Путь к очагу

На восьмой день, когда рассвет просочился сквозь высокие окна палаты, где Лора теперь лежала под надзором самого великого мейстера, её веки дрогнули. Затем они открылись. Глаза были расфокусированы, затуманены смятением и остаточным дурманом всего, что пережили тело и разум. Они скользнули по каменному потолку, а затем медленно остановились на громадной фигуре. Взгляд Лоры был потерянным, то был хрупкий взгляд человека, очнувшегося от очень долгого и темного странствия. Сандор стоял в ногах её кровати, потому что нигде больше быть не мог, иначе оставалось лишь мерить шагами коридоры Красного Замка с рассудком, полным вины и страха, или же упиться до такого глубокого ступора, куда не дотянутся даже кошмары. Узнавание, когда оно пришло, было узнаванием не места и не человека, но чувства. Губы Лоры приоткрылись, её глаза, всё еще затуманенные, наполнились внезапным потоком слез. Они хлынули через ресницы горячим, безмолвным ливнем, затекая в уши и пропитывая подушку под головой. Прозвучал тихий всхлип. Затем рваное, душераздирающее рыдание выдралось из груди, уродливое от горя, слишком долго сдерживаемого. За ним последовало другое, и другое, пока она не затряслась от их силы, сворачиваясь внутрь себя, будто пытаясь удержать неудержимое. Два года одиночества, отброшенных надежд, любви, которую лечили как патологию, гулкой тишины, вокруг которой она выстроила свою жизнь, всё это хлынуло наружу. Лора плакала о женщине, которой была, о мужчине, которого потеряла, о пустой оболочке, в которую превратилась. Она плакала, пока не кончилось дыхание, а затем хватала воздух и плакала снова, потерянная в буре собственного горя и бессильная остановить её. Сандор видел, как плачут мужчины, как они молят о пощаде, рыдают над павшими товарищами, кричат от боли и ужаса. Он всегда ощущал лишь отстраненность, смотрел, но не чувствовал. Просто еще один факт жестокого мира, в котором он обитал. Но такого звука он не слышал никогда. Ему хотелось убежать из комнаты, спасаясь, но ступни приросли к полу, удерживаемые силой, превосходившей волю. Стражники за дверью беспокойно переступили. Великий мейстер, дремавший в кресле, дернулся, проснувшись, и глаза его расширились. Сандор метнул на него взгляд такой убийственной угрозы, что старик немедленно поднялся, бормоча о каком-то снадобье, которое ему срочно нужно принести, и поспешил из комнаты, тихо притворив за собой дверь. Он шагнул вперед, потом ещё, Сандор двигался как человек, бредущий в глубокой воде, борющийся с течением. Подошёл и встал у кровати, глядя на Лору сверху вниз. Его рука зависла над её плечом, слегка дрожа от напряжения внутренней битвы. Прикоснуться сейчас означало вломиться в мгновение столь личное, что оно было почти священно, но не прикоснуться ощущалось как акт жестокости. Его ладонь наконец опустилась, он почувствовал, как рыдания вибрируют сквозь неё, его собственная рука была прямым проводником к муке любимой женщины. Он знал, что это бесполезно, но выстаивал вместе с ней. Не предлагал пустых утешений, а просто стоял и чувствовал каждую её слезу как собственную. Буря не могла бушевать вечно, тело, всё еще слабое после долгой комы и яростного катарсиса, имело пределы. Поток рыданий медленно стек в рваные, судорожные вздохи. Волна чувств отхлынула, оставив изнеможение более тяжелое, чем камень Харренхолла. Лора смутно ощущала теплую тяжесть на плече, что была точкой соприкосновения с миром, который так долго казался зыбучим песком. Распухшие, воспаленные от слез веки сомкнулись. Она не выбирала сон сознательно, он просто забрал её как милосердное, черно-бархатное забытьё, опустившееся и поглотившее целиком. Глубокие, умиротворенные линии бессознательности разгладили муку на лице, оставив её хрупкой и, наконец, благословенно спокойной. Свет сменился на резкое, ясное золото середины утра, когда глаза её открылись опять. На сей раз смятения не было, сознание встало на место. Лора лежала неподвижно мгновение, проводя учет: боль в горле, воспалённые веки, заложенный нос, тошнота. Она приподнялась на дрожащих локтях, не замечая головокружения, плывущего перед глазами. – Принцесса... Как она? – Голос был скрежещущим шёпотом, но тон прежним. Следующий час она слушала отчеты, и брови сходились в сосредоточенности, а пальцы теребили простыни, словно мысленно взвешивая ингредиенты. Она отдала новые, точные указания, голос набирал силу с каждым приказом. Лишь когда план лечения был утвержден и паж отправлен в Девичий Склеп, она обратила внимание на собственные нужды. Слуга принес дымящуюся чашку прозрачного бульона. Руки дрожали, когда Лора принимала ее; ей пришлось держать чашку обеими руками, чтобы поднести к губам. Она пила отчаянными, жадными глотками, горячая жидкость обжигала язык и горло, часть стекла по подбородку. Опустив пустую чашку, она вытерла рот тыльной стороной ладони. Наконец её глаза, всё еще припухшие, но теперь острые и ясные, поднялись и остановились на фигуре у двери. – Вон. – Нет, – сказал Сандор. – Я не из твоих слуг, чтобы мной помыкали. И уж точно, мать твою, я не оставлю тебя одну. – Не оставишь?! Ты оставил меня два года назад! Когда я предложила тебе свое сердце, ты швырнул его мне под ноги и втоптал в камень сапогом! Ты сказал, что я дура, отослал меня прочь, строить жизнь вокруг дыры, которую оставил после себя! Лора попыталась сесть прямее; костяшки пальцев, вцепившихся в простыню, побелели. – Я имею полное право прогнать тебя теперь. Ты лишился всякого права голоса в том, что я делаю с тобой, когда ушел от меня! Она тяжело дышала; вспышка оставила головокружение, но раненый взгляд был прикован к нему. – Так что да, сир Клиган, убирайтесь прочь с моих глаз. Сандор принял всё, позволяя её гневу накрывать его с головой, он заслужил это. Каждое ядовитое слово было выплатой по долгу. Лицо его не изменилось, но мускул на челюсти дернулся, а серые, жесткие глаза ни на миг не отпускали её. Он смотрел, как в ней разгорается огонь, как горе обращается праведной, очистительной яростью. Ярость он предпочитал и понимал, это был час расплаты. Он ждал его с того самого мига, как вошел в эту комнату, если быть честным с самим собой. Когда она наконец умолкла, задыхаясь, он остановился в ногах, сцепив руки за спиной в пародии на солдатскую стойку. – Ты права, – проговорил он всё тем же низким, скрежещущим голосом, но лишенным привычной насмешки. – Я всё это сделал, сказал те слова. – Он помолчал, взгляд скользнул к полу, затем медленно поднялся обратно к ней. Сандор глубоко вздохнул, и воздух засвистел сквозь искалеченную сторону рта. Он не был мастером красивых речей или ловких извинений. Его слова были такими же покрытыми шрамами и ломаными, как лицо, но они были его собственными. Он провел ладонью по челюсти, грубая щетина царапнула кожу. Он смотрел на темные круги под глазами Лоры, бледность её кожи, боль и гнев, врезанные в каждую черту её лица. Это он поставил каждую из этих отметин на её душе так же, как его брат поставил ожоги на его лице. – Я сделал это, чтобы защитить тебя. – Он издал короткий горький смех. – Думал, что я какое-то чудовище, раз желаю тебя. Самое доброе, что я мог сделать, это дать тебе найти кого-то целого, кто не просыпается с криком и чье лицо не пугает детей. Я никогда не представлял, что сам раню тебя сильнее всего. Он шагнул в обход кровати, подходя ближе. Лора резко отвернула голову, отказываясь смотреть на него, и уставилась в каменную стену. Слезы вернулись тихим потоком, чертившим дорожки по щекам. – Ты идиот. Полный и абсолютный болван. Тупоголовый осел высшей пробы. Дурак. Каждое оскорбление было маленьким камнем, брошенным в него. Она вдохнула прерывисто. Её слова были ласковыми в сравнении с именами, какими Сандор называл себя каждую ночь. – Знаешь ли ты… знаешь, что хуже всего? – Наконец она повернула голову ровно настолько, чтобы видеть его краем глаза. – Я могла бы тебя ненавидеть, если бы ты был жесток, настоящим монстром. Если бы ты просто взял, что хотел, и выбросил меня… я могла бы питать праведную ненависть и жить дальше. Нижняя губа дрогнула. – Но ты не был. Сандор сделал полшага ближе, протянул руку медленно, словно к раненому зверю, и провел костяшками по её мокрой щеке. Лора не отпрянула, и он принял это как маленькую победу. – Я трус, Лора. Не на поле боя, может быть, но здесь, – он постучал по груди, над сердцем, другой рукой, – здесь я величайший трус из всех, кого ты встречала. Лора закрыла глаза на мгновение; новая безмолвная слеза выскользнула из-под ресниц. – В этом ты хотя бы преуспел, но в одном ты ошибался. Наконец она встретила его взгляд полностью; глаза остекленели от слез, но были ясны. – Ты мог получить меня, Сандор. Каждую сломанную, злую часть тебя я приняла бы. Единственное, чего ты не мог получить, это моего отречения. Ты не мог бы заставить меня согласиться, что я недостаточно сильна для правды о тебе. А ты просил именно этого. Рука Сандора замерла на её щеке, он не ожидал этого спокойного, ясноглазого отвержения лжи, которую он выстроил между ними. Он медленно опустил руку; обожженный угол рта дернулся, предательская черта, которую он никогда не мог контролировать до конца. Он отвел взгляд, вдруг не в силах вынести этот честный взгляд зелено-голубых глаз. Уставился в пол, на истертый камень под сапогами. – Я не… – начал он и умолк; слова застряли в горле. – Я не знал как иметь что-то такое чистое. Всё, к чему я прикасался, обращалось в дерьмо. Я думал, что делаю тебе одолжение, спасаю тебя от мудака по имени я. Он повернул голову, глядя в стену над кроватью, словно мог найти ответы. – И вот ты здесь, в постели, больная, потому что пыталась спасти принцессу, которая, скорее всего, всё равно умрет. Брови Лоры сошлись в хмуром взгляде. – Принцесса не умрёт, я лечу её. Курс точен, и болезнь уступает, пусть и медленно. Голова Сандора дернулась обратно к ней, он кивнул. Если Лора говорит, что девочка выживет, значит та выживет. Это было странное, тревожное чувство, иметь столько веры в чужое суждение. Мимолетный огонь угас, сменившись более мягкой усталостью. Она опустила взгляд на собственные руки, бледные и безвольные на одеяле. – Ты говоришь о чем-то чистом, но я никогда не мечтала о чистом, Сандор. Я мечтала о настоящем. Я представляла нас в садах Хартвуд-Холла, наших детей. С твоим хмурым взглядом или, быть может, с моим любопытством; пачкающих колени в грязи и получающих нагоняй. Я представляла тебя господином тихого клочка земли, где единственными битвами были бы битвы с сорняками. Я мечтала о жизни, где твоя сила служила бы созиданию, а не разрушению, а мое знание - взращиванию. Я мечтала состариться там с тобой. Вот в чем было мое безрассудство. Не в том, чтобы любить покрытого шрамами человека, но в вере, что покрытый шрамами человек позволит себе быть любимым. В горле сдавило густотой. Сандор тяжело сглотнул, обожженная сторона лица заныла фантомной болью, вспыхивавшей, когда чувства обнажались и подступали слишком близко. Он не спросил позволения, просто сел на край матраса, стараясь не потревожить её. Кровать застонала под его весом. Он долго молчал, глядя на свои руки покрытые шрамами от целой жизни насилия. То не были руки человека, который строил или растил. – Ты лжешь себе сейчас точно так же, как лгал мне тогда, – Она смотрела, как он борется с её словами, с образом жизни, которую никогда не осмеливался вообразить. – Ты прекрасно знал, что я чувствую. Такой человек, как ты, всю жизнь читавший насилие и намерения в каждом трепете, не пропускает ничего столь огромного, как чужое сердце, распахнутое перед ним. Он знал, конечно, знал. Видел мягкость в её глазах, то, как её руки задерживались на его коже, доверие в голосе, когда она говорила с ним. Впитывал каждый миг этого, копил воспоминания, чтобы смаковать их в самые темные ночи. Сандор повернул голову, глаза обшарили её лицо. Он не увидел осуждения или гнева, лишь усталую честность, зеркально отражавшую его собственную. Он поднял руку, большой палец мягко скользнул по коже Лоры, обводя скулу. – Прости. – Слово, которое он редко произносил в жизни и никогда с таким грузом смысла за ним. Три дня Лора провела в сумерках выздоровления. Она ела, спала, возвращала силы с тем же упорством, с каким делала всё. Сандор был постоянным присутствием: приносил ей бульон, когда она бодрствовала, запугивал слуг и сидел на стуле у её кровати, пока она спала. Между ними установилось хрупкое, измотанное перемирие. Когда она окрепла достаточно, то вернулась в Девичий Склеп. Руки были тверды, рассудок снова острым. Лора работала, и через неделю кашель принцессы Мирцеллы прекратился, золотое дитя было спасено. Вызов в зал малого совета был формальностью триумфа. Королева Серсея обратилась к ней перед собравшимися лордами. – Вы оказали Короне великую услугу, леди Лоретта. Моя дочь жива благодаря вашему искусству. Назовите награду. Лора стояла перед ними, тонкая фигура в простом сером платье, медные волосы аккуратно заплетены. Она посмотрела на королеву, затем позволила взгляду коротко обвести наблюдающие лица, задержавшись лишь на кратчайший миг на закованной в белый плащ фигуре, застывшей за креслом короля. Она присела в реверансе низком и грациозном. – Ваша Светлость безмерно щедры. Жизнь принцессы это достаточная награда для любого целителя. Однако, если я могу быть столь дерзкой… я попросила бы не золота и не земель, но милости. Одного-единственного дара, в пределах разумного и чести, который будет назван в час по моему выбору и пожалован Короной. Когда зал совета взорвался приглушенными пересудами, Сандор наблюдал со своего поста за Железным Троном. Глаза не упускали ничего: легкую дрожь в руках целительницы, как свет ловил её медные волосы, обращая их пламенем. Видел удивление, промелькнувшее на лице Серсеи и тут же сменённое расчётом. Королева не была дурой; она понимала цену дара с открытым сроком. Странное чувство шевельнулось в его груди - гордость. Он гордился Лорой. То было чуждое ощущение, он никогда в жизни никем не гордился, даже собой. Ответ королевы был гладок; голос нес ту фальшивую сладость, какую она приберегала для публичных случаев. – Корона превыше всего ценит верность и службу, леди Лоретта. Вы получите ваш дар, и он будет пожалован, когда вы сочтете нужным. Аудиенция завершилась, лорды начали расходиться; разговоры их уже обращались к иным предметам. Лора присела в еще одном реверансе вслед удаляющейся королеве, затем повернулась. Она помедлила; взгляд встретился с серыми глазами на одно мимолетное мгновение. Затем последовал маленький, церемонный кивок. – Сир Клиган. Слова были прощанием. Она пошла, шаги были медленными, но ровными на долгом пути обратно в гостевые покои, чтобы собрать вещи. Дела в Королевской Гавани завершились. Принцесса здорова, долг исполнен. Достигнув относительного уединения коридора за пределами зала совета, Лора остановилась, на миг опершись ладонью о прохладный камень стены и собирая силы. Тяжёлые шаги за её спиной тоже замерли. – Я отправляюсь в Хартвуд-Холл завтра. Я… злоупотребила гостеприимством столицы. – Она выпрямилась, всё еще не глядя на него. – Желаю вам успехов в вашей службе королю. То было самое нейтральное, окончательное прощание, какое она сумела выжать. Чистый конец грязной, болезненной главы. Она глубоко вздохнула, подобрала юбки и сделала решительный шаг прочь от него. Но шаг не завершился. Большая ладонь в перчатке метнулась вперед и обхватила её запястье. Одним плавным, мощным движением Сандор потянул её обратно, разворачивая к себе лицом. Мир смазался, и вот она уже прижата к его груди, спиной к холодному камню коридорной стены. Вторая ладонь легла плашмя на стену возле её головы; лицо его было в дюймах от неё. – Ты думаешь, я нахожу удовлетворение в этом? В сраной службе на сраную королевскую семейку? Он наклонился ближе, обожженная сторона лица была полностью открыта ей. Он обнажился так, как не обнажался ни перед кем. Это было страшно, но, глядя в её глаза, Сандор знал, что не может остановиться теперь. Хватка на запястье ослабла, пальцы скользнули вниз и переплелись с пальцами Лоры. – Не уходи, – проговорил он, и слова были мольбой, какой он никогда не думал услышать от самого себя. Он был Сандор Клиган, Пес, но вот он умоляет женщину не покидать его. – Останься со мной, насколько хватит сил. – Я не могу остаться здесь, Сандор. То, о чем ты просишь… чтобы я шагнула обратно в огонь с сердцем, которое едва перестало тлеть. Её глаза всматривались в него, пробиваясь сквозь отчаяние к человеку в глубине. – Если твои слова правдивы и это не просто страх быть оставленным, но смелость потянуться за чем-то, тогда докажи. Приди ко мне, в Хартвуд-Холл. Через месяц будет праздник урожая. Приди как гость, увидеть мой мир не как поле битвы, что нужно завоевать, но как дом, который можно разделить. Дай мне месяц дышать, а себе месяц увериться. Если, когда луна снова станет полной, ты всё еще будешь чувствовать это… тогда приди. Она не отвергала его напрямую, а просила доказательств, времени, жеста доверия, какого от него никогда не требовали и какого он никогда не соглашался предложить никому. Месяц вдали от нее, вдали от хрупкой связи, что они выковали. Это ощущалось как мука, но он понял страх в её голосе, осторожность в глазах. Он сам сломал её доверие, и теперь должен был заслужить его обратно по кусочку, если сумеет. Челюсть сжалась, мышцы на шее заходили узлами от усилия сдержать бурю чувств, что вели в нем войну. Сандор кивнул. – Месяц. – Он придет к ней, найдет способ, и плевать на последствия. Приползет в Речные земли на карачках, если придется. Он опустил голову, прижавшись лбом к её лбу и закрыл глаза. Вдохнул её в последний раз, запечатлевая в памяти запах Лоры, ощущение её кожи. Он понесет это с собой следующие тридцать дней как талисман против тьмы и сомнений. Когда он открыл глаза, они были ясны, сосредоточены, горели огнем цели. Его ладонь сжалась вокруг её пальцев и отпустила. Он шагнул назад, расправил плечи, выпрямился; маска Пса скользнула на место, но изменилась, едва уловимо. Лора кивнула, принимая его безмолвный обет, затем с грацией повернулась. Шаги были медленными, унося её прочь по длинному каменному коридору, в сторону ждущего мира. С каждым шагом хрупкое нечто разворачивалось в груди. То была не дикая, безрассудная надежда, которую она знала когда-то, а что-то тише, осторожнее. Нежный зеленый росток, пробивающийся сквозь выжженную землю её сердца. Самый слабый шёпот обещания, что быть может, после всей боли, после того, как они оба сгорели дотла в своём одиночестве, однажды из углей проклюнется что-то живое.