Путь к очагу

Время шло своим чередом. Два года обратились длинным, неразрывным свитком чернил, трав и неустанной работы. Та первая, острая мука переплавилась в топливо. Имя Лоретты Файрмонт, прежде произносимое со скандальным шепотком, теперь говорили с почтением, граничащим с благоговением. Она создавала снадобья, методы её были сплавом древнего знания и дерзких, новаторских теорий, заставлявших консервативных мейстеров насмешливо фыркать, а затем умолкать, когда её пациенты уходили на своих ногах. Слава о "Медной Целительнице" разносилась из уст купцов и солдат: легенда о прохладных руках и еще более холодном рассудке. Вызов в Королевскую Гавань, в самое сердце Красного Замка, был формальностью власти, а не просьбой. Принцесса Мирцелла, золотое дитя, слегла с лихорадкой, обратившейся глубоким, клокочущим кашлем, и снадобья великого мейстера Пицеля оказались бесполезны. Королева требовала лучших. А лучшей, если верить шепоту, облетевшему полкоролевства, была рыжеволосая женщина из Речных земель. Лора прибыла с малой, расторопной свитой. Политика столицы была ядом, который она понимала, но пить не собиралась; всё её внимание принадлежало пациентке в Девичьем Склепе. Когда её вели через исполинский, залитый солнцем тронный зал, она незаинтересованно обвела глазами собравшийся двор. Взгляд Сандора был устремлен в какую-то дальнюю точку, веки полуопущены от скуки. Охранять тронный зал было дерьмовой работой при дерьмовом короле, она держала его рядом с теми, кого он ненавидел больше всего, но за нее платили. Придворные были сплошным пухом и гомоном, а он был псом у их ног, готовым укусить кормящую руку, стоило ей только дрогнуть. Белый плащ он взял по той же причине, по какой делал всё: это служило его цели. Это давало золото, законность и, хоть слабый, но повод не спустить остаток жизни, сгнив в вонючей таверне. Он перенес вес с ноги на ногу, пластины доспеха скрежетнули; от этого звука стоявшие поблизости леди вздрогнули и отодвинулись еще на долю дюйма. Пусть боятся. Страх был проще любви, доверия и любых других жалких чувств, которыми эти люди торговали как монетой. А затем его голова повернулась, притянутая чем-то, чему он не знал имени. Глаза обшарили толпу, нашли её. И замерли. Их взгляды встретились. Его как удар молнии: узнавание, потрясение и тысяча погребенных вещей, которые он пытался утопить в эле и насилии. Её - отполированная, непроницаемая гладь аквамарина. Ни искры тепла, ни проблеска боли или гнева. Взгляд чистейшей, дистиллированной пустоты. Исчезла женщина, которую он целовал, которая плакала из-за него, а на её месте стоял монумент спокойной деловитости, все чувства были начисто выметены. Лора повернула голову к безмолвной, настороженной септе, сопровождавшей её, задала тихий вопрос о симптомах принцессы и продолжила путь. Это было абсолютное ничто. Сандор был частью обстановки, выцветшим гобеленом, на который она мельком взглянула и отбросила без повторной мысли. Он стоял застыв, Пес дома Ланнистеров, гвардеец, воин, которого боялись и ненавидели, полностью выпотрошенный простым действием женщины, не удостоившей его ни единой, мать его, капли внимания. В тихой, пропахшей благовониями комнате принцесса Мирцелла была маленьким золотым существом, пылавшим в лихорадке. Рассудок Лоры включился полностью: она задавала резкие, короткие вопросы столпившимся мейстерам, пальцы ощупывали железы, ухо прижималось к детской груди, слушая влажный хрип внутри. Политические последствия, опасность неудачи, тень в тёмном доспехе снаружи: всё было разложено по полкам, заперто в хранилище с пометкой "не имеет значения". Часами позже, когда диагноз был сообщен бледной королеве и хмурому малому совету, а первое лечение назначено, Лоре даровали минуту передышки. Слуга проводил её в маленькую, залитую солнцем переднюю, чтобы она могла вымыть руки и собраться с мыслями. Вода в серебряном тазу была прохладной. Лора терла ладони методично, глядя, как кружится пена; её отражение в неподвижной воде было бледной маской. Дверь позади отворилась, она не обернулась, решив, что это слуга со свежим бельем или еще один встревоженный мейстер. Но присутствие, заполнившее проем, не было присутствием робкой прислуги. Сандор смотрел, как она стоит у таза, спина прямая, с медным росчерком косы. Лора была неподвижной и такой чертовски красивой. Два года он провёл в убеждении, что он выдумал её, что она была лишь сном. – Ты здесь. – Он не двинулся с порога, словно пересечь черту означало разрушить какое-то заклятие, заставило бы её исчезнуть снова. – Я слышал, Медная Целительница может воскрешать мертвых. – Он попытался выдавить усмешку, издевку, всё, что угодно, лишь бы стало легче. Попытка умерла на губах. – Я не верил, думал очередная тупая байка. Мог бы и сам догадаться, что ты найдешь способ заставить мир заткнуться. Лора потянулась за льняным полотенцем, вытирая каждый палец с дотошной тщательностью; взгляд оставался прикован к тазу. – Закройте дверь, сир. Это комната для лекарей, а не проходной двор. Голос был полым, как треснувший колокол. Наконец она повернулась. Её лицо, всегда бледное, сделалось почти полупрозрачным; кожа туго обтянула тонкие кости. В резком солнечном свете она походила не на женщину, а на алебастровое изваяние. Глаза, некогда столь выразительные, теперь были цвета замерзшего озера под серым небом. – Также мои способности часто преувеличивают. У принцессы тяжелая инфекция, скорее всего, она выживет при правильном и своевременном вмешательстве. Вот и всё. Сандор шагнул в комнату и захлопнул дверь за собой. Звук был громким, агрессивным, словно крик о внимании на языке, который он понимал: на языке силы. – Два ебучих года, и это всё, что ты можешь сказать? – Он выдавил лающий смех. – Я думал, ты замужем. Или… Я, блядь, не знаю, что я думал. Но я никогда не думал, что ты превратишься в ходячий труп в платье. – Сандор сделал ещё шаг, сократив расстояние, нависая над ней, пытаясь использовать размер, чтобы запугать, вырвать любую реакцию. Ему нужно было увидеть огонь, слезы, ту Лору, которую он разрушил. Нужно было знать, что он не убил её до конца. – Некоторые воспоминания, особенно связанные с событиями незначительными или неприятными, действительно тускнеют со временем и обретенной целью, – произнесла Лора всё тем же ужасным, монотонным голосом. – Признаюсь, я не вполне понимаю цель этого… допроса. У вас есть рана, которую вы желаете мне показать, сир Клиган? Или мое присутствие в Красном Замке каким-то образом создало неудобство вашим обязанностям? На последнем слове в пазухах вдруг вспыхнуло резкое, острое покалывание, теплая струйка потекла из левой ноздри Лоры. Глаза расширились на долю мгновения, и она поднесла руку к носу, кончики пальцев окрасились алым. Выражение лица сместилось с отстраненного недоумения в легкую профессиональную досаду, словно собственное тело нарушило протокол. – Прошу прощения. Воздух здесь неприятно сухой. Не удостоив его больше ни единым взглядом, она повернулась к нему спиной и снова склонилась над тазом. Прозрачная жидкость закружилась розовыми разводами в серебряной чаше. Ни смущения, ни страха, ни боли. Ничего. Это ничто было самой жуткой вещью из всего, что Сандору доводилось наблюдать. Он видел людей, выпотрошенных на полях битв, женщин, изнасилованных в горящих деревнях, детей, осиротевших от войны. Но такого полного и абсолютного отсутствия себя, отрешенности от собственной плоти и крови не видел никогда. Горло дернулось, но ни звука не вышло. Это он сделал: взял страстную, чуткую, блестящую женщину и превратил её в это. Розовый водоворот был тошнотворным. Он почувствовал, как по телу прошла дрожь. Ярость исчезла, сменившись пустотой, которая была куда хуже. Он всю жизнь провел в злости, она была его оружием, постоянным спутником. Но это… это ничто… было карой, которой он никак не ожидал. – Лора... Что я наделал? Вопрос повис в воздухе безответно; она закончила вытирать лицо влажным краем полотенца. Лора бросила испачканный лен в корзину, оправила платье и провела рукой по безупречно заплетенной косе. Каждое движение было уроком восстановленного самообладания. Затем без единого слова прошла мимо него, плечо задело белую шерсть его плаща. Открыла дверь, перешагнула порог и закрыла её за собой, оставив Сандора одного в залитой солнцем комнате с запахом мыла. Сандор долго смотрел на закрытую дверь, видя не дуб и железо, но её лицо. Он хотел защитить её от себя и преуспел. Он защитил Лору столь основательно, что она перестала существовать. День тянулся, словно смертный приговор. К тому времени, как солнце рухнуло за горизонт и зажгли факелы, Сандор чувствовал себя загнанным зверем. Он содрал с себя белый плащ и доспех в своей каморке, позволив стали с лязгом осыпаться на пол. Натянул простую темную тунику и штаны, схватил тяжелый кошель с монетами и покинул Красный Замок через боковые ворота; широкие шаги пожирали булыжник под уклон, туда, где внизу ждали вонь и шум города. Шелковая улица была рекой порока; воздух стоял густой от дыма и низкого гула продажного удовольствия. Он знал дорогу наизусть: мимо синей двери, хихикающих девиц в окнах, по коридору до комнаты в самом конце. Дверь в комнату Тайры едва не слетела с петель, когда он вломился. Дерево треснуло вокруг замка, и рама застонала. Она полулежала на груде подушек с винным кубком в руке; темные глаза были спокойны и ничуть не удивлены. Она давно научилась не вздрагивать от вторжений. – Клиган, – проговорила она низкой, лениво-тягучей интонацией. – Ты в неурочный час. Он не ответил. Прошел в комнату захлопнув за собой дверь, та теперь висела криво и не запиралась, сорвал с себя тунику. Движения были резкими, дергаными, полными беспокойной, звериной энергии. Такой энергии, что всегда предшествовала избиению или телу, вдавленному под него. Тайра вздохнула, отставила винный кубок и потянулась к шнуровке платья; пальцы работали с отработанной сноровкой, уже принимаясь распускать то, ради чего он пришел. – День выдался дерьмовый, поняла. – Она стянула ткань с одного бронзового плеча, затем с другого, позволив платью осесть вокруг талии. Тайра была хороша, с теплой кожей, изгибы щедры. Он платил за это тело много раз прежде. Сегодня вид её обнаженной не шевельнул в нем ничего. Знакомый жар, что обычно скручивался в животе при мысли о нескольких часах бездумной похоти, отсутствовал. Сандор пересек комнату и рухнул на подушки рядом с ней с утробным звуком. Запах её духов был приторным, резкий контраст с тем чистым ароматом, который он не мог забыть. Он потянулся к ней, притянул к себе; рот искал её рот, глаза были крепко зажмурены. Сандор пытался сосредоточиться на ощущении её, на отработанном движении её рук, скользнувших к его поясу. Его собственные руки сжимали, мяли, требовали. Но мысли его не были в этой комнате. И ничего не произошло. Он отпрянул; дыхание выходило резкими, рваными толчками. Сандор уставился на собственное тело, бесящее отсутствие отклика. Плоть висела вялая и беспомощная, точно у калеки. Рев чистой, добела раскаленной ярости выдрался из горла. Он отшвырнул Тайру прочь; та растянулась на подушках, а его лицо исказилось маской бешенства и стыда. – Вставай, – прохрипел он, приказывая собственному члену. – Вставай, блядь! Такого не случалось никогда. Даже после худших битв его тело всегда отзывалось. То было его единственное надежное удовольствие. Он уставился на Тайру, которая приподнялась на локтях. – Тебе платят, чтобы тебя драли, а ты даже этого как следует сделать не можешь! Бесполезная шваль! Он знал, что это ложь, провал был его, не её. Но ему нужно было ударить, заставить кого-то ещё страдать. Ему нужно было снова стать Псом, а не этим сломленным, жалким созданием, у которого даже не могло встать на шлюху. Тайра просто медленно села, натягивая отброшенное платье обратно. Она видела его во многих состояниях: пьяным, взбешенным, угрюмым, иногда никаким. Но сейчас перед ней был опозоренный мужчина. Она потянулась за винным кубком, отпила долгий, медленный глоток и поставила его на место. – Это она, верно? Твоя рыжая, – проговорила она тихо, склонила голову набок, не отрывая взгляда от его искаженного лица. – Она вернулась? Сандор сполз по стене; длинные ноги вытянулись перед ним, и он остался сидеть на полу. Бой вышел из него полностью, смененный глубочайшим изнеможением. – Она не вернулась, – он поднял глаза на женщину; взгляд был тусклым и пустым, обожженная сторона лица неконтролируемо дергалась. – Она никогда и не уходила. Тайра поднялась плавным движением, босыми ногами подошла к нему и опустилась напротив, привалившись спиной к соседней стене. Она не давила, ведь давно усвоила: таких, как Сандор, нельзя подталкивать. Они должны прийти к этому сами, в свое время, если придут вообще. – Она красивая? – Шлюхи красивые. Серсея, мать её, Ланнистер - красивая. Наконец он поднял голову, и серые глаза встретились с темными глазами Тайры. Ярости в них больше не было, осталась одна лишь рана. – Она не красивая, она… всё остальное. Нежная, вся из себя правильная леди. Личико хорошенькое, спору нет, и зад у неё что надо. Но её глаза… семь преисподних, её глаза… – Он покачал головой в жесте беспомощного изумления. – Ради неё я бы сделал что угодно. Убил бы, умер бы. Пошёл бы в огонь, и плевать, даже если бы тот сожрал меня целиком. Он умолк, потерянный в воспоминании. Рука поднялась, коснулась искалеченной стороны лица. – Она умная, умнее любого мейстера, какого я встречал. Может часами говорить о травах и снадобьях и… я половины не понимаю, но слушал бы её вечно. – Призрак улыбки, болезненный и мимолетный, скользнул по необожженному уголку рта. – Она храбрая, до бесячки и тупости. Как-то пригрозила натереть меня перцем, потому что я упирался. И она добрая… Сандор осёкся, подбирая слова, и в горле у него что-то сдавило. – Однажды мы наткнулись на кучку отбросов после резни… валялись у дороги, обчищенные, вороны уже поработали. Так она ходила между трупами и поправляла на них одежду. Говорила, что нельзя предстать перед богами в неприглядном виде. – Он тяжело сглотнул, возвращаясь памятью в те дни. – А меня она лечила постоянно. У неё всегда были вонючие мази и припарки с какими-то травами... Даже когда я гнал её прочь, она ждала пока я устану огрызаться. И делала она это не потому, что ей было что-то нужно от Пса, ей просто было не всё равно, сгнию я заживо или нет. Он снова посмотрел на Тайру, и на лице его было выражение полной потери. – Она не красивая. Она… совершенство. Дни, что последовали, слились в череду тихой, деловитой размеренности в стенах Девичьего Склепа. Румянец принцессы Мирцеллы стал здоровым, хрип в груди стих, и лихорадка отступила под неумолимым, безмолвным надзором Медной Целительницы. Лора была постоянным бледным присутствием у постели больной: движения скупы, указания служанкам и младшим мейстерам отдавались всё тем же бесцветным голосом. Она была чудом и источником ползучего беспокойства. Шепотки следовали за ней по служебным переходам Красного Замка. В парадном зале её не видели ни разу. Поднос, оставленный у двери отведенной ей маленькой комнаты, часто возвращался нетронутым или поклеванным столь скупо, что это больше походило на жест приличия, чем на трапезу. Никто не видел, чтобы она спала. Безмолвная живая святая, чья преданность долгу, казалось, граничила с самоуничтожением. Однажды после полудня, когда старший мейстер заступил на дежурство, чтобы даровать Лоре предписанные несколько часов отдыха, послали пажа найти её. Мальчишка, боявшийся и Пса, и жуткой целительницы в равной мере, наткнулся на Сандора, стоявшего на часах неподалеку, и, запинаясь, передал просьбу мейстера: леди Лоретта нужна, чтобы одобрить перемену в составе тонизирующего, а она не отзывается на стук. Сандор был там уже через пару минут, остановился перед её дверью, изнутри не доносилось ни звука. Он поднял кулак, чтобы постучать, но замер. Заметив покоробленную доску, вопреки здравому смыслу, он наклонился ближе, заглянув в щель. Комната была мала, без гобеленов или удобств, лишь узкая кровать, стол и умывальник. Лора стояла у стола, освещенная единственной свечой. Перед ней лежал мрачный набор: несколько маленьких флаконов и линии порошков на квадрате пергамента. Он смотрел, как она методично принимала порошки и эликсиры, но когда Лора поднесла к губам последний флакон, тело её прошила сильная дрожь. Темная алая дорожка вдруг прочертила путь от ноздри к верхней губе. Лора потянулась за чистой тканью из стопки на столе, прижимая её к носу с той же отстраненной деловитостью, что и в тот раз, в передней. Зрелище было сокровенным и гротескным, разрывающим сердце. Сандора мутило, кислый вкус желчи поднимался к горлу. Он много дерьма повидал в жизни, но это замкнутое в себе разрушение было надругательством над всем, чем она была. Лора была целителем, она чинила, а не ломала. Она обходилась с собственным медленным самоубийством как с медицинской процедурой. Дверь была не заперта, петли скрипнули. – Какого хрена ты творишь? Единственной реакцией Лоры было медленное моргание, словно ожидаемая, пусть и слегка досадная переменная вторглась в ее контролируемую среду. Она опустила окровавленную ткань от лица, разглядывая пятно. Кровотечение уже замедлилось до тонкой струйки. – Обычно считается дурным тоном, сир Клиган, входить в покои леди без приглашения или настоятельной нужды, – произнесла она всё тем же плоским голосом. Повернулась к нему полностью, засовывая испачканную ткань в карман фартука. – Что-то стряслось с принцессой? Её состояние переменилось? – Какого хрена ты творишь? – повторил Сандор. Глаза Лоры едва заметно прищурились, но всё же она указала бледной рукой на столешницу. – Я регулирую собственные гуморы, воздух Королевской Гавани тяжел от миазмов. Данный курс необходим для поддержания пика функции тела и разума при исполнении моих обязанностей. Кошачья мята, валериановый корень, отмеренный экстракт снотворного мака для восстанавливающего сна и несколько порошкообразных грибных производных для концентрации и выносливости. Ничего запрещенного Цитаделью или вредоносного в применяемых мною дозах. Эпистаксис лишь побочный эффект, он указывает, что кровь реагирует ожидаемым образом. Причины для беспокойства нет. Сандор уставился на бесстрастную маску её лица, флаконы и порошки, разложенные как план битвы против собственного тела. Она говорила на языке мейстера, отрешенном от реальности того, что творила. Он протянул руку, большой палец смазал полоску крови с её верхней губы. – Ты называешь это "нет причин для беспокойства"? Ты травишь себя, Лоретта, и говоришь об этом как о грёбаном рецепте хлеба. – Вы не обладаете квалификацией для подобного диагноза, сир, – ответила она невыразительным тоном, отступив на шаг. – У вас нет формального образования в травоведении, алхимическом синтезе или деликатном телесном балансе. Рецепты выверены с точностью, необходимой для поддержания моей работы, без них моя способность служить принцессе будет нарушена. Она повернулась обратно к столу и аккуратно закрыла флакон с красной настойкой; движения были неспешны и точны. Линия спины оставалась жесткой стеной неприступной логики. – Я предлагаю вам вернуться к вашим обязанностям. Она отсылала его с покровительством наставника, поправляющего нерадивого ученика. Это было, мать его, невыносимо. Он протянул руку мимо неё и широким взмахом смел всё со стола. Флаконы покатились, порошки рассыпались, а маленький, дорогой на вид пузырек с прозрачной жидкостью разбился о каменную стену, наполнив воздух резким запахом чего-то едкого. Звук был громким и принес Сандору глубокое удовлетворение. Глаза Лоры расширились, проследив дугу пузырька, лицо исказила вспышка профессионального отчаяния. Рука взметнулась инстинктивно, словно пытаясь поймать драгоценные капли в воздухе. – Вы скотина! – Монотонный голос уступил место искре прежнего огня, но то был огонь негодования. – Это эссенции высшей пробы! Недели дистилляции! Лора рухнула на колени в попытке спасти хоть что-то; пальцы метнулись сжать несколько уцелевших флаконов, откатившихся в сторону, и движения впервые были лихорадочными. – Вы понятия не имеете, сколько труда, сколько точности… Слова оборвались, когда его рука сомкнулась на её плече железной хваткой. Он вздернул её с пола и притянул к себе, впечатывая в жесткую плоскость нагрудника. Сандор почувствовал беспомощный толчок её ладоней о доспех. Не обратил внимания. Он был за гранью рассудка, приличий и позволений. Он наконец-то пробил её безжизненность и теперь собирался пробить всё остальное, иначе оставалось лишь бросить её здесь, а такой вариант он не собирался принимать. – Плевать я хотел на твои склянки. – Он опустил голову, обожженная сторона лица спряталась в её волосах. – Думаешь, я скотина? Отлично, пускай скотина. Можешь визжать и драться, но я не отпущу тебя, пока не растопчу всю эту отраву. А потом, может, прирежу тебя, чтобы не мучилась. Потому что кто пожалеет такую глупую суку, которая несётся прямиком в бездну? Сердце Лоры захлестнула волна душевного надрыва, который она два года училась подавлять. Неконтролируемая дрожь сотрясла её тело, родившись глубоко внутри и расходясь к конечностям. Дыхание сорвалось в рваные, поверхностные всхлипы. Мир начал крениться, поплыл, а затем растворился в черноте. Она обмякла в его руках, и вес её осел на него. – Блядь. – Сандор подхватил её прижимая к себе с бережностью, на мгновение его объял ужас, что она перестала дышать совсем. Он отнес Лору к кровати и уложил осторожно. Опустился на колени рядом, руки зависли над ней неуверенные, боясь прикоснуться и боясь не прикоснуться. Восемь дней прошли в мареве напряженного шепота и ледяного ужаса. Красный Замок затаил дыхание. Принцесса, брошенная посреди выздоровления, снова слегла. Ярость королевы Серсеи была жуткой вещью. Медная Целительница, их чудо, лежала без чувств, и вместе с ней угасала её пациентка. Слуг допрашивали под угрозой пытки, в воздухе висело предчувствие неминуемой крови. Сандор сплел свою ложь в тот самый миг, когда с ревом позвал на помощь, вынося безвольное тело Лоры в коридор. "Нашел её так на полу". Он повторял это стражникам, мейстерам, деснице, самим королю и королеве. Его положение и беспощадность заставили поверить. Альтернатива была немыслима, она означала бы смертный приговор ему и, возможно, Лоре, как соучастнице собственного разрушения. Он отстаивал свои смены, наблюдая за лихорадочной беготней у дверей её комнаты. Он не спал, ибо вид её бледного, неподвижного лица под веками был карой страшнее любого огненного сна.