Древо силы: Кровь богов

Я умирала медленно и слишком осознанно. Смерть не пришла внезапным вором, не ворвалась в комнату с грохотом разбитого стекла. Она вползала серыми сумерками, осторожно, шаг за шагом, забирая по капле краски, звуки и запахи. Сначала мир потерял вкус — даже вода казалась пылью. Потом он потерял глубину. Всё стало плоским, как старая фотография, забытая на солнце. Белый потолок больничной палаты был моим последним небом. У него не было горизонта, не было облаков и летящих птиц. Только трещина в углу, похожая на застывшую молнию, и тусклый свет лампы, который не грел, а лишь резал глаза, выставляя напоказ мою беспомощность. Воздух пах лекарствами, острой хлоркой и стерильностью — так пахнет попытка стереть человека аккуратно, не оставив ни единого грязного пятна. Ритмичный хрип аппарата ИВЛ заменял мне дыхание. Вдох — механический толчок в грудь. Выдох — послушный свист клапана. Ритмично, равнодушно, как прибой моря, которому абсолютно всё равно, кто тонет в его холодной бездне. Моё тело больше не принадлежало мне; оно стало придатком к машине, набором цифр на мониторе, за которыми лениво следила медсестра на посту. Я не хотела уходить. Это было самое ясное, самое острое чувство из всех, что я когда-либо испытывала. Это не был страх перед адом или небытием. Нет. Это была жгучая, почти физическая обида. Несправедливость жгла сильнее лихорадки, бушевавшей в моих венах неделю назад. Я ведь жила хорошо. Не святая, не героиня, я просто... любила. Любила сладкий вкус утреннего кофе, когда весь дом еще спит. Любила долгие, ни к чему не обязывающие разговоры ни о чем. Запах мокрого асфальта после летнего ливня, когда земля буквально выдыхает накопленное тепло. Я не совершала великих подвигов, но и не была пустой тенью. В моей душе жили тысячи воспоминаний, тысячи планов на «завтра», которое внезапно закончилось сегодня. Я жаждала еще одного глотка времени. Всего лишь одного. Чтобы дочитать книгу, чтобы досмотреть как пожелтеет клен под окном, чтобы просто почувствовать пальцами прохладу постельного белья без этого вездесущего запаха болезни. В какой-то момент боль вдруг отступила. Это произошло так резко, что я испугалась. Но страх длился лишь секунду. Я осознала: это не милость исцеления и не действие морфина. Это финал. Последняя ниточка, связывающая сознание с плотью, натянулась и с тихим звоном лопнула. Не было ни прощального вздоха, ни величественной последней мысли. Лишь внезапная, оглушительная тишина. Будто мир, этот огромный, шумный, суетливый мир, набрал в легкие воздуха и навсегда забыл выдохнуть моё имя. Моё тело осталось там, внизу. Тяжёлое, бесполезное, опутанное пластиковыми змеями трубок — марионетка, которой больше не нужен кукловод. А я... я вдруг стала лёгкой. Это не было полётом птицы или парением в облаках. Это было освобождением узника от кандалов, о тяжести которых он не догадывался всю свою жизнь. Я ощутила свободу как нечто физическое, как отсутствие давления атмосферы на кожу. Я сделала шаг. Не ногами — одним лишь намерением. И мир больницы исчез, будто его стерли влажной тряпкой с грифельной доски. Передо мной был свет. Но это не был свет лампы или солнца. Это было сияние, у которого не было источника. Оно разлилось повсюду, обволакивая меня теплом — глубоким, мягким и золотистым, как закатное солнце в конце августа, когда воздух кажется медом. В этой лучистой тишине начал ткаться силуэт. Сначала он был едва различим, словно марево над дорогой в знойный день. Затем обрел четкость. Это не был мужчина, и это не была женщина. Не старик, умудренный веками, и не дитя. Это было Существо, сама суть которого подавляла своей грандиозностью. Бог. Я поняла это мгновенно, без слов, без споров и доказательств. Знание о Его природе вошло в меня так же естественно, как некогда входил в легкие воздух. Это было естественное ощущение — как гравитация. — Твой мир потерял тебя, Одри, — голос Существа не звучал в ушах. Он рождался прямо в центре моего сознания. Он шелестел опавшей листвой в заброшенном саду и одновременно рокотал мощным горным обвалом, от которого содрогается земля. Я посмотрела на свои руки. Они были прозрачными, сотканными из того же золотистого тумана, что и всё вокруг. — Я умерла? — мой собственный голос казался мне чужим, звенящим, как колокольчик. — Твой путь там завершен. Но другой мир... он теряет сам себя. Существо шевельнулось, и вокруг нас закружились вихри искр, похожие на далекие галактики. В этой бесконечной пустоте я увидела нечто иное. Мертвые звезды, холодные угли некогда великих миров. — В его сердце поселилась тьма, — продолжал Творец. Его присутствие становилось тяжелее, как будто на мои плечи опустилось само небо. — Она тихая. Она не кричит о войне, она гниет изнутри, отравляя корни того, что свято. Она питается безразличием, страхом и забвением. Моё любимое детище... оно больно. И оно умирает так же, как умирало твоё тело. Я почувствовала холод, пробравшийся в моё новое естество. — Почему вы говорите это мне? — спросила я, и в моем голосе прорезалась та самая обида, которую я принесла с собой из больничной палаты. — Я — никто. Я просто хотела жить. — Именно поэтому, — Существо склонилось ко мне. В Его взгляде не было человеческой жалости, но было безграничное, вековое внимание, от которого захватывало дух. — Герои ищут славы. Воины ищут врага. А ты ищешь жизнь. Ты знаешь ей цену, потому что видела, как она утекает сквозь пальцы. — Я не умею сражаться, — прошептала я, чувствуя, как реальность вокруг начинает вибрировать. — Я не смогу исцелить мир. — Стань моей рукой. Стань моим гневом, если потребуется. Или моей нежностью. Исцели его... или сгори вместе с ним. Выбор всегда остается за тобой, Одри. Но помни: там, где человек забыл, что свет — это не чудо, а выбор, нужен тот, кто напомнит ему об этом. — Я не хочу умирать во второй раз, — ответила я. Это не было мольбой. Это был факт, брошенный в лицо жизни. Бог молчал долго — целую вечность или всего секунду, в этом месте время не имело значения. — Тогда стань светом там, где его не хватает. Я хотела спросить: «Почему я? Почему снова я должна платить по счетам вселенной? Разве я не заслужила покоя?» Но вопросы выгорели внутри, превратившись в пепел. На их месте осталось только странное, холодное любопытство и первобытная жажда существования. Я не успела согласиться. Я даже не успела кивнуть. Мир рухнул. Меня не просто вытолкнуло — меня вышвырнуло из этой сияющей пустоты. Я падала. Не вниз, не вверх, а сквозь слои реальности. Звуки, образы, обрывки чужих снов и крики птиц проносились мимо, не успевая стать понятными. В груди, там, где раньше было сердце, теперь горел огонь. Он не причинял боли — он освещал меня изнутри, делая плотной, настоящей. Мир обрушился на меня с жестокой, ослепляющей яростью. Сначала был свет — слишком золотой, слишком густой по сравнению с больничной белизной. Он был пропитан ароматами, которые оглушили моё обоняние: запах разогретой на солнце хвои, цветочной пыльцы, старого камня и чего-то неуловимо древнего, как запах пыли в библиотеке. Затем — звук. Это был не шум аппарата ИВЛ, а многотысячный, плотный гул человеческих голосов, сливающийся в единый рокот, от которого заложило уши. Я очнулась на земле. Подо мной был мох — густой, изумрудный, холодный и удивительно живой. Он пружинил под моими ладонями, принимая вес моего тела так ласково, будто ждал меня тысячи лет. Я судорожно вздохнула. Воздух! Он был другим — чистым, колючим, наполняющим легкие до самой глубины. Он не пах смертью. Я лежала у корней гигантского дерева. Его ствол был настолько широк, что за ним мог бы спрятаться небольшой замок. Кора, испещренная глубокими морщинами и странными, светящимися знаками времени, уходила высоко в зенит. Ветви, тяжелые от густой листвы, казалось, подпирали само небо, не давая облакам упасть на землю. От этого дерева исходила волна спокойствия. Это было сердце этого мира. И я чувствовала, как оно бьется в унисон с моим собственным, вновь обретенным пульсом. Я поняла: этому дереву поклоняются. Здесь живут боги этого мира. Или один Бог, который только что говорил со мной. Рядом со мной, в корнях, лежала шкатулка. Моя. Я узнала её сразу. Потёртое дерево, треснувший лакированный угол — та самая шкатулка, которую я хранила на прикроватной тумбочке в том, другом мире. В ней лежали письма от мамы, засохший цветок из первого свидания, старые фотографии. Я дрожащими пальцами коснулась крышки. Она была пуста. Моё прошлое осталось там, в пепле сгоревшей жизни, но сама вещь последовала за мной, как единственный якорь в этом океане чужой реальности. Я прижала её к груди, и гладкая древесина шкатулки показалась мне самым дорогим сокровищем на свете. Я заставила себя сесть. Голова кружилась. Каждое движение ощущалось так, словно я заново училась управлять собственными мышцами. Я больше не была той изможденной тенью из палаты №402. Мои руки были крепкими, кожа — гладкой, а в жилах пульсировала жизненная сила, которую я не заслужила, но получила. Я огляделась. Дерево росло на вершине высокой горы, срезанной под ровную площадку. Отсюда, с этой естественной цитадели, открывался вид, от которого перехватывало дыхание. Внизу раскинулось королевство. Каменные дома с островерхими черепичными крышами теснились друг к другу, образуя причудливые узоры узких улочек. Флаги — синие, золотые, алые — лениво полоскались на башнях высоких стен. И люди. Их было тысячи. Они заполнили всю площадь у подножия горы и все склоны, по которым вились тропы. Женщины в длинных платьях с яркими лентами, мужчины в грубых плащах, аристократы в шелках и босоногие дети. У всех в руках были цветы или зажженные лампады, несмотря что солнце только начало свой ход к горизонту. Это был праздник. Торжество, которое я прервала своим появлением. Я осторожно поднялась на ноги. Шаг. Еще один. Каменные ступени, вырубленные прямо в скале, вели вниз, к толпе. Я крепко держала шкатулку, боясь, что если выпущу её, то снова окажусь в больнице, под белым потолком. Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица. Я боялась их. Боялась их ожиданий, их веры, их мира, который я должна была спасти, сама того не желая. Я вышла на край выступа, и в этот момент солнце выглянуло из-за кроны Великого Древа, осветив меня ярким, почти нимбоподобным сиянием. Мое белое больничное платье — теперь оно казалось изысканным нарядом из тончайшего шелка — затрепетало на ветру. И тогда они увидели меня. Сначала наступила тишина. Такая глубокая, что было слышно, как шуршит листва над моей головой. Огромная толпа замерла, как один многоликий организм. Тысячи глаз обратились вверх. А потом тишину разорвал крик. Один, второй, а затем — целый океан звуков. — Знамение! Глядите! Древо дало плод! — истошно закричал кто-то в первых рядах. — Это знак! Она пришла! Знамение! — подхватил другой голос, охрипший от волнения. — Боги услышали нас! Молитвы не были напрасны! — Свет! Это чистый свет! Это наше благословение! Люди начали падать на колени. Это было похоже на то, как ветер пригибает колосья в поле. Волна за волной они склонялись ниц, протягивая ко мне руки. Кто-то плакал, закрыв лицо ладонями, кто-то смеялся в экстазе, кто-то яростно крестился или совершал иные, непонятные мне жесты почтения. Я замерла на верхней ступени, чувствуя себя самозванкой. Мне хотелось крикнуть им, что я — не чудо. Что я — просто девушка, которая до ужаса боится темноты и всего лишь неделю назад не могла самостоятельно удержать стакан воды. Но слова застряли в горле. В их глазах было столько безумного восхищения, что оно физически давила на меня. Этот мир действительно был болен, если его жители так исступленно ждали появления случайного призрака из другого мира? Они жаждали чуда. Они молились о нем поколениями. И теперь я стояла перед ними — их долгожданное лекарство, их гнев и их свет. Мир смотрел на меня тысячами глаз, и в каждом из них я видела свое отражение. Я больше не принадлежала себе. Одри из палаты №402 умерла окончательно. Здесь, под сенью Великого Древа, родилось нечто другое. И я еще не знала, принесет ли это рождение спасение или станет началом самого великого падения в истории этого мира. Ступени, вырубленные в теле священной горы, казались бесконечными. Я спускалась, и каждый шаг отзывался в моих коленях странной, почти забытой упругостью. Моё "новое" тело было слишком легким. После нескольких лет работы в реанимации, где смена длится двадцать четыре часа, а ноги к рассвету становятся чугунными от беготни между операционными и палатами; после года болезни, выпивавшей жизнь по капле; после недель неподвижности на больничной койке — эта легкость казалась обманом. Я привыкла к весу: весу каталок, весу систем ИВЛ, весу ответственности за чужую жизнь, которая могла оборваться от одного неверного деления на шприце, весу уходящей жизни. А здесь я была почти невесомой. Стоит горному ветру дунуть чуть сильнее, и я, словно пушинка одуванчика, улечу обратно в ту золотистую пустоту, где голос Творца обещал мне спасение. Кто я теперь, если всё, что определяло меня раньше, осталось в той больничной палате под гул аппаратов и ритмичный стук инфузомата, в котором заканчивался морфин? В руках я сжимала старую деревянную шкатулку. Толпа внизу напоминала живое море, застывшее в экстазе. Крик «Знамение!» катился по рядам, и от этого звука по моей коже пробежали мурашки. Я видела сотни лиц, и они были прекрасны. Люди вокруг не были измождёнными или грустными. Напротив, их лица сияли искренней, лучистой радостью, которую я видела лишь у детей в рождественское утро. «Почему Бог говорил о тьме? — пронеслось в голове. — Эти люди совсем не похожи на заблудших». Они улыбались мне, их глаза светились восторгом, и на мгновение я почувствовала, как этот коллективный порыв подхватывает меня. Мне захотелось улыбнуться им в ответ, поверить, что я действительно их чудо. Но стоило мне сделать шаг по мостовой, как восторг сменился дрожью. — Верховный Жрец Малахия? — Дорогу! Отойдите, нечестивцы! Дорогу Посланнице! Голос был сухим и властным, как треск ломающихся веток. Из толпы вышли люди в тяжёлых, расшитых серебром робах. Их возглавлял человек, чьё присутствие заставило даже шумный ветер притихнуть. Ему было за шестьдесят, но это была та старость, которая не знает слабости. Высокий, сухой, как выбеленная солнцем кость, он двигался с грацией хищника, облачённого в святость. Его мантия была цвета грозового неба, а на груди качался массивный амулет в форме глаза, вырезанного из прозрачного кристалла. Это был Верховный Жрец Малахия. Я поняла это по тому, как замирали при его приближении люди. Его глаза — пронзительно-голубые, почти бесцветные — впились в моё лицо с такой силой, что мне захотелось отпрянуть. — Свершилось, — прошептал он. Его голос, предназначенный для молитв, теперь звучал как приговор. — Спустя семьсот лет молитв и крови. Древо Этель принесло свой плод. Окхейвен ждал тебя. Он не упал на колени. Вместо этого он низко поклонился, но в этом жесте не было смирения. Скорее — торжество коллекционера, который наконец получил редчайший экземпляр в свою коллекцию. — Меня зовут Одри. Вы... вы знаете, кто я? — прошептала я, чувствуя, как кружится голова. — Мы знаем, зачем ты здесь. Теперь ты — Искра. Мы молились Древу ещё до того, как первый камень был заложен в основание этого королевства, — Малахия едва заметно улыбнулся, но эта улыбка не затронула его глаз. Он осторожно взял меня за локоть. Его пальцы были сухими и железными. Он не вел меня — он направлял, и я чувствовала, что если попытаюсь вырваться, эти пальцы просто сломают мои кости с тем же вежливым выражением лица. — Ты напугана. Это естественно. Но ты дома, дитя. Окхейвен — это место, где кончаются все боли. Гвардейцы в начищенных до блеска доспехах сомкнули кольцо вокруг нас, отгораживая меня от толпы. Мы шли по центральной улице, и я во всё глаза смотрела на этот мир. Сквозь просветы в строю рыцарей я видела горожан: от детей до стариков, от просто одетых крестьян до знати в шикарных костюмах. Окхейвен был выстроен из ослепительно белого камня; в лучах угосающего солнца он казался полупрозрачным, словно весь город высечен из гигантского кристалла сахара. Стены домов сияли, фонтаны искрились радугой, а в воздухе стоял густой, почти приторный аромат цветения, который не давал продохнуть, забивая легкие сладостью. С каждым шагом моя радость от возвращения к жизни сменялась липким, едва уловимым беспокойством. Город был слишком совершенным. Улицы казались вымытыми до блеска буквально мгновение назад. — Посмотри на это величие, Искра, — его голос обволакивал, как теплое одеяло, пытаясь усыпить мою бдительность. — Наш народ не знает нужды. Здесь нет голода, нет войн, нет даже дурных снов. Мы построили рай под сенью Великого Древа. Я смотрела на горожан, и у меня внутри всё сжималось. Они улыбались нам, они махали руками, их лица светились. Я вспомнила слова Того, кто вытолкнул меня сюда. «Оно гниет изнутри», — рокотал голос Бога в моей голове. — «Оно больно». Но где была эта болезнь? Здесь, среди поющих фонтанов и смеющихся детей? — Люди не могут быть счастливы всё время, Жрец Малахия, — я постаралась, чтобы мой голос не дрожал, хотя сердце колотилось где-то в горле. Мы проходили мимо лавки, где старик раздавал прохожим фрукты. Он улыбался так широко. — Жизнь — это не только свет. Это усталость, это слезы, это злость, когда что-то не получается. Если убрать всё это... что останется от человека? Малахия остановился. Его пальцы на моем локте сжались чуть сильнее, чем требовала вежливость. Он повернулся ко мне, и его лицо на миг потеряло маску благодушия. В его глазах — холодных, как бездна между звездами — промелькнуло нечто властное и жесткое. — Останется покой, дитя, — произнес он мягко, словно объяснял ребёнку прописную истину, но теперь в его мягкости слышался скрежет металла. — Горе — это яд. Усталость — это тлен. Мы выжгли эту гниль из их душ, чтобы они могли просто... быть. Счастье — это порядок. А порядок требует того, кто будет его поддерживать. Он снова улыбнулся — слишком быстро, слишком правильно. Его зубы блеснули неестественной белизной. — Ты пришла, чтобы стать этим светом. Чтобы тьма сомнений никогда не коснулась их сердец. Разве ты не хочешь подарить им вечное «сегодня» без боли? Я промолчала, но внутри меня рос крик.От его тона мне стало не по себе. В слове «порядок» прозвучало что-то лязгающее, металлическое. Мы начали подниматься на мост, ведущий к замку. Эта дорога казалась бесконечной лентой, парящей над бездной. Замок возвышался впереди, как костяная корона, впивающаяся в небо. Его шпили были так высоки, что облака цеплялись за них, разрываясь в клочья. Чем выше мы поднимались, тем тише становилось внизу. Ликующие крики толпы превращались в едва слышный шелест, пока не исчезли совсем. Здесь, на высоте, воздух стал колючим и холодным. От величественных стен замка исходило ощущение непоколебимой, давящей силы. Золотая резьба на воротах вблизи оказалась странно острой, похожей на шипы. Малахия вел меня вперед, и я чувствовала себя крошечной и беззащитной. Бог обещал мне выбор, но здесь, под тяжелым взглядом Жреца, выбор казался иллюзией. — Наш Творец мудр, — вкрадчиво добавил Малахия, когда мы вступили под мрачные своды ворот. — Он прислал тебя нам, потому что знал: этот мир нуждается в якоре. Не подведи Его, Одри. И не подведи нас. Замок встретил нас тишиной и прохладой. После яркого солнца Окхейвена полумрак коридоров казался почти физически ощутимым. Слуги в серых одеждах двигались бесшумно, как тени, прижимаясь к стенам и низко кланяясь. Меня поселили в Восточной башне. Огромная комната с кроватью под шелковым балдахином и террасой, выходящей на сад. Я подошла к окну, чувствуя, как морской бриз холодит лицо. Вид был захватывающим: сад, вдали — бесконечная синева воды, сливающаяся с небом. На мгновение я забыла о страхе, захваченная этой дикой, первозданной красотой. — Отдыхай, Одри. Тебе нужно набраться сил. А это — Марта. Она будет твоей личной служанкой, твоими руками и ушами в этом доме. Из тени вышла невысокая девушка. Ей около двадцати. Светлые, почти белые волосы в тугой косе, и лицо, носившее печать бесконечной усталости и затаённого страха. Она присела в глубоком поклоне, пока дверь не закрылась. Малахия передал меня Марте с таким видом, будто сдавал на хранение дорогой инструмент. — Помни, Одри, — бросил он напоследок, задерживаясь в дверях моей комнаты. Свет свечи снизу подсветил его лицо, сделав его похожим на восковую маску. — Тьма прячется там, где люди начинают задавать вопросы. Будь умницей. Просто свети. Когда дверь закрылась и щелкнул замок, я осталась в тишине, которая казалась тяжелее любой болезни. Мир был прекрасен, но это была красота забальзамированного трупа. А я была той, кому поручили поддерживать этот румянец на мертвых щеках. Шаги Малахии затихали в коридоре и Марта наконец подняла голову. Её взгляд был быстрым, настороженным, словно она пыталась разглядеть во мне то самое «божество», о котором трубили колокола. — Желаете омыться, госпожа? — её голос тихий и бесцветный. — Я приготовила ванну с маслами. И свежее платье. Я поставила шкатулку на стол. Она смотрелась здесь чужеродно — старая, треснувшая вещь в окружении роскоши. — Спасибо, Марта. И... пожалуйста, не называй меня «госпожой». Просто Одри. Девушка вздрогнула, будто я её ударила. — Простите, я не могу. Совет будет недоволен. Она начала ловко расшнуровывать моё странное белое платье, которое я принесла из того мира. Её пальцы были холодными и быстрыми. — Марта, почему здесь так тихо? — спросила я, глядя в окно. Солнце почти коснулось горизонта, окрашивая океан в цвет густого, тревожного золота. — Там, внизу, люди кричали от радости. А здесь... будто всё вымерло. Марта замерла. Ее дыхание на мгновение сбилось, став рваным и прерывистым. — Совет... они очень мудры, госпожа. Они видят то, чего не видим мы. Они защищают нас от Тьмы. Она запнулась и добавила совсем тихо, почти не разжимая губ: — После заката в коридорах не должно быть звуков. Говорят, что ночью тени в Окхейвене становятся слишком длинными. Они... они ищут тех, кто не спит. — Тени? Она быстро отвела глаза, не давая мне возможности расспросить ее подробнее, и жестом пригласила меня к купели. Вода была горячей и пахла так сладко, что у меня закружилась голова. Я погрузилась в нее, надеясь смыть с себя этот липкий, вкрадчивый страх, но тишина замка давила на уши сильнее, чем гул аппаратов ИВЛ. В голове крутились десятки вопросов: Что моя цель? Что мне делать? Кому я могу доверять в этом идеальном мире? И почему Творец ничего не объяснил, бросив меня здесь, как слепого щенка? Я провела рукой по своему телу и похолодела. Моя кожа была безупречной. Идеальной. Бледный шрам на животе после старой операции, след от ожога на запястье, даже крошечная родинка на плече — всё исчезло. Этот мир и его бог не просто исцелили меня. Они стерли мою историю. Мое тело теперь было шедевром, лишенным изъянов, но в этой безупречности я видела подвох. Марта помогла мне выйти, вытерла полотенцем, которое на ощупь казалось мягче облака, и накинула на меня ночное одеяние. Ткань — тончайший, почти прозрачный шелк — струилась по коже, но мне она казалась тяжелой, как кольчуга. — Пейте чай, госпожа. Это настой из цветов Древа. Он поможет вам уснуть без сновидений. Она протянула мне кубок. Напиток был приторно-сладким, с тяжелым медовым послевкусием. Усталость, копившаяся во мне с момента пробуждения под Великим Древом, начинала накатывать тяжелой волной. Марта уложила меня в постель, поправляя одеяло с такой тщательностью, будто пеленала младенца. Перед тем как задуть последнюю свечу, она на секунду задержалась. В ее взгляде, обычно пустом и покорном, вдруг мелькнуло что-то живое — горькая, глубокая жалость. — Спите, Посланница, — выдохнула она, и в этом шепоте мне почудилось предостережение. — Пока ночь ещё не вступила в свои права. Когда она ушла, я осталась лежать в темноте, глядя на золотые звезды, нарисованные на потолке. Они не мигали. Они просто смотрели вниз, холодные и неподвижные. В этом идеальном замке, в этом идеальном мире, я чувствовала себя как насекомое, приколотое булавкой к бархатной подушке в кабинете коллекционера. Я была жива. Я дотронулась кончиками пальцев до шкатулки в надежде почувствовать тепло дома. За дверью послышался тяжёлый шаг потрульных и лязг доспехов. Мир погрузился во тьму.