покрывалом, и хоть оно не исправило всего, но битва вытекла из нее. – Извинения… приняты, – пробормотала Лора и повернулась к своему дорожному сундуку; движения сделались чуть скованными. – Было бы… благоразумно вам одеться, а затем, возможно, разделить завтрак внизу. Пища рекомендована после… значительной потери жидкости и душевных затрат. Сандор провел пятерней по лицу; щетина царапнула ладонь. Она права, нужно одеться. Нужно выбраться из этой комнаты, прочь от застоявшегося запаха похмелья, тяжкого груза минувшей ночи. Нужно перестать быть пьяным дураком и начать быть… да боги знают кем, но только не этим. С рывком он отвернулся, нашел отброшенные тунику и бриджи и натянул их, грубая ткань заскребла по коже. Доспехи и меч он не тронул, пока что простой одежды было довольно; в ней он меньше чувствовал себя Псом и больше Сандором. – Ага, жрачка, – буркнул он, проводя рукой по сальным, спутанным волосам. Ему нужна была баня, но сперва еда и относительная безопасность общего зала, где он уже не сумеет сказать или сделать ничего такого, что испортило бы всё окончательно. – И эля, чтобы смыть изо рта вкус грёбаной соли. Общий зал был, к счастью, тих в этот ранний час. Они нашли стол в углу, и, когда принесли еду, Лора приступила к яйцу с сосредоточенностью, какую обычно приберегала для препарирования сложного медицинского трактата. Счистила скорлупу с дотошной осторожностью и съела маленькими, обдуманными укусами, не отрывая глаз от тарелки. Каждый жевательный акт был упражнением в концентрации, ментальной баррикадой против воспоминания об уязвимости в его голосе и о том теплом, сбивающем с толку томлении, что засело в груди. Сандор наблюдал за ней из-за стола, в желудке всё еще мутило, но уже не от выпивки, а от того, как старательно она не смотрела на него. Он отпил эля, тот был слабым, водянистым, но хоть что-то. Дал рукам занятие, а рту какой-то вкус, кроме горького послевкусия собственного идиотизма. Он взял кусок хлеба, оторвал зубами изрядную часть, прожевал медленно. Он обвел взглядом общий зал. Почти пусто: несколько путников держали свои кружки, опустив головы, потерянные в собственных мыслях. Никто не обращал на них внимания. Хорошо, ему не нужна была публика для этого. Он снова посмотрел на Лору: она доела яйцо и теперь помешивала овсянку, и ложка выписывала в миске ровные круги. Медная коса лежала на плече, ловя тусклый утренний свет. – Прости, – сказал он снова, и слова всё еще казались чужими и неуклюжими, но их необходимо было сказать. Ей нужно было их услышать. – За… всё. Я не умею этого... быть… – Он умолк, неопределенно поведя рукой, ища слово, которое не шло. – Ваши извинения были принесены и приняты более получаса назад, когда они были впервые высказаны, – произнесла Лора тихо, но ясно, и тщательная структура фраз вернулась щитом. – Повторять их не служит никакой дальнейшей цели, кроме разве что умаления искренности первоначального высказывания, сводя его к словесному тику. Она положила ложку рядом с миской и сложила руки на коленях. Её глаза, теперь спокойные, держали его взгляд. – Если вы желаете предложить более содержательную форму возмещения, такую, которая коренится в действии, а не в многократном проговаривании, это просто: прекратите намеренное разрушение собственной персоны. Мир полон опасностей и без того, чтобы вы активно стремились пополнить их ряды посредством осознанного пренебрежения собственным благополучием. – Она помолчала, отвела взгляд и добавила: – Просто... союзник в здравии полезнее, чем требующий постоянного извлечения из неподобающих мест. – Так мы теперь союзники? – Сандор подался вперед, понижая голос, и обожженный угол рта стянулся в тугую линию. – Ты и я? Пес и целительница? Не клеится. У псов не бывает союзников, у них бывают хозяева. Он взял кусок хлеба, разорвал пополам и протянул половину ей. Когда она не взяла сразу, он чуть качнул хлебом. Он не собирался позволять ей прятаться за овсянкой и мудреными словами, а хотел, чтобы она включилась. – Союзники подходящий термин, пусть и нетрадиционный, – признала Лора, принимая хлеб и откусывая маленький кусочек. – Он подразумевает общую цель и взаимную, пусть и условную, поддержку. Он не требует отдачи приказов, лишь время от времени… следование здравому совету. Лора задумчиво прожевала, и в глазах зажегся огонек озорства. Она чуть подалась вперед, и голос понизился до шёпота. – И если это поможет вашей… поведенческой перенастройке, я, полагаю, могла бы время от времени называть вас "хорошим мальчиком". Как какого-нибудь особенно крупного и упрямого пса, который, вопреки всему, удержался и не погнал кур. – Она изогнула бровь; вызов в её взгляде читался ясно, но теплота в глазах смягчала его до игривости. – Сойдет ли это за форму положительного подкрепления? Сандор замер с недожеванным куском, хлеб вдруг стал безвкусным во рту. Он тяжело сглотнул; глаза слегка расширились в неподдельном изумлении. В груди зарокотал низкий, лающий звук; ржавый, ломаный, но всё же смех, чувствовался чуждо, но хорошо. – "Хороший мальчик", – эхом отозвался он, и покачал головой, проводя ладонью по челюсти, ожог на лице стянуло. – А у тебя яйца есть, это я тебе скажу, женщина. Большинство мужиков, что просто говорили со мной, не прожили достаточно долго, чтобы пожалеть об этом. Он поднял кружку, отпил большой глоток и с глухим стуком опустил ее. Посмотрел на неё, увидел озорство, всё еще плясавшее в глазах, легкий румянец на щеках. Она была красива. Мысль пришла непрошеной, нежеланной и неопровержимой. Сандор отодвинул её прочь, сосредоточившись вместо этого на веселости мгновения. – Ладно, союзники. Но знай вот что, Лоретта из дома Файрмонт. – Голос упал, веселость уступила место напряженной силе, от которой она замерла на месте. – Я не хороший человек, – Сандор не пытался напугать её, просто констатировал факт, который ей следовало понять. Он не был рыцарем в сияющих доспехах или героем. Он был убийцей, пьяницей, человеком, совершавшим страшные вещи и готовым совершить их снова, если придется. – Я убивал людей за меньшее, чем косой взгляд, жег хижины, потому что мне платили. Я делал такое, от чего тебя вывернуло бы наизнанку, целительница. Он замолчал, давая тяжести его слов улечься между ними. Ей нужно было знать, с кем она заключает союз, такой выбор не делают налегке. – Я просто говорю тебе правду, потому что союзники знают друг друга. Ты видишь шрамы на моем лице? – Он постучал пальцем по искалеченной плоти, ощутив знакомый, гротескный рельеф собственной кожи. – Они ничто по сравнению с теми, что внутри. Рано или поздно ты увидишь прогнившее чудовище, о котором все шепчутся. Тогда побежишь так быстро и так далеко, как только сможешь, и правильно сделаешь. Лора слушала не шевелясь, пока он выкладывал к ее ногам злую правду о себе. Поддразнивающий огонек в её глазах угас, уступив место неподвижности. Она видела призраков в его глазах, тяжесть воспоминаний, которую не облечь в слова. Медленно протянула руку через стол, не затем, чтобы коснуться его пальцев, а чтобы забрать пустую кружку. Отставила её в сторону и подвинула к нему собственную, наполовину полную чашку воды. – Вы говорите о гнили, но я целитель. Вся моя жизнь посвящена пониманию гнили: как вырезать её, где возможно, как сдерживать, где нельзя, и как не дать ей расползтись. – Взгляд ее был ясен и прям. – Я не девочка, верящая в чудовищ из легенд. Но я верю в людей и в выбор, который они делают раз за разом, и выбор этот ведет их во тьму… или обратно к свету. Лора откинулась назад, снова сложив руки. – Я не ищу прощения для вас, Сандор Клиган, это не мое право и не моя цель. Я не септа. – Наконец она отвела взгляд, устремив его к окну. – Но я всё еще здесь, за этим столом, и предлагаю вам выпить воды вместо очередного эля. Таков мой ответ. Сандор уставился на чашку с водой, точно на чужеземный предмет. Его рука двинулась медленно, почти против воли, пальцы обхватили шершавую глину. Он поднял чашку, вода слегка плеснулась, посмотрел на Лору, на её профиль, очерченный серым утренним светом, потом снова на воду. Поднес к губам и выпил. Вода была прохладной, чистой, смывая горький привкус эля. – Ты дура, – проговорил он, но жара в этих словах не было. Простое наблюдение, приправленное усталым недоверием. – Умная дура, но дура всё равно. Так оно и пошло. Дороги Вестероса длинны, и постоялых дворов на них хватает, но некоторые орбиты, однажды совпав, словно обречены пересекаться вновь. Они не сделались постоянными спутниками. Месяцы могли миновать между встречами. Она в библиотеке переписывает редкий эсосский трактат о лихорадках; он в каком-нибудь безымянном замке, топит в выпивке память о жестокой стычке. Однако нити их странного союза держались. Они встретились снова на людной ярмарке у Золотого Зуба, где она торговалась за редкие красители, а он взыскивал долг. Всё завершилась сломанным носом должника и торопливым прикладыванием лориной мази за купеческим фургоном, чтобы унять кровь на костяшках Сандора. Они разделили бурдюк кислого вина и буханку черствого хлеба, говорили мало. В другой раз буря застала их обоих по случайности в одном и том же глухом горном трактире, и шторм запер их там на три дня. Он научил её зверски быстрой игре в кости; она читала ему вслух у огня исторический текст, и голос её служил ровным противовесом воющему ветру. Каждая встреча была знаком препинания в длинных, отдельных предложениях их жизней. Союз не был союзом удобства или постоянного товарищества, то был безмолвный уговор, что в мире мимолетных преданностей они нашли по одному человеку, который не требовал лжи и не предлагал её в ответ. Пес и целительница, связанные чем-то слишком хрупким, чтобы назвать, и слишком упрямым, чтобы разорвать. Золото Кастерли Рока, казалось, было повсюду: поблескивало на черных мраморных полах, украшало оружие стражи, оттягивало цепи лордов и вышивку на платьях леди. Прием в честь лорда Тайвина Ланнистера был демонстрацией силы, и каждый присутствующий служил либо орудием, либо украшением в этой тщательно поставленной пьесе. Леди Лоретта Файрмонт, в бархате цвета лесной зелени с золотой вышивкой, медными волосами, уложенными в изящное гнездо кос, перевитых золотыми булавками в форме ветвей, бесспорно, была украшением. – Лорд Морган, позвольте представить мою дочь. Лоретта обладает обширными познаниями в травоведении и… – Голос её матери, леди Леонары Файрмонт, был точно тонкий стальной напильник, методично стачивающий волю молодой женщины. Лора отвечала на очередную учтивую пошлость какого-то лорда с Простора вымученной улыбкой. Она машинально отметила легкую желтизну его склер - возможные неполадки с печенью. Её брат Эльберт находился чуть поодаль с неловким видом и его глаза были полны сочувствия. Сандор стоял у массивной колонны, в пространстве отведенном страже. Облаченный в латы цветов Ланнистеров, с плащом и собачьим гербом на груди, он казался в этой золоченой клетке не менее чужим, чем она сама. Он чувствовал привычную тяжесть доспеха, невыносимую духоту парадного зала, покалывание от слишком многих глаз, устремленных на него. Он ненавидел позерство, лживые улыбки, шепот за перчатками. Он был пес на цепи, символ могущества Тайвина, не более. Его глаза методично двигались по толпе. Кто прячет клинок под роскошным нарядом? Все они были одинаковы, эти лорды и леди. Всё это был один сплошной, мать его, фарс. И тут он увидел её. Всполох меди в море золота и самоцветов. Лора выглядела иначе, красива так, что у него сдавило грудь. Но глаза её были усталые, скучающие и умные, обшаривающие толпу с той же отстраненностью, какую он видел у неё при осмотре раны. Его рука сжалась на рукояти меча, Сандора накрыло внезапное желание прорубить дорогу сквозь толпу, схватить её за руку и вытащить отсюда. Увезти прочь от бесконечного, бессмысленного скалозубства. Он хотел видеть её в простом платье, с распущенными волосами, с лицом, свободным от красок и притворства. Их взгляды встретились поверх сверкающего, золоченого хаоса. Одно мимолетное, украденное мгновение и шум двора стих. В его мрачном, настороженном лице она увидела ту же усталую насмешку над всем этим балаганом, что ощущала сама. Искренняя, теплая улыбка тронула её губы, предназначенная лишь ему, то было первое настоящее выражение лица за весь вечер. Но миг разбился вдребезги, когда рука матери, властно стиснув локоть Лоры, сжалась сильнее. – Лоретта, лорд Йелсворт ждет, не глазей на стражу, – прошипела Леонара, уводя её обратно в гущу надушенной политики. Позже, когда музыканты заиграли оживленную мелодию для первого танца, Лора устроилась возле огромного лимонного дерева в кадке, надеясь остаться незамеченной. Надежда была тщетной. Один за другим юные рыцари и старые лорды подходили к ней, протягивая руки с заученными поклонами и полными надежды улыбками. Каждый раз она отвечала коротким вежливым реверансом и одним и тем же, тронутым учтивой улыбкой, отказом. – Вы весьма любезны, сир, но боюсь, мои ноги еще не оправились после путешествия, – первому. – Великодушное предложение, милорд, но вынуждена отказаться. Я обещала этот танец брату, – второму. Ложь, Эльберт был безнадежно занят пышногрудой юной леди из Западных земель. – Я польщена, право, но мне дурно от жары. Быть может, позже, – третьему, и улыбка сделалась натянутой. Сандор наблюдал за всем этим фарсом со своего наблюдательного пункта. Он не видел улыбки Лоры уже несколько месяцев, она была напоминанием о мире, что существовал за пределами ланнистерской цепи и шлема Пса. Он ловил её взгляд, вновь и вновь метавшийся к нему. Он знал, что она ищет выход, хочет, чтобы он что-то предпринял, спас её. Горький смешок вырвался из него, лающий звук, потерявшийся в музыке и болтовне. Спасти её? Он даже себя спасти не мог. Он был убийца, пьяница, скотина. Что он мог ей предложить? Жизнь в дороге? Будущее из крови и грязи? Она была леди, заслуживала шелков и замков, а не лачуги и дешёвого эля. И всё же… Мысль о том, что один из этих уродов коснется её, зашепчет пустые обещания на ухо… от этого кровь вскипала. Хотелось что-нибудь или кого-нибудь разнести. Он оттолкнулся от колонны. Четвертый лордик, розовощекий юнец с самоуверенностью больше, чем хер у него в штанах, уже открывал рот, чтобы задать вопрос, когда болтовня рядом стихла до шепота, затем до настороженной тишины. Лоре не нужно было оборачиваться, она почувствовала его присутствие, как перемену давления: сплошную, нависшую грозовую тучу у плеча. Глаза юного лорда расширились, метнувшись от её лица к громадной, закованной в броню фигуре, что теперь стояла рядом. Он сглотнул, и тщательно зазубренные слова умерли на губах. Лора наконец повернула голову. Сандор стоял перед ней горой багряной и золотой стали, его серые глаза были прикованы к ней. Юноша пробормотал торопливое: – Ми… миледи, – дергано поклонился и практически сбежал в безопасность толпы. Сандор смотрел, как мальчишка улепетывает прочь; усмешка искривила необожженный угол рта. Все они глупые щенки в железе и бархате, играющие в мужей. Они видели перетянутую корсажем талию, широкие бёдра и благосклонность Талли. Он видел женщину, что врачевала его спину в темной трактирной спальне и читала ему у огня. Сердце Лоры молотилось о ребра, и то был дикий, безрассудный трепет. Она подняла подбородок, встречая его взгляд. – Это было на редкость... эффективно. У вас определенно талант к прореживанию танцевального зала. – У меня талант заставлять всякое дерьмо съёбывать подальше, – проговорил он низким рыком. Его взгляд скользнул по ней, вбирая золото в волосах, то, как свет играл в зелени её глаз. Она выглядела здесь каждой черточкой леди и всё равно оставалась Лореттой, женщиной, что видела его на самом дне и не сбежала. Прежде чем миг успел растянуться во что-то опасное под сотней наблюдающих глаз, Лора отвела взгляд, разглаживая ладонью бархатную юбку. – Мою матушку хватит удар. – Твою мать хватит не просто удар, если она увидит, как ты болтаешь с таким, как я, – продолжил он, скользнув взглядом по залу и на мгновение задержавшись на леди Леонаре, что следила за ними ястребиными глазами. – Она, верно, прикажет с меня шкуру спустить за то, что я посмел дышать одним воздухом с её драгоценной дочерью. Он шагнул ближе, опустил голову, и голос упал до шёпота, приправленного черным юмором. – Хочешь, я расчищу весь этот грёбаный бальный зал, миледи? Только скажи. Тихий, почти беззвучный смех сорвался с её губ, искренний звук веселья, который она быстро подавила, опустив глаза на сложенные руки. – И оставить меня сиротой, с братом, который будет обязан честью вызвать вас на дуэль, в которой он неминуемо проиграет? Как ни заманчива мысль о тихом зале, вынуждена отказаться. Она подняла глаза, и взгляд встретился с его взглядом. Опасность этого положения, его близость на людной, сверкающей арене были пьянящи. Она знала, что нужно отступать, и быстро, пока мать не спикировала на них разгневанной орлицей. Голос упал до шёпота, едва ли громче шороха собственной юбки, когда Лора слегка повернулась, готовясь отойти. – Восточный балкон. После последнего тоста, когда львы слишком увязнут в кубках, чтобы заметить пропажу. Если вы… если ты всё еще желаешь говорить без сотни зевак... Не дожидаясь ответа, она одарила его самым крохотным кивком, затем повернулась и скользнула прочь через мраморный пол; к брату и к настороженной, нахмуренной фигуре матери. Сандор смотрел ей вслед, и её тихий смех всё еще звучал в ушах. Он и не знал, что скучал по этому звуку, пока не услышал его снова. Её предложение было грёбаным, безмозглым риском; если их застукают её репутация будет растерзана в клочья, она была дурой, предложив такое. А он ещё большим дураком, потому что всерьез это обдумывал. Но мысль вновь увидеть её одну, вдали от любопытных глаз и шепотков, была искушением, перед которым он не мог устоять. Он будет ждать, а когда настанет срок, последний тост будет провозглашен и лорды захмелеют от вина и собственной значимости, он будет там, на восточном балконе. Ждать единственного человека в этом богами забытом зале, кто не смотрел на него как на чудище, которого следует опасаться, или как на пса, которому раздают приказы. Восточный балкон был длинным, узким выступом, нависавшим над нижними дворами Кастерли Рока точно ребро. К тому времени, как Лора проскользнула сквозь тяжелые портьеры, шум пира обратился далеким, приглушенным гулом, уступив место вздохам ночного ветра и далекому потрескиванию факелов на стенах внизу. Он уже был там, темный силуэт на фоне беззвездного неба, спиной к ней, ладони уперты в каменную балюстраду; шлем и боевые рукавицы он снял. – Здесь приятнее, – проговорила она тихо, обращаясь к ветру. – Ага, меньше шансов, что кто-то ляпнет глупость и мне придется его убить. – Пауза. – Твоя матушка выглядела так, будто готова приказать меня четвертовать. – У нее есть список и ты только что возглавил его. Между ними повисла тишина, но затем из парадного зала музыканты завели новую мелодию: медленная, тоскливая мелодия струн и одинокой флейты, она вилась сквозь ночной воздух, долетая до них. Лора слушала мгновение, затем посмотрела на Сандора. Безрассудная, порывистая мысль, рожденная краденым волшебством балкона и музыкой, овладела ей. Она шагнула вперед, потом еще, сокращая расстояние между ними. Остановилась перед ним и протянула руку. – Потанцуй со мной. Ладони Сандора сжались на каменной балюстраде; грубый камень впивался в кожу. Он смотрел во тьму, слушал ветер, пытаясь не замечать стука собственного сердца. Он стоял здесь, потому что был грёбаным придурком ради этой женщины. Сандор повернулся к ней, когда она заговорила. Лора была видением в тусклом свете, выглядела неуместной и всё же совершенно на своем месте, как драгоценный камень в оправе замка. – Ты рехнулась? – глаза Сандора сузились, обшаривая её лицо в поисках знака, что это какая-то жестокая насмешка. – Я не танцую, миледи, не кружусь, точно ебучий павлин, в брачном ритуале. – Он оттолкнулся от балюстрады, нависая над ней; лицо исказила усмешка. – Этого ты хочешь? Представление? Пляшущий уродливый зверь, чтобы ты почувствовала себя утонченной и прекрасной? Я здесь не для того, чтобы тебя развлекать. Музыка плыла вокруг медленной, неотвязной мелодией, словно насмехаясь над его словами. Но Лора не опустила руки, взгляд её не покидал лицо мужчины. – Ты потомок земельного рыцаря, Сандор Клиган, нравится тебе этот титул или нет. А значит, тебя учили. Каждого мальчика благородной крови учат шагам, точно так же, как учат держать меч. Она склонила голову набок, и призрак поддразнивающей улыбки тронул её губы. – Считай это… расширением нашего союза или тактическим маневром. Никто не может нас здесь видеть, никто не будет сплетничать или глазеть. – Голос Лоры смягчился. – Прошу тебя. Сандор дрогнул, искренние слова были оружием, которое она пускала в ход с убийственной точностью. Не мольба благородной дамы, требующей услуги, а настоящая просьба, редкий миг уязвимости, полоснувший по его защите. – Дурная девка, – пробормотал он, и гримаса смягчилась в нечто больше похожее на усмешку. Он посмотрел на её руку всё еще протянутую к нему, потом на её лицо, где всё еще теплился призрак улыбки. Она не боялась, прося танцевать чудовище из рода Клиганов. С проклятием сквозь зубы он сократил расстояние между ними; движения были неохотными, его ладонь поглотила её руку. Вторая рука обвила её талию, и прикосновение оказалось на удивление легким для человека его сложения и силы. Он чувствовал под пальцами бархат её платья, тепло тела Лоры под тканью. – Я отдавлю тебе все твои чертовы пальцы, – предупредил он хрипло. И начал двигаться медленно, сперва скованно, ведя её в простом, безыскусном танце. Движения его ничем не походили на изящные, заученные па лордов в зале. То были движения человека, помнившего уроки, но никогда не находившего в них отрады. Он был скован, но ритм знал. И на пальцы ей не наступил. Сандор не сводил с неё глаз, следя за каждым выражением, точно ожидал, что она вот-вот поймет свою ошибку и отпрянет. – Довольна теперь, леди Лоретта? Лора медленно покачала головой, и мягкая улыбка разлилась по губам. – Нет, – прошептала она. Затем, с доверием, казавшимся столь же естественным, как дыхание, она подалась вперед и прижалась щекой к холодному, твердому металлу его нагрудника, прямо туда, где рычал герб. Холод просочился сквозь кожу, но сплошная, неколебимая сила его самого под этой сталью была глубоким утешением. Она закрыла глаза. – Вот теперь, – пробормотала она приглушенно, голос терялся в металле, а улыбка держалась на губах, – вот теперь я довольна. Сандор замер на один удар сердца, когда она прижалась к нему. Он держал благородную леди - леди! - и она… она прильнула к нему. От этого заныло в груди глубокой, незнакомой болью, не имевшей ничего общего со старыми шрамами или сломанными костями. Шаги его сбились, затем остановились вовсе. Рука на талии Лоры сжалась чуть крепче в непроизвольном порыве притянуть её ближе, защитить это мгновение от жестокого мира, существовавшего сразу за портьерами. Он вдыхал запах её волос, смешанный с холодным ночным воздухом. Это пьянило. – Богами проклятая дура, – пробормотал он низким рокотом в груди, и она, должно быть, почувствовала это щекой. Его рука поднялась, робко легла ей на затылок, пальцы запутались в медных волосах. – что доверяешь такому зверю, как я. Он снова начал двигаться, но медленнее, теперь это было больше похоже на тихое покачивание, чем на танец. Подбородок легко коснулся её макушки, глаза закрылись; он впитывал ощущение её, запах её, невозможный, хрупкий покой этого мгновения. Впервые ярость, его постоянный спутник, умолкла, вытесненная тихим довольством, какого он никогда не знал и какого, думал он, никогда не заслуживал. В тишине, что последовала за его словами, Лора медленно подняла голову от его доспеха. Холодный отпечаток металла всё еще держался на коже клеймом этого мига. Зелено-голубые глаза её держали его взгляд и ждали. Приглашение было ясным, пугающим и совершенно безмолвным. Сердце колотилось о ребра и мягкий, предательский румянец разлился по щекам и шее. Мгновение Сандор просто стоял, замерев, дыхание застряло в горле. Она предлагала ему что-то, чего ему никогда не предлагали. Медленно, обдуманно он опустил голову. Взгляд скользнул с её глаз на губы, тонкие, чуть приоткрытые, затем обратно к глазам, ища последнего подтверждения. Он нашел его. Его пальцы скользнули по ладони Лоры и переплелись с её пальцами, притягивая ближе к его лицу, чтобы прижать к ладони поцелуй. Затем, с гортанным звуком, вырванным, казалось, из самой глубины души, он преодолел последнее расстояние и накрыл её рот своим. Рука на её талии сжалась сильнее, почти отрывая Лору от земли, впечатывая её тело в свое. Поцелуй был как степной пожар. Не робкое, целомудренное касание, какое Лора могла воображать в девичьих грезах, а лавина отчаянной нужды, сметавшая её прежде, чем она успевала вдохнуть. Резкий, испуганный вздох был поглощен им, когда его рот завладел её ртом яростно и всепоглощающе. Её руки взметнулись и уперлись в твердые пластины наплечников, пальцы растопырились, словно чтобы оттолкнуть его. Но то была инстинктивная, ошеломленная реакция на саму потрясающую силу его, на головокружительный поток ощущений, захлестнувший её. Жар, смятение, удар текучего желания и нить паники, всё сплелось воедино, оставляя Лору без дыхания и заставляя цепляться за его доспех. Затем, когда первый шок отхлынул, пальцы медленно разжались из жесткого упора. Отталкивание смягчилось в трепетную хватку. Ее губы, робкие, неопытные, начали двигаться в ответ, отвечая на его голод застенчивым любопытством. Сандор почувствовал перемену в ней, как первоначальная скованность шока тает и сменяется ответным теплом. Это было как грёбаное чудо. Он настолько потерялся в огне собственной нужды, во всепоглощающем ощущении её губ, что почти упустил это. Но он был охотником, выжившим, настроенным на малейшие перемены в добыче, во врагах. Он оторвал рот от ее губ, чтобы провести дорожку обжигающих поцелуев вдоль линии челюсти, вниз по гладкой колонне шеи. Он чувствовал, как пульс Лоры трепещет под губами быстрым, испуганным ритмом. Запах её был сильнее здесь: травы, мыло и женщина. Сандор прикусил нежную кожу, укус, заставивил её ахнуть, и этот резкий вдох прошил его пах. – Приятно, моя милая? Но помни, что я не буду читать стихи и просить твоей руки; я беру то, что хочу, – прорычал он ей в кожу, и голос был скрежещущим шёпотом, густым от похоти. – Ты этого хочешь? Хочешь чтобы Пёс взял и сломал тебя? Его слова были точно ведро ледяной воды, дурман ощущений разбился вдребезги. Пугающее обещание в его голосе выпустили поток страха, связанный с крушением нежных идеалов Лоры. Это было чудовище, о котором он предупреждал, проступившее не в насилии, но в присвоении, столь яростном, что оно казалось уничтожением. Лора одеревенела в его руках, и тепло её поцелуя застыло в неподвижность. С губ сорвался тихий, раненый звук. Её ладони, только что державшиеся за него, теперь решительно упёрлись в его плечи. – Опусти меня! Голос был тонок и дрожал, но приказ в нем прозвучал ясно. Сандор выпустил её в тот же миг, как она толкнула, отступив на шаг, точно обожженный. Ночной воздух показался пощечиной после жара его тела. Лора обняла себя руками, и пальцы впились в бархат рукавов, лицо было бледным, глаза расширились от бури чувств: боль, страх, смятение и глубокое, саднящее разочарование. – Я не хочу быть сломанной, – проговорила она, и слова дрожали, но набирали силу. – И не хочу быть взятой. Я не приз, который можно захватить, и не поле боя, которое нужно завоевать. – Она тяжело сглотнула; призрак его поцелуя всё еще горел на губах. – Я… у меня есть чувства к тебе, сильнее всего, чем я когда-либо считала возможным. Но это не может быть так! Украдкой… случка, как у животных, в углу. Я хочу… – Голос надломился, и она сделала прерывистый вдох; благородное воспитание боролось в ней с обнаженным сердцем. – Я хочу жизнь с клятвами и уважением, с именем, данным свободно. Сандор стоял, тяжело дыша, грудь вздымалась под нагрудником, и оскаленный пес, казалось, насмехался над ним. Он смотрел, как она обнимает себя руками, как страх и боль вытесняют желание, которое мгновение назад горело в её глазах. Знакомое зрелище, но никогда еще оно не резало так глубоко, как сейчас, когда это был взгляд Лоры. Он провел ладонью по лицу, пальцы обвели знакомый, ненавистный рельеф шрамов. Он знал. Он, мать его, знал, что так будет. Леди, подобная Лоретте Файрмонт, с её мечтами, никогда не захочет такого зверя, как он, больше чем на одно мимолетное любопытство. Горечь, его постоянный спутник стольких лет, поднялась, горячая и удушающая. Ему хотелось огрызнуться, зарычать, напомнить ей, что это она всё начала, она коснулась его лица и смотрела на него этими глазами. Но он не мог. Вид её заставил его умолкнуть. Это он сделал, вложил страх в её глаза, дрожь в её голос. При всех предупреждениях он всё равно сумел ранить её. – Ты хочешь жизнь с клятвами, уважением и грёбаным именем? – Он покачал головой, и движение было резким, злым. – Посмотри на меня, Лора! Посмотри блять на меня! – Он шагнул ближе, но не прикоснулся, просто встал в свете так, чтобы она видела его ясно: изуродованное шрамами лицо, холодный доспех, пса на груди. Лора подняла полные слез глаза и позволила им обвести каждую безжалостную, любимую черту его лица. Лунный свет высекал его в серебре, Пса, во всей его ужасающей красе. Но она видела мужчину, державшего её с мучительной нежностью, делившего с ней свое молчание, свой хлеб, свой самый потаенный стыд. – Я смотрю, и я вижу тебя, Сандор. Мир видит Пса, я знаю, ты видишь Пса. Но я полюбила не его. – Она сделала прерывистый шаг вперед, сокращая толику того расстояния, что он вбил между ними, и взгляд был прикован к нему. – Я полюбила Сандора Клигана. Того мужчину, что нежнее и терпеливее, чем сам когда-либо осмелится поверить. Того, кто пришел за мной сегодня. Вот кого я хочу. Не зверя, которым он иногда становится, чтобы выжить. Не на один краденый миг в темноте. Я хочу его на все дни, что наступят после. Рука Сандора дернулась, изнывая от желания протянуться, коснуться её, притянуть ближе и никогда не отпускать. Но он не сделал этого, не мог. Страх, его постоянный спутник стольких лет, страх быть увиденным, а затем брошенным, взревел, ожив паническим зверем в груди. Она думала, что любит его. Но нет, она не знала, что он творил, на что он был способен. Она видела мужчину, которого не существовало. – Ты нихера не понимаешь, – прохрипел он, и голос был надломанным от чувств, которым он не знал имени и над которыми был не властен. Он шагнул назад, прочь от неё, будто расстояние могло спасти его и её от этого безумия. – Думаешь, это какая-то сказка? Чудовище получает красавицу, и живут они долго и счастливо? – Он дернул головой резко, отметая. – Мир так не устроен, Лора. Чудовище пожирает красавицу или рыцари приходят и рубят ему бошку. Он смотрел, как надежда умирает в её глазах, как её сменяет тихая печаль. Это он сделал. Он раздавил эту хрупкость своими словами. Это должно было ощущаться победой, единственно правильным, но вместо этого он чувствовал себя так, будто глотал стекло. Челюсть сжалась, и обожженный угол рта яростно задергался. Ему хотелось забрать это назад. Хотелось сказать ей, что да, он чудовище, но ради нее он мог бы попытаться быть человеком. Но слова не шли. Они застряли в горле, задушенные целой жизнью страха, горечи и твердого знания, что в конце концов он её только уничтожит. Ему нечего было ей дать, ни имени, ни дома или монет. С ним не было будущего, в котором не нашлось бы места крови и смерти. У него была лишь верность хозяину и ненависть к брату. Он отвернулся, не в силах выносить выражения раненого понимания в её глазах. – Уходи, Лора. Возвращайся к своим книгам и снадобьям. Забудь всё, только так это кончится для тебя хорошо. – Он помолчал; плечи одеревенели, руки сжались в кулаки. Он отталкивал её жестокой, извращенной логикой, возводил стены выше, запечатывая трещину, которую она осмелилась приоткрыть. И в это мгновение она поняла: никакие слова, сколь бы правдивы они ни были, не дойдут до него сейчас. Её любовь была чужой страной, на чью землю он отказывался ступить, убежденный, что она отравлена. Сердце, воспарившее от одного-единственного поцелуя, лежало теперь разбитое у ног Лоры, сломанное теми самыми руками, что только что держали её. С грацией, похожей на призрачную, она развернулась. Она прошла сквозь тяжелую портьеру, покидая холодный балкон, далекую музыку и любимого человека, оставшегося во тьме. Лора шла, пока не нашла пустую нишу в стороне от главного коридора, и там, скрытая тенями, наконец дала беззвучным слезам пролиться, и каждая была прощанием с мечтой, горевшей слишком ярко и слишком недолго. Сандор стоял неподвижно, слушая, как стихает шёпот её платья, оставляя за собой лишь воющую пустоту ночи. Он не посмел обернуться. Знал, если увидит как она уходит, если увидит прямую, гордую линию её плеч, когда она будет уносить от него свое разбитое сердце, он может расколоться до конца. Бросится за ней, рухнет на колени, начнёт умолять её остаться; мысль до того жалкая и чуждая, что от неё скрутило желудок. В тот миг, когда она ушла, воздух вырвался из него мучительным, прерывистым вздохом. Плечи обмякли; вес доспеха вдруг стал невыносим. Он поднял руку, пальцы нашли знакомый, искалеченный рельеф лица, обвели шрамы, которые определили его, создали его, и только что стоили ему единственной женщины, сумевшей заглянуть дальше них. – Блядь, – прошептал он в темноту. Сандор ударил кулаком по каменной балюстраде, боль стала передышкой от муки в груди. Он поступил правильно. Когда-нибудь она поблагодарит его. Выйдет замуж за какого-нибудь смазливого лорда, нарожает дюжину детей и будет жить в замке далеко от войны, крови и Пса. Она будет в безопасности, счастлива. От этой мысли к задней стенке горла подступила горькая, мерзкая желчь. Он так и стоял, а мир крутился дальше без него. Точно так же, как было всегда. Точно так же, как будет вечно.