Путь к очагу

Дорога разматывалась под ними ещё несколько дней и когда башни Риверрана наконец проступили на горизонте, их красный песчаник теплился в лучах закатного солнца, и это зрелище отозвалось в груди Лоры острым, щемящим уколом. Они остановились на невысоком взгорке, с которого открывался вид на последний отрезок пути к воротам замка. Суета речного городка и далекие окрики рыбаков на Красном Зубце казались почти что вторжением после замкнутого мирка их странствия. Лора спешилась теперь уже ловко, дорого доставшимся ей умением, и повернулась к Сандору, сжимая кошель. – Наш уговор выполнен, – Она протянула кошель, золотые драконы глухо звякнули внутри. – Ваша плата полностью, как условлено. Вы заслужили мою… благодарность, – добавила она, чувствуя, что слово "спасибо" все еще слишком личное. – За вашу… профессиональную службу... и за всё остальное. Сандор сидел на Неведомом, глядя вниз на замок. Лицо хранило привычный угрюмый вид, но в серых глазах читалось что-то задумчиво-далекое. Он не спешился сразу. Так и сидел - громадная, закованная в доспехи фигура на фоне неба; закатные лучи скользили по собачьему шлему, лежащему поперек седла, и тонули в его оскаленной пасти. Наконец он тяжело вздохнул, перекинул ногу и спрыгнул наземь, сапоги глухо ударили о сухую землю. Угол рта приподнялся в знакомой, лишенной веселья ухмылке. – Значит, вот как мы это теперь зовем? Он протянул руку, большая ладонь в перчатке накрыла кошель. Когда он забирал его, пальцы скользнули по ее пальцам, короткое, мимолетное прикосновение. Он взвесил кошель, ощутив тяжесть монет, затем небрежно швырнул его в седельную сумку, даже не взглянув. Золото только золото. Он шагнул ближе, одна рука поднялась, и большой палец легко смахнул дорожную грязь с ее скулы. Серые глаза всмотрелись в лицо Лоры, что-то искали в нём, нашли и отвели взгляд; на изуродованной шрамом челюсти дернулся мускул. – За "остальное" цену назначить трудно, верно, миледи? Он отвернулся, одним текучим, мощным движением взлетел в седло. Уже устроившись, глянул вниз в последний раз. – Славного пути, леди Лоретта. Гляди, не угоди в слишком большую беду без меня, вытаскивать-то будет некому. Он уехал не обернувшись; его фигура съеживалась на фоне огромного неба, пока не превратилась в темную точку, а затем и вовсе не исчезла. Лора стояла еще долго после того, как он растворился вдали, и ветер холодил пятнышко на скуле, к которому он прикоснулся. Наконец Лора сделала прерывистый вдох, повернулась, взяла под уздцы свою терпеливую кобылу и начала медленный спуск с холма к раскинувшемуся впереди замку и к той жизни, что ждала её в этих стенах. Узелок, прежде полный цели, теперь оттягивал плечо иначе. В нём больше не было просто трав и свитка. Теперь он нёс память о дожде на стали, запах мази и привкус бренди, эхо ощущения бугристой кожи в темной комнате. Она шла навстречу долгу, но часть души осталась стоять на холме, глядя на дальнюю дорогу. Сандор гнал Неведомого жестко, бросив в галоп; ветер рвал лицо, хлестал волосами по обожженной стороне головы. Мили пролетали под копытами, пейзаж сливался в зеленовато-бурые пятна. Он скакал, пока солнце не рухнуло за горизонт, расписав небо полосами оранжевого и пурпурного, и все равно не остановился. Он скакал, пока конь не взмок пеной, пока собственные мышцы не заныли огнем. Только тогда, далеко в лесу, в стороне от всякой дороги и чужих глаз, он наконец сбавил ход. Спешился, подвел Неведомого напиться к неширокому ручью. Стоял, глядел в темную, бегущую воду; отражение кривилось чудовищной, искаженной маской в лунном свете. Он поднял руку в перчатке, провел пальцами по шрамам на лице, по изуродованному ландшафту, что определял всю его жизнь. Впервые за столько лет, сколько он мог припомнить, он не чувствовал привычной злости или ненависти. Он чувствовал глубокое, саднящее одиночество. Шесть недель спустя еженедельный базар Мейденпула кипел буйством звуков, красок и запахов. Лора, в простом, но добротном шерстяном платье цвета мха, пробиралась сквозь запруженные народом ряды с корзиной на локте. Её поручение для Риверрана было выполнено, и она не упустила случая заехать в земли Мутонов, чтобы пополнить запасы привозных пряностей и редких трав. Привычный ритм торга, ароматы чужеземных товаров служили желанной передышкой от тихой неподвижности, что поселилась в её замковой жизни. Она рассматривала пучок сушеного луноцвета, когда знакомый голос, громкий, грубый, сочащийся презрением, рассек базарный гвалт. – Семь преисподних, мужик, если твои весы столь же кривы, сколь твои зубы, я запихну их тебе в самую глотку. А теперь взвесь заново и на сей раз попробуй досчитать хотя бы до пяти. Лора застыла, пальцы стиснули ломкие стебли. Кровь зашумела в ушах громче толпы. Медленно она обернулась. Там, у мясного прилавка, заваленного соленым мясом, стоял Сандор Клиган. Он торговался за свиной окорок, и его громадная фигура с безошибочным, ни с чьим не сравнимым профилем, создала в толпе пузырь пространства. Корзина Лоры вдруг налилась свинцовой тяжестью. Она не знала, отступить ли ей в толчею или шагнуть вперед. Выбор сделали за неё; Сандор слегка повернулся, серый взгляд обвел толпу и упал, по чистой случайности, прямо на женщину. Его глаза расширились на долю мгновения прежде чем привычный хмурый оскал вновь захлопнулся на место. Сандор не позволял себе думать о ней, похоронил память о ней глубоко, под слоями выпивки, злости и всеобщего убожества своего существования. Но увидеть её здесь, в ярком свете людного базара, с медью волос, сияющей на солнце, и зелено-голубыми глазами, расширенными от удивления… это было словно вскрылась старая рана. Никакая мазь в мире этого бы не исцелила. Первым побуждением было отвернуться, не заметить, притвориться, что не увидел. Но было поздно. Их взгляды сцепились. А он был Сандор, мать его, Клиган. Он не бегал ни от чего, даже от воспоминаний, которые предпочел бы забыть. Поэтому он сделал то, что делал всегда, когда ему было не по себе. Нахмурился еще злее, швырнул мяснику горсть монет с откровенным презрением и рванул окорок с прилавка. А затем, с глубоким, смирившимся вздохом, двинулся к ней, раздвигая толпу с той же легкостью, с какой корабль рассекает волны. Люди уступали дорогу. Он остановился перед ней, нависнув громадой; окорок зажат под мышкой, вторая ладонь покоится на рукояти меча. – У вас всегда был глаз на добротный товар, – произнесла Лора, и голос прозвучал на удивление ровно; она кивнула на окорок, затем взгляд скользнул мимо него на мясника, все еще пересчитывавшего монеты дрожащими пальцами. – Хотя с этим конкретным торговцем острый глаз не столько похвала, сколько суровая необходимость. За ним водится обычай… творчески переосмысливать вес собственных продуктов. Она помолчала; притворство светской беседы испарилось в ощутимом напряжении, повисшем меж ними. Лора подняла на него глаза полностью, и легкий, неподдельный румянец тронул скулы, когда она произнесла простую, опасную правду. – Неожиданно… приятно увидеть вас, сир. Сандор глядел на нее сверху вниз; лицо хранило маску безразличия, но серые глаза были остры и не упускали ничего. Румянец на щеках, едва заметная дрожь в голосе, которую её ровный тон не мог скрыть до конца, то, как пальцы сжимались и разжимались на ручке корзины, - он видел все. Он позволил её замечанию повиснуть в воздухе; уголок рта дернулся, обозначив слабую сардоническую усмешку. – Наёбщик он, но окорок хорош. Даже слепая свинья отыщет желудь время от времени. – Он перенес вес с ноги на ногу; кожа куртки тихо скрипнула. Отвел взгляд, окинул толпу и снова посмотрел на неё в упор, обескураживающе прямо. – Не думал, что ты из тех, кому по нраву неожиданности. Полагал, ты уже в своем замке, смешиваешь снадобья и ведёшь себя подобающе. Он шагнул на полшага ближе, понизив голос так, чтобы лишь она одна слышала его сквозь базарный гул. Запах копченого мяса, кожи, пота и лошади обволок Лору, когда он слегка наклонился. – Или тебе наскучило пересчитывать свое золото, и ты решила взглянуть, как живет другая половина люда? Заглянула на базар, в этакую трущобу, ради толики волнения? Его близость, низкий рокот голоса, обращенный к ней одной, прошили Лору электрическим разрядом. Это не было страхом, а внезапной, ошеломляющей волной тепла, скопившейся глубоко внизу живота. Глаза её расширились на долю секунды, прежде чем она овладела собою и вздернула подбородок с вызовом, который вдруг показался отчаянно необходимым. – У вас изрядно преувеличенное представление о казне моего дома, – парировала Лора сухо; знакомая оборонительная язвительность всплыла на поверхность. – Мы не Ланнистеры, чтобы складировать золото в скале. Наше богатство в библиотеке и садах. А что до трущоб… – Она окинула его всего, с головы до пят выразительным взглядом. – Вы, сир, потомок земельных рыцарей, сколько бы вы ни напускали на себя повадки простого наемника. По законам этого самого королевства, вы и есть "другая половина". Факт, который вы, кажется, предпочитаете забывать. Сандор издал резкий, лающий смешок в ответ на её отповедь. Звук, лишенный веселья, скорее удивлённый, агрессивный шум, от которого несколько человек поблизости вздрогнули и обернулись. Он чуть откинулся назад, давая ей немного больше пространства, но присутствие его всё равно оставалось всеподавляющим. – В пекло законы королевства. Они не больно-то помогли мне, когда я был мальчишкой, да и сейчас не помогают, разве что дают таким как мой братец повод чувствовать себя праведными, пока они творят всю ту херню, что им, мать их, заблагорассудится. Сандор перехватил окорок под мышкой, и это движение перенесло его еще на полшага дальше. – Что ж, прошу прощения, миледи, но меня ждёт окорок и бутылка доброго пойла. Он снова отворачивался, обрывая связь так же как тогда, на холме под Риверраном. Паника острая и внезапная пронзила Лору насквозь. То был ужас перед дверью, захлопывающейся навсегда, перед тем, что он исчезнет в жестоком, равнодушном ландшафте, из которого явился, оставив её в аккуратном, упорядоченном мирке. – Сандор, постойте! Слова вырвались прежде, чем Лора успела их остановить, произнесенные с задыхающейся, неотложной мольбой, заставившей его замереть на полушаге. Он остановился, глядя на нее через плечо; выражение лица не поддавалось прочтению. – Я… та мазь… с той ночи, – начала она, слова посыпались торопливо, щеки снова вспыхнули. – Она… она действует лучше всего, когда применение последовательное, в течение нескольких дней. Единственная процедура… неоптимальна для мышечного восстановления. Она несла вздор и понимала это. Она использовала свое целительство, как крюк, за который можно потянуть его обратно. Взгляд её упал с его лица на жесткую линию плеча, потом вернулся, глаза были широко распахнуты, до боли искренни. – Если спина всё ещё беспокоит вас… у меня есть ещё в комнате на постоялом дворе. Я могла бы… вы могли бы… – Лора умолкла, приглашение повисло в воздухе. Сандор повернулся к ней полностью, сделав медленный, обдуманный шаг вперед. Чуть наклонил голову. – Ты храбрая женщина, леди Лоретта. Или набитая дура. – Он переложил окорок в другую руку, освобождая правую, и тыльной стороной пальцев в перчатке мягко отвел выбившуюся прядь медных волос с ее лица, скользнув по щеке. – Моя спина в порядке. Уже недели как в порядке. То ли твоя мазь сотворила чудо, то ли время взяло свое. Так или иначе, боль ушла. – Он помолчал, давая словам осесть между ними. Боль ушла, но осталось другое: зуд, неприкаянность, память, не желавшая блекнуть. – Но если ты предлагаешь… Подтекст, прозвучавший в его низком голосе, был искрой, упавшей на сухой трут; пожар смущения полыхнул от макушки до кончиков пальцев Лоры. Она отшатнулась как обожженная; ладонь взметнулась к щеке, к тому месту, где только что были его пальцы. Конечно, он насквозь видел ее жалкую, прозрачную уловку. По сути, она только что предложила проводить его в свою комнату посреди белого дня. От осознания этого хотелось провалиться под землю. – Н-нет, то есть я вовсе не имела в виду… – залепетала она, и слова путались в панике. Лора сделала глубокий, прерывистый вдох, силой принуждая разум навести порядок в хаосе. Когда она заговорила снова, голос зазвучал торопливым потоком чересчур церемонных, старательно выстроенных фраз, словесной крепостью против собственного унижения. – Вы превратно истолковали суть предложения, каковая была изложена с прискорбным недостатком точности с моей стороны. Лечебный контекст, разумеется, исчерпан. Мое предложение касалось лишь установления более традиционного социального протокола распределения оставшихся запасов лекарственных средств, если в будущем возникнет такая необходимость, какой бы маловероятной она ни была. Она неопределенно махнула в сторону главного постоялого двора, взгляд ее устремился в точку над его плечом. – Куда более уместным порядком действий было бы для вас дожидаться моего возвращения в общем зале, пока я извлеку упомянутый предмет из моей частной комнаты. После чего мы могли бы разделить полуденную трапезу. Публичную, совместную трапезу. Дабы обсудить… погоду или рыночные цены. Или любую иную достаточно нейтральную тему, представляющую взаимный, пускай и преходящий интерес. – Она наконец отважилась взглянуть ему в лицо, пылающая румянцем и до крайности серьезная. – Это было бы правильной последовательностью событий. Рука Сандора упала, когда она отпрянула, и он наблюдал за её отступлением с почти веселым блеском в серых глазах. Он позволил ей запинаться, позволил возводить вокруг себя крепость из церемонных, точнейших слов. Это было трогательно. Или, может, просто забавно. С ним трудно было сказать. Когда она наконец закончила свою запутанную речь, он глянул в сторону указанного ею постоялого двора, потом снова на неё. – Хорошо, миледи, – сказал он, и тон слегка переменился, сделавшись саркастично-учтивым. – Я подожду тебя в общем зале и у нас будет наш надлежащий разговор. – Он помолчал, взгляд скользнул по её залитому краской лицу, вбирая серьезность и панику, все еще враждовавшие в глазах Лоры. Усмешка угасла, сменившись выражением более мягким. – Не задерживайся, мое терпение - редкая и летучая штука. С этими словами он развернулся и растворился в толпе, оставив Лору стоять с бешено колотящимся сердцем и отчетливым чувством, что она только что заключила сделку с самим дьяволом. Вот только о чем именно она и сама толком не знала. Следующие двадцать минут пронеслись смазанным пятном целенаправленной, лихорадочной деятельности. Лора переходила от прилавка к прилавку с быстротой, совершенно не свойственной её обычной дотошности, приобретая последние травы и специи короткими, скупыми репликами. Ей необходимо было это занятие, эта сосредоточенность на горошинах перца и сушеной пижме, только так можно было утихомирить бунт, пылавший в груди. К тому времени, как она толкнула тяжелую дверь постоялого двора, корзина была полна, а дыхание снова выровнялось. Общий зал был дымным и шумным. Её взгляд обвел толпу купцов, речников и путников, пока неизбежно не уперся в него. Сандор сидел за угловым столом, спиной к стене, в той позиции, что позволяла обозревать весь зал. Перед ним стояла большая, пенящаяся кружка эля, а сам он рвал зубами свиной окорок, отхватывая солидный кус с той будничной свирепостью, которая была столь же шокирующей, сколь и совершенно для него обычной. Он не потрудился ни тарелкой, ни ножом. Мгновение она просто смотрела на него, а холодная баночка мази твердо лежала в ладони. Он был иным миром по сравнению с куртуазными мужчинами, каких она знала; те стали бы деликатно нарезать мясо и прихлебывать вино. Он был настоящим, грубым, ничуть не стесненным собственной шершавостью. От этого зрелища в животе снова сделалось что-то странное. Расправив плечи, Лора двинулась через лабиринт столов, не замечая любопытных взглядов, притянутых её платьем. Она остановилась перед его столом и поставила маленькую баночку на исцарапанное дерево. – Как было обещано. Для любых… будущих мышечных обстоятельств. Она указала на стул напротив. – Позволите? Сандор поднял взгляд от еды, когда она приблизилась; серые глаза проследили её движение. Он не улыбнулся, не поздоровался, лишь откусил еще кусок окорока, прожевал, проглотил и вытер рот тыльной стороной ладони, прежде чем удостоить её присутствия вниманием. Глянул на баночку, поставленную ею на стол, потом на её лицо. – Садись, – проговорил он низким рыком. Когда она устроилась, Сандор откинулся назад; стул тихо скрипнул под его тяжестью. Взял кружку, отпил долгий глоток и с глухим стуком опустил ее на стол. Глаза ни на миг не отрывались от её лица. – Ловко у тебя выходит с языком, миледи. Большинство нормальных людей попросту говорят "если опять заболит". – Он чуть подался вперед, кладя предплечья на стол. – Но раз уж мы соблюдаем приличия, – продолжил он, в глазах горел огонек, выдававший, что эта игра в манеры его забавляет, – полагаю, нам следует перейти к пустой болтовне. Скажи-ка мне, леди Лоретта, нашла ли ты цены на твои травки приемлемыми? Его насмешка над её формальностью попала точно в цель, и на миг тщательно выстроенное самообладание грозило рухнуть. Она открыла рот; на языке уже вертелся острый ответ о возмутительной цене на шафран, но она его так и не произнесла. Какой в этом смысл? Притворство ощущалось нелепым здесь, в полумраке, с ним, рвущим пищу точно волк. Вместо ответа она потянулась через стол. Не обращая внимания на жир и всю мыслимую непристойность жеста, отщипнула маленький кусочек от рваного края его порции. Лора встретила его взгляд с вызовом, сунула мясо в рот и принялась жевать. Мясо было соленым, копченым и на удивление вкусным. Глаза Сандора расширились на долю мгновения в них мелькнуло неподдельное удивление. Этот маленький, отчаянно смелый жест, нарушение этикета, был почему-то ошеломительнее любых изящных фраз. Он смотрел, как она жует, как движется горло при глотке. Угол рта дернулся, и из него вырвался настоящий, искренний смех: глубокий, рокочущий звук, поднявшийся из самого живота. Она проглотила, отпила воды из чашки, которую служанка молча поставила перед ней, и наконец заговорила; голос звучал тише, лишенный орнаментальных наслоений. – Вы уехали, дорога поглотила вас, – произнесла она, вкус окорока всё еще ощущался на языке. – Мне было любопытно чем занимается такой человек, как вы, когда он не нанят по службе? – Чем занимается такой, как я? – повторил он, снова откидываясь на спинку стула и поднимая кружку, чтобы поболтать эль внутри. Взгляд уплыл куда-то мимо Лоры, ни на чем не задерживаясь. – Скачу. Пью. Дерусь. Трахаюсь. Сплю. Порядок может меняться. – Он отпил из кружки долгий глоток; кадык дернулся. Сандор оторвал еще кусок окорока, на сей раз побольше, и протянул ей в виде подношение на языке его мира. Она взяла предложенный кусок мяса с коротким благодарным кивком и задумчиво жуя, вбирая копченый вкус, она слушала. Слова его рисовали картину жизни мрачного, целенаправленного застоя, постоянная орбита, очерченная вокруг насилия и забвения. – Стараюсь не попадаться на пути брата, – продолжил он, и голос упал ниже; веселость ушла, сменившись честностью. – Стараюсь не думать лишнего. Думать для дураков и королей. Я ни тот, ни другой. Я просто есть. Так проще, ничего не ждёшь, ничего не хочешь и не разочаровываешься, когда мир снова обгадит тебя с ног до головы. – А ты, миледи? Лора прожевала и промокнула губы уголком салфетки, простое действие странным образом контрастировало с их разговором. – Мое собственное существование следует куда более предписанным, хотя и не менее круговым путем, – начала она; слова сплетались в знакомые, пространные узоры. – Ритм Речных земель задается нуждами их людей, и дни мои по большей части поглощены приложением моего ремесла: раздачей настоек от лихорадки, вправлением сломанных костей, заработанных в дурацких трактирных драках или фермерских увечьях, и попытками вразумить упрямых пациентов, полагающих, что припарка из гусиного помёта и суеверий будет действенней правильно приготовленного отвара. – Она отпила маленький глоток воды, и взгляд ее скользнул к пене на его эле. – Часы же, не занятые в дистилляторной, за сушкой трав или в лазарете, посвящены штудированию новоприобретенных текстов, занятие, которое, сколь бы ни было оно питательно для ума, едва ли меняет основополагающую топографию моей собственной жизни. Выражение её лица сделалось ироничным; вернулся оттенок прежнего сарказма. – И, с усердием, какое я могла бы счесть достойным восхищения, не будь оно столь досадно лично для меня, моя леди-матушка продолжает тихую кампанию по исправлению того, что она почитает самым вопиющим нарушением порядка в делах нашего дома, а именно моего незамужнего положения. Её усилия, никогда открыто не принудительные, заключаются в представлении любого завидного младшего лордика в радиусе пятидесяти лиг, имеющего полный набор зубов и смутное представление о том, за какой конец держат меч. Разговоры эти… предсказуемо банальны. Сандор смотрел, как движутся её губы, как жестикулируют руки, как чувства сменяют друг друга на лице. Он наблюдал, как она снова строит оборону из слов, но теперь понимал, чем это было - способом держать мир на безопасной, удобной дистанции. Этот способ защиты он мог уважать, пусть и не разделял его. Его собственная защита была проще: хмурый оскал, рык, меч. Когда она упомянула материнское сватовство, из него вырвался хриплый, лающий смех; соседний посетитель вздрогнул. Он покачал головой, снова потянувшись к кружке. – Высокие же у тебя требования, леди Лоретта. Семь Королевств, верно, трепещут в предвкушении такого союза. – Он подался вперед, кладя локти на стол. – Значит, ты латаешь ублюдков, ввязавшихся в драки, в которых им не выстоять и улыбаешься мудакам, которые мнят, будто желают на тебе жениться. И всё это читая книги и смешивая снадобья. Прекрасная жизнь для прекрасной леди. – И всё же вот ты здесь. В простом трактире, делишь жирный окорок с Псом. Отчего, Лоретта? – Он произнес ее имя намеренно, отсекая титул, делая его личным, сокровенным. – Чего не хватает на твоем "предписанном пути", что ты то и дело сворачиваешь с него, чтобы отыскать меня? Буря чувств промелькнула по лицу Лоры: потрясение, уязвимость, вспышка гнева от того, что её увидели так ясно и глубокая, саднящая правда, которую она больше не могла отрицать. Глаза расширились, губы чуть приоткрылись. Потом из горла вырвался тихий, похожий на выдох смешок, она покачала головой. – Не давайте своему воображению нестись вскачь, сир, – проговорила она мягче; его прямота стесала церемонные грани. – Я не провожу дни в томлении по случайной встрече. Мой путь имеет свои… удовлетворения. – Она запнулась, взгляд упал на баночку с мазью, стоящую меж ними, потом снова поднялся к его лицу, и в глазах затеплился отблеск прежней, поддразнивающей дерзости. – Просто у меня всегда была слабость к бродячим псам. К тем дурнонравным, покрытым шрамами, что рычат на доброту, но обладают известной… нелакированной честностью. И говорят, что верность их, однажды заслуженная, бесприкословно совершенна. Глупое чувство для целителя, возможно. Нам полагается предпочитать существ, которые легко поддаются управлению и приучены к дому. Но я нахожу, что вызов этот весьма занимателен. – Слабость к бродячим шавкам, – пробормотал Сандор, угол рта приподнялся в ухмылке. Он потянулся к баночке с мазью, взял её и покатал между пальцев. – Так вот что это? Подаяние бедному паршивому зверю? – Он поставил баночку обратно, так и не отведя взгляда от её лица. – Ты думаешь, я "дурнонравный" сейчас, леди Лоретта, – проговорил он низким рыком. – Думаешь, мои шрамы только снаружи. – Он постучал пальцем по виску. – Те, что здесь, куда страшнее. От тех, что здесь, иной раз хочется спалить весь мир дотла. Его взгляд скользнул к её губам, потом обратно к глазам. Накал, горевший в серых глазах, был почти пугающим. Его словам полагалось бы обратить Лору в бегство, но вместо этого они пригвоздили её к месту. Он наклонился ближе, и его громадная фигура заслонила свет, а голос скрежетал ей в самые кости. Она невольно вжалась в спинку стула: маленькое, загнанное существо перед лицом хищника. Но когда она заглянула в его глаза, туда, где затаилась правда, страх начал таять. Он не исчез, но преобразился, стал глубоким, трепещущим осознанием того, кто сидит перед ней. Медленно и робко напряжение ушло из ее плеч, её широко распахнутые, ищущие глаза держали его взгляд. Затем, движимая целительским инстинктом утешить и более глубоким, более личным порывом прикоснуться, она подняла руку. Движение было медленным и обдуманным, дающим ему все шансы отстраниться. Кончики пальцев легко скользнули по истерзанной коже виска, обводя границу, где ожог сходился с темными клоками волос, которые не забрал огонь. То было самое сокровенное прикосновение, какое она когда-либо дарила кому-либо. Её губы приоткрылись, но слова не шли. У нее не было ни заученных флиртов, ни стыдливых обещаний. Только этот миг, этот тихий, хрупкий мост касания, объявление того, что в этой комнате, сейчас, она видит его и не боится. Каждая мышца в теле Сандора отвердела, дыхание перехватило резким, невольным вдохом. На долю секунды его захлестнула чистая, беспримесная паника. Никто не касался его лица с тех пор как он был мальчишкой. Позволить кому-то протянуть руку, прикоснуться к тому самому, что метило его как сломанного и неполноценного было немыслимо. Инстинкты вопили: отшатнуться, зарычать, ударить, положить конец вторжению. Но он не сделал этого. Он сидел недвижимо, пойманный в ловушку её взгляда и немыслимой мягкости её прикосновения. В её глазах не было ни жалости, ни омерзения, лишь тихое, ровное принятие, какого он за всю свою жизнь ни разу не встречал. Медленно его челюсть разжалась, рука, вцепившаяся в край стола, ослабла. Он выпустил дыхание и закрыл глаза, оборвав напряженный зрительный контакт. В темноте он мог сосредоточиться лишь на ощущении её пальцев на коже, на нежной, мимолетной ласке, подобной первой капле дождя после засухи. Он плыл по течению, потерянный в море незнакомой нежности. – Ты… Слово умерло на губах, поглощенное внезапным вторжением мира за пределами их хрупкого момента. Дверь в общий зал с грохотом распахнулась. Дикоглазый рыбак, всё еще пахнущий рекой, ввалился внутрь, и его панический взгляд обвел помещение. – Целительница! Рыжая которая! Она здесь? – проревел он, и голос треснул от отчаяния. – Жена моя, дитя раньше времени, что-то неладно, ей худо там, у сетей! Ради богов! Рука Лоры отдернулась от лица Сандора, его веки распахнулись. Один мучительный удар сердца её глаза оставались сцеплены с его глазами в безмолвном извинении, вихрь непроизнесенного промелькнул меж ними. Затем целительница в ней взяла верх. Она вскочила на ноги мгновенно, подхватывая корзину. – Я здесь! Ведите, – произнесла она ясным, твердым голосом. Она бросила на Сандора последний, мимолетный взгляд, полный смятения и обещания, а затем повернулась и быстрым шагом пошла за рыбаком в гаснущий вечерний свет. За столом остался лишь он, недоеденный окорок и призрак её прикосновения на его коже. Посетители уже вернулись к своим кружкам, миг паники забыт, но для Сандора мир только что накренился и рухнул. Миг назад он тонул в невозможной, а теперь сидел один перед кружкой, с фантомным ощущением её пальцев на изуродованной коже. Он медленно поднял руку, и собственные пальцы в перчатке прочертили по виску тот же путь, что и её. Рука дрожала. Как могло такое простое прикосновение сломать его так полно? Он стоял лицом к лицу с армиями, его жгли, били, ломали, но легкое касание благородной леди сотрясло его до самого нутра. Он почувствовал прилив злости. Ему хотелось что-нибудь разнести. Зареветь. Вскочить в седло и помчаться за ней, утащить от её долга... и что? Потребовать, чтобы она закончила начатое? Мысль была нелепой. Она целитель, это её мир, её предназначение. А каково его? Ждать? Сама мысль была смехотворна. Сандор Клиган никого не ждал. Он брал, что хотел, и уходил прочь. Но призрак её нежности всё еще был здесь, как непроходящий зуд, который он не мог отмести. С рыком досады он отпихнул стул, и ножки с громким скрежетом проехались по деревянному полу. Он встал, нависая громадой над залом, и швырнул на стол несколько медяков. Монеты закружились, заскакали. Схватив баночку с мазью и зажав её в кулаке, он вылетел из трактира, дверь бешено закачалась за спиной. Ему нужно было подумать или перестать думать, он и сам не был уверен. Солнце опустилось, поднялось и вновь опустилось; жена рыбака и её дитя были в безопасности, спасенные трудной, кровавой работой, которая оставила Лору одновременно опустошенной и удовлетворенной. Это было дело, всегда её подпитывавшее. Однако теперь, шагая по тихим, залитым лунным светом переулкам обратно к постоялому двору, она не могла заставить свои мысли улечься на лицах матери и ребенка. Вместо этого её разум упрямо возвращался к тусклому свету таверны, к грубой фактуре шрамов под кончиками пальцев и к тем эмоциям в его глазах за мгновение до того, как мир ворвался. Лора как раз сворачивала в узкий проулок, ведущий к черному ходу гостиницы, когда увидела темную, сгорбленную груду, привалившуюся к стене возле кучи мусора. Поза была исполнена совершенного, разгромленного крушения. Даже в скудном свете размер и очертания не оставляли сомнений. Дыхание перехватило. – Сандор? Ответа не было, она поспешила ближе. Запах дешёвого спиртного ударил первым, резкий и кислый. Мужчина был в отключке, мертвецки пьян. Лора рухнула на колени перед ним, юбки растеклись по жиже подворотни. Мягко, но решительно она взяла его лицо в ладони и приподняла голову. Лора легонько, настойчиво похлопала его по щеке, раз, другой, и прикосновение сделалось тверже. – Сандор, взгляни на меня. Очнись, – проговорила она тихо, но властно, тем же тоном, каким говорила с больными в бреду. – Ты не можешь здесь оставаться. Ты слышишь меня? Голос прорезал плотный черный туман его сознания. Не первый голос, что он слышал за последнее время: он пил беспросыпно, топя себя в самом дешёвом эле и виски, какие только мог предложить Мейденпул, пытаясь выжечь память о её прикосновении. Но те, другие голоса были всего лишь шумом, а этот пронзил дурман, вытаскивая его из недр беспамятства. Сандор застонал, голова, казалось, была набита битым стеклом, а желудок был словно бурлящий котел кислоты и сожаления. Он попытался отвернуться от ладоней, обхвативших его лицо, но она держала крепко. Её ладони были прохладны на его лихорадочной коже, резкий контраст с жаром его стыда. Медленно, мучительно веки дрогнули и приоткрылись. Мир поплыл, затем её лицо проступило из мути и оказалось прямо над ним, в обрамлении тех самых медных волос. Лора выглядела встревоженной. За него. Из-за этого осознания его захлестнула тошнота. – Съебись. – пробормотал он заплетающимся голосом, попытаясь оттолкнуть ее руки. Но тело не слушалось, и он лишь вяло забил по её запястьям. – Ты тупица? – спросила Лора негромко, но голос набирал громкость, и слова уже начинали выстраиваться в те самые длинные, замысловатые предложения, какие она роняла в минуты сильного расстройства. Облегчение от того, что он в сознании, боролось с острой злостью. Она не убрала ладоней, продолжая держать его лицо и заставляя встретить ее взгляд в тусклом свете. – Оставить тебя наедине с грязью этого места и сомнительным содержимым твоего желудка? Выставить тебя удобной мишенью для любого грабителя и разбойника, которому случится наткнуться на человека слишком пьяного, чтобы защитить собственный кошелек, не то что жизнь? Подвергнуть глубочайшему унижению быть обнаруженным в таком состоянии городской стражей?! На редкость скверное решение, даже по твоим, признаю, переменчивым стандартам! Она отчитывала его, но заглянув в его мутные глаза, оборвала поток слов. Злость схлынула, оставив лишь глубокую заботу. Большие пальцы легко скользнули по его скулам голос смягчился. – Ты можешь встать? Пожалуйста, Сандор, позволь мне увести тебя внутрь. Ты не можешь здесь оставаться. Сандор тяжело сглотнул; во рту было сухо как в дорнийской пустыне. От мысли о том, чтобы встать, чтобы двигаться, голова взвыла протестующим воплем. Но иная участь, остаться здесь, в этой грязи, с крысами и смрадом собственного поражения, была немыслима. Особенно когда она видит его таким. Его гордость, вернее, то малое, что от неё осталось, этого бы не вынесла. Он сумел кивнуть. – Ага, думаю смогу. Он сделал глубокий вдох, собираясь с силами, и уперся ладонями в землю возле себя. С чудовищным усилием он толкнулся, и мышцы взвыли. Подтянул одну ногу под себя, затем другую, и с последним, надсадным выдохом встал. Его качнуло, мир закружился, и он рухнул бы на землю снова, если бы не она. Лора подалась быстро, на одно мимолетное, жуткое мгновение, когда он навалился на нее всей своей немалой, закованной в доспехи тушей, она была уверена, что переломится как сухая ветка. Позвоночник взвыл, и колени подогнулись. Лора стиснула зубы, уперев ноги в неровный булыжник. Это был не вопрос силы, а чистейшего, упрямого упорства. Она была целительницей, а он пациентом в критическом, пусть и причиненном самому себе, состоянии. Она не дала бы ему упасть. Каким-то чудом она удержала его на ногах. Это было медленное, мучительное и глубоко лишенное достоинства шествие. Они прошаркали через темный проулок, через пустую, слава богам, кухню гостиницы и добрались до подножия узкой лестницы. Подъем обратился вечностью. Каждая ступень была переговорами с равновесием и силой тяжести. Он был горой пьяного, податливого камня, а она молодым деревцем, пытающимся удержать эту гору. Не единожды они замирали: спина Лоры вжималась в стену в поисках опоры, она жадно хватала ртом воздух, а его голова свешивалась ей на плечо. Её мир сузился до жжения в бедрах, пота на теле и единственной, всепоглощающей цели - доставить его в безопасность. Когда минуло, казалось, не меньше часа, они достигли её двери. Лора нашарила ключ, толкнула створку и затолкала его, спотыкающегося, внутрь. С последним усилием она направила его к кровати. Сандор рухнул на неё с оглушительным лязгом стали и стоном, от которого заходила ходуном рама. Освобождение от его веса было столь внезапным, что Лору отбросило назад. Ноги, перенапряженные сверх всякого предела, подломились окончательно. Она осыпалась на половицы возле кровати, привалившись спиной к грубому дереву, и дышала рваными, отчаянными глотками. Долгую минуту она не могла делать ничего, лишь смотреть в потолок: её тело было квинтесенцией ноющих болей, а разум равниной полного изнеможения. Сандор лежал точно выброшенный на берег кит в доспехах, слишком обессиленный и слишком пьяный, чтобы даже помыслить о новом движении. Он слышал, как Лора опустилась возле кровати, слышал резкий звук её дыхания, пока она пыталась восстановить силы после того, как тащила его жалкую тушу наверх. Новая волна стыда накрыла его, горячая и колкая. Он был обузой. Он всегда был обузой. Он хотел найти какое-то подобие утешения в выпивке и одиночестве, а вместо этого выставил себя дураком и заставил ту единственную, перед кем не хотел выглядеть слабым, увидеть его в самом жалком из возможных состояний. – Лоретта, – прохрипел он. Голос всё еще оставался густым, но звучал уже немного яснее. Он протянул руку, вслепую шаря по краю кровати, пока пальцы не нашли её плечо. Он слабо, извиняющеся сжал его. – Не хотел… чтобы ты видела меня таким. – Что ж, но я всё же тебя увидела, – произнесла она резко, рассекая пелену его сожалений. – Увидела рухнувшим в грязи, беззащитным и смердящим выпивкой. И это было в высшей степени глупым и безответственным поступком. Если ты желаешь мариновать свою печень наедине с собой, твое дело. Но ни при каких обстоятельствах не смей ставить себя в положение, при котором я вынуждена гадать, найду ли тебя мертвым в сточной канаве. Ясно? Тон был отрывистым, повелительным, голос леди, привыкшей, чтобы ей подчинялись. Поднявшись с тихим стоном, она подошла к окну и распахнула ставни. Полоса серебристого лунного света и прохладный, влажный ночной ветер хлынули в комнату, разгоняя застоявшийся запах спиртного. Лора вернулась к кровати и без всяких церемоний принялась за пряжки и ремни его доспеха. Пальцы её были проворны и решительны, сражаясь с тяжелой, неподатливой кожей. – Ты не в том состоянии, чтобы справиться с этим сам, – заявила Лора сухо, выпрастывая наплечник и с мягким стуком опуская его на пол. – А спать в доспехе означает лишь дополнительные мышечные боли и весьма впечатляющий набор кровоподтеков. Лежи смирно. Сандор уставился на нее; мутные глаза слегка расширились от резкости ее тона. Он привык, что люди боятся его, брезгуют им или жалеют. Но это было неразбавленное разочарование пополам с искренней тревогой, от которой теснило в груди. Он лежал неподвижно, пока она расстегивала доспехи, и наблюдал за её работой со странным чувством отстраненности. – Ты дура, Лоретта, – пробормотал он заплетающимся голосом. – Дура, что тебе есть дело. Она не прервала работы, пальцы бились над упрямой пряжкой сбоку. – Пусть и дура, но сейчас я та дура, у которой есть чистая вода и мыло. Так что прекрати свою пьяную философию и лежи смирно. – Когда она наконец стащила последний слой тяжелой кожи и набивки, оставив его в одной грязной, промокшей от пота тунике и бриджах, она наградила его суровым взглядом. – И если посмеешь протестовать дальше, я достану молотый перец и натру тебя с ног до головы. Уверяю, ты будешь совершенно трезв уже через пару мгновений. Она помогла Сандору выпутаться из грязной одежды, и движения ее были быстрыми и деловыми. Она старалась не смотреть, но взгляд сам тянулся к рельефу его тела, к мощным мышцам, теперь обмякшим от усталости. Угроза, при всей ее нелепости, кажется, утихомирила его, а смущение Лоры сгорело в огне надобности. Он был пациентом, грязным и беспомощным. Ничем не отличался от любого другого раненого существа, твердо сказала она себе, игнорируя то, как бешено колотится сердце о ребра. Принеся кувшин воды и таз, она опустилась на колени возле кровати с чистым лоскутом ткани. Прикосновение, когда она начала, было мягким, но уверенным. Она начала с лица Сандора, отжала ткань, вода сделалась серой, и перешла к шее, потом к широким плечам, и движения ее были размеренны, а сосредоточенность абсолютной. Она смывала грязь этой ночи, смрад унижения. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь мягким плеском воды их дыханием. Лора не говорила больше ни слова, только этот тихий, прилежный уход. Сандор закрыл глаза, когда прохладная влажная ткань коснулась кожи. В жизни его касалось множество людей: лекари после битв, шлюхи, которым платили за время, брат, всегда с насилием. Но не со смесью твердости и нежности, заботы и целеустремленности. Руки Лоры скользили по коже с уверенностью, которая странным образом успокаивала, а не вторгалась. Она омывала его, очищала, как будто он был кем-то, о ком стоило заботиться. Он не открывал глаз, не в силах видеть ее лица, пока она работала. Сознание начало уплывать: спиртное и усталость затягивали его вглубь. Должно быть, он задремал, потому что, когда очнулся, ткань исчезла, а она натягивала на него одеяло. Сандор чувствовал себя чище, легче, хотя голова всё еще сжималась в тисках. Он открыл глаза и увидел её стоящей над ним. – Побудь рядом... – Разумеется, – ответила Лора нарочито будничным тоном, скрывая насколько его слова опасно коснулись чего-то сокровенного, – Это, если ты помнишь, моя комната. – Она поставила таз с грязной водой на пол возле кровати, в пределах его досягаемости. – На случай любых… внезапных внутренних мятежей. Затем, подтащив ближе единственный в комнате деревянный стул, она села и подняла ноги, положив ступни прямо поверх его голеней под одеялом. Откинув голову на жесткую спинку, Лора закрыла глаза и скрестила руки на груди. – Спи. И если ты хоть дернешься в сторону края, я запинаю тебя обратно. Я слишком устала, чтобы во второй раз за ночь поднимать тебя с пола. Сандор почувствовал, как уголок его рта дернулся. Он ощутил вес её ступней на своих голенях: легкое, ровное давление, странным образом успокаивающее. Он всё еще был развалиной, всё еще стыдился, голова всё еще была полна битого стекла. Но сейчас, в этой тихой комнате, когда она рядом, это можно было вынести. – Ты суровая женщина, Лоретта Файрмонт, – прошептал он сонным голосом, веки закрылись, зов усталости был слишком силен, чтобы ему противиться. Но теперь сон не был тёмной, ужасающей бездной. Он был тихим, умиротворенным покоем, и мягкий звук её дыхания служил ему колыбельной.